Терновая земля

Весна в тот год выдалась ранняя, и я решила: пусть Вальдрам увидит, что его маркграфиня не только сжигает, но и умеет принимать гостей. Бал в моём замке должен был стать знаком: я сильна, я богата, у меня есть союзники. А тем, кто ещё сомневался, это повод задуматься, на чьей они стороне. Приглашения разослали за месяц. Лихтенберг прислал племянника, потому что старый граф не рискнул явиться сам, но знак внимания был оценён. Зальцхафен - свою казначею, женщину с острыми глазами и мягкими манерами. Даже барон Готтенфельса, мой враг Готфрид, не забыл, вежливости ради, конечно. Он не приехал. Прислал письмо с извинениями. Я прочитала его и бросила в камин. Розенберг, верный королю, проигнорировал приглашение. Это было ожидаемо. Зал для балов я велела украсить зелёными ветками и полевыми цветами, чтобы пахло летом, чтобы гости забыли о войне хотя бы на одну ночь. Слуги зажгли сотни свечей. Музыканты настраивали лютни. Винные кувшины наполнили лучшим урожаем Зальцхафена. Я надела чёрное платье - своё любимое, с высоким воротником и длинными рукавами. Мех соболя на плечах. Диадема в чёрных волосах, сложенных в тугие жгуты. Жемчуг был мелкий, но настоящий. Моя бабка говорила: "Астрид, в чёрном ты похожа на смерть. А смерть, дитя моё, самое надёжное оружие". Я улыбнулась своему отражению в зеркале. Робин помогала мне одеваться. Она была в тёмно-зелёном платье, с жемчугом у груди, с распущенными пурпурными волосами и двойным невысоким энненом. Я заметила, что она сегодня особенно молчалива. — Ты волнуешься? — спросила я. — За себя? Нет. За то, что кто-нибудь из этих... — она запнулась, подбирая слово, — ...из этих лордов решит, что я слишком хорошо выгляжу для служанки. — Ты не служанка, Робин. Я уже сто раз повторяла. — А они сто раз не слышали. Я не стала спорить. Она была права. Но сегодня я решила - пусть думают. Бал открылся полонезом. Я танцевала с племянником Лихтенберга, молодым человеком с жидкими усиками и нервной улыбкой. Он топтался на месте, боялся наступить мне на ногу и всё время извинялся. Я вежливо улыбалась, но в голове уже решала, как использовать его дядю. Зал был полон. Шуршали платья, звенели бокалы, музыканты играли старую мелодию, ту, что любил мой отец. Я смотрела на гостей и видела не лица, а расстановку сил. Этот - нейтрален, его можно переманить. Этот - продался королю, но боится. Эта - торгует солью, ей нужны только деньги. Игра, всё это была игра в шахматы. Вернфрид приехал за час до начала, и я заметила его сразу, он стоял у окна, светлые волосы собраны в низкий хвостик, камзол тёмно-синий, дорогой, но без вычурности. Он никогда не любил балов. Я подошла к нему, когда оркестр взял паузу. — Ты грустишь, — сказала я. — Я думаю, — ответил он. — О чём? — О том, сколько из этих людей будут с нами завтра, или когда король пришлёт свои войска. — Достаточно, — сказала я. — Или неважно. Главное, что сегодня они здесь. Вернфрид посмотрел на меня долгим взглядом, серые глаза, в которых всегда плескалось что-то, чего я не умела назвать. То ли грусть, то ли укор, сомнение. — Ты не боишься, что когда-нибудь останешься одна? — спросил он. — Нет, — ответила я. — Потому что вы со мной. Он ничего не ответил. Робин стояла у стены, поджав ноги. Она не танцевала, хотя несколько молодых рыцарей пытались её пригласить. Она вежливо отказывалась, улыбаясь своей хитрой улыбкой, от которой у тех подкашивались колени. Я видела, как она смотрит в зал, не на меня, на Вернфрида. Он тоже иногда смотрел на неё. Через весь зал, между головами танцующих, над бокалами и свечами. Их взгляды встречались, и в эти мгновения я чувствовала себя лишней. Не как маркграфиня, а как друг, который стоит между ними. Я не ревновала. Я просто знала: то, что связывает их, сильнее клятв. И это пугало меня. Потому что если придётся выбирать между мной и Вернфридом, Робин выберет не меня. Я заставила себя отвести глаза. Адальберт появился в зале ближе к полуночи, никто даже не видел, как он вошёл, просто вдруг он оказался в углу, у колонны, с бокалом в руке. В своей кожаной маске, с клювом, из которого торчали сухие травинки. Гости шарахались от него, шептались, но он не обращал внимания. Я подошла к нему сама. — Тебе здесь не нравится, зачем же ты пришёл? — сказала я. — Я здесь не