Единственная привязанность Тома Реддла

             — Дневник, — отрывисто произнёс Том, протягивая руку.       Нагини на секунду замешкалась, прежде чем отдать его. Едва пальцы соскользнули с чёрной обложки, как тяжесть в груди чуть ослабла, но не исчезла до конца.       Том принял вещь с почти неестественным спокойствием и медленно положил её на прикроватную тумбочку, не сводя глаз с Нагини, будто всё ещё пытался разгадать, что именно она почувствовала. Или что успела увидеть.       Нагини наконец подхватила свои часы и чуть отступила назад.       — Ладно. Не буду мешать тебе возвращаться к твоим… Трактатам, — сказала она и повернулась к двери.       Но не успела она дотянуться до ручки, как позади раздался спокойный голос:       — Нет.       Нагини замерла на месте.       Том бросил заклинание — и замок щёлкнул, намертво блокируя дверь.       Нагини с тревогой обернулась. Том по-прежнему неподвижно стоял у кровати.       — «Нет»? — переспросила Нагини, в её голосе прозвучала холодная нотка.       — Ты вошла в мою спальню. Трогала мои книги по тёмным искусствам. Открыла личный дневник. И ты действительно думаешь, что я просто отпущу тебя?       В ровном, будто нарочито бесстрастном голосе Реддла таилась угроза куда более зловещая, чем в самом яростном крике.       По спине Нагини пробежал ледяной холодок.       — И что ты собираешься делать? Убить меня? — бросила она, стараясь сохранять спокойствие.       Вместо слов с губ Тома сорвался едва различимый смешок, а во взгляде заиграл живой интерес.       — Если бы я хотел причинить тебе вред, ты бы уже это поняла, — невозмутимо произнёс Том.       И самое неприятное заключалось в том, что Нагини ему верила.       Он приближался неторопливо, избегая резких движений, точно хищник, преисполненный уверенности, что добыча никуда не сбежит.       — Что ты успела прочесть? — спросил Том.       — Почти ничего, — ответила Нагини.       — А что успела понять?       Она промолчала, подбирая слова. Потому что и сама толком не знала. Понимала лишь одно: с этой вещью что‑то было не так. Что‑то слишком пугающе неправильное.       Наконец Нагини устремила на него взгляд.       — Достаточно, чтобы осознать: этот дневник — не обычный предмет, — проговорила она. Взгляд Тома едва заметно, почти неуловимо изменился, но Нагини успела это заметить.       — Когда я коснулась его… — начала она и запнулась.       Впервые с начала этой сцены в её голосе прозвучала настоящая неуверенность.       — Мне показалось, будто внутри кто‑то есть, — тихо закончила Нагини.       В комнате резко повисла тишина. Том застыл, не шевелясь. И в одну бесконечно короткую секунду Нагини вдруг осознала: она только что произнесла вслух то, о чём лучше было бы никогда не догадываться.       Но уже в следующее мгновение его лицо вновь стало безупречно непроницаемым.       — Любопытно, — произнёс Том.       — И это всё, что ты можешь сказать? — в голосе Нагини слышалось раздражение.       — Что ты намерена делать с этими сведениями? — прямо и с нескрываемой угрозой поинтересовался он.       Нагини тут же осознала: речь идёт уже не просто о дневнике. Том прикидывал, насколько она сама теперь для него опасна.       Нагини медленно скрестила руки на груди.       — Ничего, — твёрдо сказала она.       Том долго не сводил с неё глаз.       — Такой ответ не годится, — наконец произнёс он.       — Почему это? — спросила Нагини.       — Так отвечают трусы и слабаки, когда пытаются уйти от разговора, — спокойно пояснил Реддл.       — А ты сыплешь вопросами так, будто прикидываешь, стоит ли оставлять человека в живых.       На этот раз в взгляде Тома мелькнуло что‑то странное, почти похожее на восхищение. Почти.       Затем Нагини заговорила уже тише, ровнее:       — Я могла бы задать тебе тот же вопрос.       — Какой? — отозвался он.       — Что ты теперь собираешься со мной делать?       В комнате повисла тишина ещё более напряжённая, чем прежде.       Том остановился всего в нескольких шагах от неё.       — Зависит от обстоятельств, — произнёс он.       — От каких? — не отводя взгляда, спросила Нагини.       — От того, станешь ли ты проблемой.       Нагини выдержала его взгляд, не моргнув, хотя сердце колотилось где‑то у самого горла. Он говорил совершенно серьёзно. И всё же… По‑прежнему не причинял ей вреда.       