для того, чтобы развлекаться, маркграфиня, — ответил он. Голос сквозь маску звучал глухо. — А для чего? — Чтобы напомнить вам, что под этими платьями и камзолами - тела. А тела эти смертны. Я усмехнулась. — Ты мрачнее обычного. — Я трезвее. Это одно и то же. Он не снял маску. Не притронулся к вину. Просто стоял и смотрел на танцующих пустыми глазами через стеклянные отверстия. Я оставила его в покое. В полночь я вышла в сад, чтобы подышать, отдохнуть от улыбок и разговоров. Звёзды висели низко, белые и крупные, как рассыпанный жемчуг. Розы ещё не цвели, но воздух уже пах зеленью и влажной землёй. Вернфрид вышел за мной. Я услышала его шаги за спиной, тяжёлые, уверенные. — Ты хорошая хозяйка, — сказал он. — Я хороший стратег, — поправила я. — И то, и другое, не возражайте, графиня. Он встал рядом, и мы молча смотрели на звёзды. — Робин сегодня молчит, — сказал он после паузы. — Она всегда такая. — Знаю. В его голосе было столько тепла, что у меня закололо что-то в груди. — Ты должен быть осторожен, Вернфрид, — сказала я. — Не все здесь считают, что девушка с пурпурными волосами достойна такого внимания. — А я считаю. Я не стала продолжать. Всё-таки это было бессмысленно. Бал закончился поздно. Гости разъехались, кто в каретах, кто верхом, кто пешком, шатаясь. Слуги тушили свечи, убирали посуду. Зал опустел, и только запах духов и вина ещё висел в воздухе, напоминая о том, что здесь было празднество. Я, Вернфрид и Робин остались одни. — Пойдём, — сказала я. — Нужно поговорить. Они переглянулись, коротко, тревожно. Я повела их в свой кабинет. Там я села за стол, с развернутой на нем картой. Между той ночью, когда Робин принесла письма Герберта, и балом прошло не менее трёх недель. Дорнланд встречал лето - раннее, зелёное, с запахом цветущих лип и молодой травы, которую топтали копыта лошадей. Война не спрашивает календаря. Она приходит и в мае, и в декабре, одинаково равнодушная к цветам и снегу. Я успела отправить трёх гонцов, подписать шесть указов и один раз увидеть во сне отца. Он стоял на пороге замка, в том самом плаще, который был на нём в день его смерти, и молчал. Я проснулась с криком, но никто не услышал, даже моя Робин, которая спала в соседней комнате. Я не звала её, я не звала никого вообще, это слабость, которую никто не должен увидеть. — Астрид, — сказал ландграф, останавливаясь у порога. — Вернфрид, — ответила я. Он ждал. Я знала это, ведь чувствовала его молчание, тяжёлое, как набрякшее перед грозой небо. — Я слышал о Гримвальде, — наконец произнёс он. — Говорят, ты приказала сжечь амбары. — Я приказала уничтожить запасы, чтобы они не достались врагу. — В тех амбарах хранилось зерно для трёх деревень, Астрид. Трёх деревень. Я подняла глаза. — Ты хочешь вести войну на пустой желудок, Вернфрид? Хочешь, чтобы мои солдаты умирали от голода, пока крестьяне Готфрида едят досыта? — Я хочу, чтобы ты не переступала черту, за которую не сможешь вернуться. — Черту? — я откинулась в кресле, рассматривая его. — Её не существует, Вернфрид. Есть только победа или смерть. Он покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, сколько я не видела в нём уже много лет. — Твой отец так не думал. Я замерла. — Не смей, — тихо сказала я. — Не смей говорить о нём. — Он был честным человеком, Астрид. И он проиграл. Ты хочешь выиграть, но какой ценой? Я сжала кулак так, что костяшки хрустнули. — Ценой, которую я готова заплатить. И ты, когда придёт время, тоже заплатишь. Потому что другого пути нет. Вернфрид отвернулся к окну. Лунный свет падал на его лицо, освещая морщинки у глаз, те, что появлялись, когда он щурился или грустил. — Я не о том, — сказал он. — Я о мальчике. О сыне Готфрида. Ты действительно хочешь взять его в заложники? — Хочу. — Ему двенадцать. — Ему двенадцать, — согласилась я. — И он - единственная слабость человека, который собирается меня убить. Ты предлагаешь мне отказаться от козыря? — Я предлагаю тебе остаться человеком. Мы замолчали. Где-то внизу залаяла собака, заржала лошадь, это обычные звуки жизни, которая текла мимо нашего спора, не замечая его. Робин молчала. Она выглядела уставшей, тени под глазами стали темнее, чем три недели назад, но держалась прямо. Робин перевела взгляд на Вернфрида, потом снова на меня. И села в кресло у камина, подобрав ноги. Жест, который я разрешала ей только здесь, в этом кабинете, за закрытыми дверями. — Мы говорим о Готфриде, — сказал Вернфрид, не оборачиваясь. — О его сыне. Робин посмотрела на меня. — Ты хочешь взять мальчика? — спросила она тихо. — Хочу, — ответила я. Она молчала долго. Потом произнесла: — А можно без этого? Есть же другие способы. Я почувствовала, как что-то шевельнулось в груди. Не гнев, нет. Что-то более острое, похожее на предательство. — Ты на чьей стороне, Робин? — спросила я. Голос мой был ровным, но я сама слышала в нём металл. — На вашей, — ответила она. — На вашей, обоих. — На нашей? — я медленно поднялась из-за стола. — Нашей это с кем? С ним? — я кивнула на Вернфрида. — Или со мной? Робин не отвела взгляд. Её карие глаза смотрели прямо на меня, с тем самым выражением, которое я не умела читать. Это был не страх, не вызов, а что-то между. — Кому ты принадлежишь? — спросила я. — Ему или мне? Слова упали в тишину, как камни в воду. Круги пошли во все стороны. Вернфрид резко обернулся. — Астрид, — сказал он. Одно слово, но в нём было и предупреждение, и мольба, и что-то ещё, чему я не хотела давать имя. Робин снова молчала. Её лицо не изменилось, только глаза стали чуть шире, чуть темнее. И в них мелькнуло что-то, отчего мне захотелось взять свои слова обратно. Но я не умела. Я выпрямилась, поправила ворот платья, это выдавало моё волнение, хотя никто из посторонних не знал об этом. Но Вернфрид знал. Робин, наверное, тоже знала. — Мы продолжим завтра, — сказала я ледяным голосом. — Вы оба устали. Они не двинулись с места. — Я не извинюсь, — добавила я тише. Не потому, что не хотела. А потому, что не могла. Слова застревали в горле, превращаясь в колючий ком, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. — Я и не жду, — ответил Вернфрид. Он подошёл к Робин, протянул руку. Она взяла её молча, без благодарности, просто как должное. И они вышли, оставив меня одну. Я опустилась в кресло. В камине весело горели дрова, весна, начало лета, но вечерами всё ещё было прохладно. Огонь бросал тени на стены, на гобелены, на карту Дорнланда, расстеленную на столе. Я смотрела на пламя и думала о том, что сказала. "Кому ты принадлежишь?" Она никому не принадлежит. Ни ему, ни мне. Она свободна. Я сама сделала её свободной, когда вытащила из грязи и поставила рядом с собой. Но страх потерять её - этот страх не знает свободы. Он липкий, как смола, и чёрный, как дёготь. И он заставляет меня говорить такие слова, которые я не должна произносить. Я не извинюсь, я не умею. Но завтра я скажу Робин, что она нужна мне. Не как вещь, а как друг. Если она ещё захочет слушать. Я взяла перо и продолжила писать план. Рука не дрожала, но в груди было пусто. Я сидела одна в этом кабинете, где каждый угол помнил голос моего отца, где его кресло до сих пор стояло у окна, никто не посмел его убрать, никто не посмел сесть в него. Только я иногда смотрела на пустую спинку и думала: что бы он сказал, увидев меня сейчас? — Ты стала жестокой, дочь. — Да, стала. — Ты идёшь по головам и трупам своих людей. — Я иду к цели. — А цель чья? Твоя? Или та, которую я тебе завещал? Я не знала ответа. И это было страшнее любого врага и любого поражения. Я отложила перо, встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, слуги тушили факелы, весенняя ночь опускалась на Вальдрам медленно, неохотно, будто не хотела уступать место вечеру. Где-то смеялись солдаты, где-то плакал ребёнок. Обычная жизнь, которая течёт себе, пока такие, как я, решают, кому умереть, а кому жить. Я думала о них. О троих, моих друзьях, кто оставался со мной, когда другие уходили. Об Адальберте. Он пришёл ко мне два года назад, в разгар лихорадки, которая скосила половину Вальдрама. Я не звала его, он сам явился, в своей кожаной маске, с клювом, полным сухих трав, и сказал: "Я видел чуму. Я видел смерть. Ваша лихорадка - детская игра, маркграфиня. Позвольте остаться." Я позволила. Он лечил моих людей, не спрашивая платы, не требуя благодарности. Он просто делал своё дело. Иногда я ловила на себе его взгляд через стёкла маски, серый, выцветший, как старое небо. В нём не было страха, не было даже уважения. Было только осознание: я видел такое много раз, и ты, маркграфиня, не станешь исключением. Адальберт не верил