И вдруг в её сознании всё словно встало на свои места: книги, дневник, те взгляды, которыми Том обменивался с ней на уроке, его рассуждения о контроле — всё это сложилось в единую, пугающую картину.       Том Реддл жаждал власти, — не такой, как у прочих, а безграничной, превосходящей любую другую и подавляющей всё вокруг.       — Итак, Нагини. Что ты намерена делать? — спросил он.       Нагини едва заметно дрожала. Всегда уверенная в себе, она сейчас оставалась просто человеком — уязвимой молодой девушкой.       — Я обещаю тебе, что… — начала она.       Том вынул палочку и неторопливо покрутил её между пальцами.       — Я разочарован, Нагини, — произнёс он ровно.       Нагини тут же выхватила свою палочку, готовая дать отпор. Том слегка усмехнулся.       — Экспеллиарм… — выкрикнула Нагини.       — Протего, — спокойно отозвался он.       Заклинание отрикошетило, словно любая её попытка атаковать заранее была обречена на провал. Нагини снова приняла боевую стойку. Но на этот раз бросила заклинание не в Тома, а в дверь.       — Алохомора!       Дверь распахнулась. Нагини рванулась вперёд, но, уже почти выбежав, обернулась к дневнику.       — Акцио!       Дневник взметнулся с тумбочки и скользнул ей в руку. Нагини бросилась к выходу, но Том схватил её за правое плечо и грубо швырнул на пол, затем снова захлопнул дверь.       Палочка Нагини отлетела далеко в сторону. Теперь она была безоружна и полностью в его власти.       Он навёл на неё палочку.       — Том, что ты делаешь?! — выдохнула она.       Том медленно ходил вокруг неё, не опуская палочки.       — Ты сейчас куда менее дерзкая, чем обычно, — едко заметил он.       Теперь Нагини по-настоящему была в панике, убеждённая, что настал её последний миг.       — Я не собираюсь причинять тебе вред, — спокойно произнёс Том. — Просто заставлю забыть об этом небольшом происшествии.       Внезапно тело Нагини изогнулось, послышался хруст костей: она начала трансформироваться. Том наблюдал за этим с неподдельным интересом: перед ним разворачивалось то, чего Реддл ещё никогда не видел.       В глубине души он отметил про себя, что Нагини поступила весьма продуманно: заклинание «забвения» действовало лишь на людей. Если она обратится в змею, чары на неё не подействуют. Но Том твёрдо намеревался удержать её здесь, в человеческом облике или в змеином, до тех пор, пока не сможет наложить нужное заклинание. А способность говорить на змеином языке в любом случае оставляла ситуацию под его полным контролем.       Спустя несколько минут Нагини вновь приняла человеческий облик. Она лежала, распластавшись на полу. Том ещё не знал, что она маледиктус и не властна над своими превращениями.       Том снова небрежно навёл на неё палочку.       — Твой хитроумный план действовал не так уж долго, — заметил он.       — Подожди! — выдохнула Нагини, вскинув вперёд руку, словно пытаясь его остановить.       Том чуть опустил палочку.       И впервые с тех пор, как она переступила порог Хогвартса, Нагини решилась на по-настоящему безрассудный шаг.       — Научи меня, — сказала она твёрдо.       Пребывая в замешательстве, Том слегка нахмурился.       — Что?..       — Продвинутой магии, — пояснила она.       Напряжение между ними сгустилось, стало почти осязаемым, давящим.       — Ты и так изучаешь магию в Хогвартсе, — отозвался Том, явно сбитый с толку.       — Я хочу постичь настоящую магию, — отрезала Нагини. — Не те крохи, что нам дают на уроках.       Том застыл, не скрывая своего недоумения.       — Зачем? — спросил он.       — Есть люди, с которыми я должна свести счёты, — ответила Нагини.       Том снова нахмурился.       — И для этого тебе непременно нужна тёмная магия?       — Они сами её охотно используют, — твёрдо произнесла она.       Реддл едва заметно улыбнулся и шагнул к ней, протягивая руку. Но в этот миг дверь резко распахнулась.       — Том, профессор Дамблдор сказал, что… — начал Эйвери — и тут же замер, широко раскрыв глаза. Несколько слизеринцев, проходивших мимо, тоже застыли, не скрывая изумления.       — Прости, я не знал, что…       — Молчи, Эйвери, — оборвал его Том.       Эйвери тут же прикусил язык.       Нагини поднялась без посторонней помощи. И, воспользовавшись замешательством, метнулась к двери.       — Нагини, — окликнул её Том.       Она остановилась, но не обернулась.       — Если проговоришься — пожалеешь, — прозвучало за её спиной.       