в мою мечту. Он верил только в боль, которую можно зашить, и в смерть, которую можно отсрочить. И всё равно оставался. Потому что больше ему некуда было идти. Или потому что я платила ему золотом, а он привык к золоту? Я не знала. Я никогд не спрашивала его об этом. О Вернфриде я тоже думала. Мы знали друг друга с детства, когда его отец ещё был жив, когда мой отец строил планы на будущее, а мы бегали по этим коридорам, смеясь и не думая о том, что взросление - это не только право носить меч, но и обязанность убивать. Вернфрид был добрым всегда. Даже когда другие дразнили его за мягкость, даже когда отец говорил ему: "Ты слишком слаб для своего титула." Он не ожесточился, наоборот, он остался тем, кем был, человеком, который видит в каждом человеке душу, а не пешку. И в этом его сила и слабость одновременно. Я любила его. Не как мужчину - как брата, которого у меня никогда не было. И я знала, что рано или поздно моя мечта потребует от него больше, чем он готов отдать. И тогда я выберу мечту. Или нет? Я не знала. Я не хотела знать. О Робин. Она появилась в моей жизни, когда я уже почти перестала верить в людей. Ей было семнадцать, она жила в комнатушке над пекарней, воровала еду, чтобы не умереть с голоду, и смотрела на мир глазами, в которых горел огонь. Не тот, что согревает, а тот, что сжигает дотла. Я увидела этот огонь и сказала себе: "Вот кто мне нужен." Я вытащила её. Дала ей крышу над головой, платье, жемчуг. Научила читать и писать, носить нож и улыбаться так, что враги бледнеют, хотя, наверное, это было просто частью её натуры. Она стала моими глазами и ушами, моей тенью и моей рукой. Но она не стала моей рабыней. Я не хотела рабыню, я хотела друга. И она стала им. Единственным, кто видел меня не только маркграфиней, но и Астрид - женщиной, которая боится темноты, которая плачет во сне и никогда не признаётся в этом вслух. Я спросила её: "Кому ты принадлежишь?" Как я могла это сказать? Я стояла у окна, вцепившись пальцами в каменный подоконник, и смотрела в темное небо. Звёзды горели над Вальдрамом - бледные, робкие, другие яркие, кричащие. Я ценю их. Всех троих. Адальберта - за его правду, которая не знает пощады, и за ту секунду, когда его голос дрогнул, когда он перевязывал раненого Вернфрида. Вернфрида - за его доброту, которая делает его слабым в моих глазах и сильным в чём-то другом, куда я уже не могу войти. Робин - за её преданность, которую я не заслужила, и за её усталый взгляд, в котором я иногда вижу себя такой, какой была когда-то, до этой войны, до крови, до того момента, когда мечта стала важнее людей. Но пойду ли я по их трупам? Если понадобится - да. Я скажу себе: они погибли ради благой цели. Ради Дорнланда. Ради мира, в котором не будет тиранов. Ради детей, которые не увидят того, что видели мы. Но если я скажу это достаточно громко, перестану ли я слышать, как они зовут меня по имени? "Астрид. Астрид, остановись. Астрид, мы же друзья." Я зажмурилась. Ветер шевельнул волосы, чёрные, гладкие, туго уложенные в жгуты. Ни одной выбившейся пряди. Я не позволяла себе даже этого. Мечта. Она была когда-то отцовской - свергнуть короля, восстановить справедливость, дать Вальдрамару свободу, которую у него отняли налогами и поборами. Он умер, не успев. Я подхватила его мечту, как подхватывают знамя в битве, и я понесла её дальше. Но теперь я не знала, где заканчивается его мечта и начинается моя. Моя ли это жажда власти? Моя ли это гордыня? Или я просто не могу остановиться, потому что если я остановлюсь, то увижу, сколько крови на моих руках и сойду с ума? Я не знала. И это незнание жило в груди, под рёбрами, там, где раньше было сердце. Сердце билось. Оно болело, оно плакало по ночам, когда никто не видел. Но утром я надевала диадему, укладывала волосы, натягивала платье и снова становилась маркграфиней. Той, кто не имеет права на сомнения. Той, кто пойдёт по трупам, если это будет нужно. Даже если трупы будут пахнуть цветущими липами и молодым сеном. Даже если они будут звать меня по имени. Я открыла глаза. Звезда упала за горизонтом, слишком быстро, чтобы я успела загадать желание. Внизу, во дворе, кто-то рассмеялся - звонко, по-молодому. Может, слуга, а может, один из солдат. Я вернулась к столу, взяла перо. Рука дрожала. Но я не остановилась.