Нагини тихо покинула комнату, не проронив ни слова. Она и сама не понимала, как сумела покинуть спальню Тома Реддла, не сорвавшись на бег. В памяти отпечатались лишь собственное прерывистое дыхание, торопливый стук каблуков по холодному камню сырых подземелий и эта давящая, почти невыносимая тяжесть в груди.       Дневник. Проклятый дневник.       Теперь Нагини была абсолютно уверена, что с этой вещью что‑то было глубоко не так. А хуже всего то, что Том понял: она это почувствовала.       Добравшись наконец до девичьей спальни, Нагини резко задёрнула полог своего балдахина и рухнула на кровать. Руки всё ещё слегка подрагивали.       Несколько долгих секунд маледиктус неподвижно лежала, глядя в потолок в потолок.       Она закрыла глаза.       И тут же поняла, что совершила ошибку. Стоило лишь на миг ослабить внимание — и ощущение вернулось мгновенно. Холод дневника, пронзающий кончики пальцев. Чужое присутствие. Словно искалеченное сознание пыталось прорваться сквозь бумагу.       Нагини резко распахнула глаза.       Нет. Это было ненормально.       Как и сам Том.       Впервые с момента их знакомства в груди шевельнулся не просто животный страх, а нечто куда более гнетущее, — осмысленное понимание того, что Нагини незаметно для себя подошла слишком близко к краю бездонной пропасти.       Спустя несколько часов в дверь постучали.       — Кто там? — отозвалась Нагини.       — Староста. Том…       Она открыла дверь, и сердце ёкнуло. «Пришёл извиниться», — мелькнула робкая мысль.       — Да? — спросила она, стараясь не выдать волнения.       — Дамблдор хочет видеть тебя у себя в кабинете, — сдержанным тоном произнёс Том.       Разочарование кольнуло где‑то под рёбрами. Впрочем, удивляться было нечему.       — И что? — так же сдержанно бросила Нагини.       — Незамедлительно, — уточнил он.       — Это всё?       — Всё, — холодно отрезал Том и, не добавив ни слова, развернулся и ушёл.       Кабинет Альбуса Дамблдора оказался куда менее уютным, чем ожидала Нагини. Она и сама не могла бы объяснить, почему. Возможно, оттого что о профессоре вечно говорили как о человеке ярком, чудаковатом и на удивление располагающем к себе. Но когда Нагини, дважды постучав в тёмную деревянную дверь, переступила порог, первое, что она почувствовала, была вовсе не теплота.       Она сразу ощутила на себе оценивающий взгляд.       Кабинет был залит мягким багрянцем заката. Воздух наполняли ароматы старых пергаментов, чернил и сухих трав, а на полках, где теснились груды книг и свитков, медленно вращались какие‑то причудливые приборы.       Дамблдор неподвижно стоял у окна, сложив руки за спиной. Когда он наконец перевёл взгляд на Нагини, у неё тут же возникло до странного ясное осознание, что этот человек замечает куда больше, чем положено.       — Присядь, — тихо произнёс Дамблдор.       Нагини медленно опустилась в кресло напротив стола. Профессор не торопился с разговором. Спокойно вернулся к своему столу и открыл небольшой ларец из тёмного дерева.       — Как прошли твои первые два дня здесь? — поинтересовался он наконец.       — Хорошо… Наверное, — неуверенно ответила Нагини.       Он чуть нахмурился, словно её ответ прозвучал недостаточно искренне.       — Почему вы спрашиваете? — насторожилась она.       — В этой школе у стен есть уши, — спокойно заметил Дамблдор.       Нагини поняла: он намекает на слухи о ней и Томе.       Затем профессор поставил перед Нагини узкий флакон. Внутри него переливалась серебристая, почти прозрачная жидкость.       Нагини ощутила, как к горлу подступил ком тревоги.       — Со мной всё в порядке, — поспешно сказала она.       — О, тебе так кажется, — отозвался Дамблдор всё тем же размеренным тоном. В его голосе не было ни давления, ни приказа, и оттого спорить казалось совершенно бессмысленным.       Наконец он сел напротив неё.       — Твои превращения случаются всё чаще, не так ли? — произнёс Дамблдор, словно зная всё наперёд.       Нагини чуть отвела взгляд, не в силах выдержать его пристального, слишком проницательного взора.       — Они скорее болезненные. Но я неплохо их контролирую… Иногда.       — Это пока.       Повисла напряжённая пауза.       Взгляд профессора оставался поразительно терпеливым, будто он ждал, когда Нагини перестанет лгать.       — Ты попала в Хогвартс при особых обстоятельствах, Нагини. Профессор Диппет согласился принять тебя на определённых условиях.       Она молча смотрела на флакон перед собой.       — Это зелье замедлит превращения.       — «Замедлит».       — Я предпочитаю быть с тобой честным.       Дамблдор сцепил руки перед собой.       — Мы не умеем останавливать проклятие крови навсегда.       Слова полоснули Нагини холодом по груди.       Хотя она и так это знала. Но услышать подтверждение наяву — это совсем другое.       Профессор продолжил мягче:       — Однако мы можем сдерживать некоторые провоцирующие факторы.       — Какие именно?       — Крайние проявления чувств. Затяжной стресс. Гнев. Страх.       Он выдержал короткую паузу. А потом добавил:       — И одиночество.       Тут Нагайна резко вскинула голову.       — Я предпочитаю быть одна.       На лице Дамблдора появилась усталая улыбка.       — Да, — тихо произнёс он. — Так поступают многие, кто боится стать угрозой для окружающих.       Нагини невольно скрючила пальцы, впиваясь ими в колени. Он снова попал в самую точку, — и от этого ей становилось всё неприятнее.       Дамблдор взял со стола исписанный пергамент, похожий на некий документ.       — Преподаватели ознакомлены с особым протоколом, касающимся тебя, — спокойно пояснил он.       — Каким ещё протоколом? — чуть нахмурилась Нагини.       — Если почувствуешь, что приближается трансформация, ты вправе немедленно покинуть любой урок, — без необходимости спрашивать разрешения.       Несколько секунд Нагини молчала, осмысливая услышанное.       — Они… Знают? — наконец тихо спросила она.       — Нет, — тут же ответил Дамблдор. — Им известно лишь, что у тебя магический недуг, требующий некоторых послаблений.       Нагини показалось, как с груди чуть спадает давящая тяжесть. Но лишь чуть‑чуть. Умом она понимала: полностью сбросить этот груз ей не суждено никогда.       — Но ты должна действовать разумно, — продолжил Дамблдор, и взгляд его стал строже. — При первых же признаках трансформации ты обязана немедленно уединиться.       — Я умею с этим справляться, вы же понимаете, — твёрдо сказала Нагини. — Может, и не могу знать наперёд, когда начнётся превращение, не могу выбрать момент… Но когда я становлюсь змеёй, то всё же сохраняю контроль над своими действиями.       Профессор тихо произнёс:       — Твоя мать говорила ровно то же самое.       В кабинете резко стало тихо. У Нагини мгновенно сдавило горло так, что она не могла сделать вдох. Альбус, казалось, пожалел о своих словах в ту же секунду, как они сорвались с языка. Но всё же не отступил:       — Проклятие крови не исчезнет, если ты не решишься взглянуть ему в глаза. Нагини медленно отвела взгляд. Лёгкая судорога пробежала по её челюсти: она едва заметно стиснула зубы.       — Вы все думаете, что я закончу так же, как она, — дрожащим голосом проговорила маледиктус.       Профессор помедлил с ответом, но эта пауза сказала всё за него.       — Я думаю, эта мысль тебя до смерти пугает, — наконец произнёс он.       — Для преподавателя трансфигурации вы на удивление проницательны, — Нагини горько, без тени веселья, усмехнулась.       К её удивлению, Дамблдор едва заметно улыбнулся. Нагини опустила глаза.       — Почему я должна была родиться такой, профессор… — её голос вновь предательски дрогнул, но Нагини тут же подавила эту дрожь.       — Родиться какой? — мягко переспросил он.       — Как… Маледиктус, — выдохнула она.       — «Маледиктус» — слишком резкое, уничижительное слово, Нагини, — поморщился Альбус.       — Но это то, чем я являюсь, — Нагини не повысила голоса, не спорила, — просто констатировала сухой и неотвратимый факт. Её взор скользнул к зеркальной поверхности столешницы, поймав собственное отражение. — Однажды я перестану быть человеком. И это уже нельзя будет изменить.       Дамблдор не стал возражать и утешать пустыми надеждами. Вместо этого он тихо пододвинул к ней флакон.       — Принимай по две капли каждый вечер. Когда средство закончится, приходи снова. Нагини наконец взяла флакон. Серебристая жидкость медленно колыхнулась в свете лампы.       — И по возможности избегай блестящих, самонадеянных юношей, питающих нездоровый интерес к запретному.       Она тут же резко подняла взгляд.       Дамблдор безмятежно разглядывал приборы у неё за спиной, словно сказанная фраза не значила ровным счётом ничего.       Но Нагини сразу поняла, что он говорил о Томе Реддле. Разумеется.       — Вы о Томе? — Она нахмурилась. — Но это же вы велели ему показать мне школу…       — Верно. Том — староста Слизерина, и причина исключительно в этом.       Она кивнула и вышла из кабинета, сжимая флакон в руке.