Хейгон Тирошийский

В 196 году семья Блэкфайров отправилась из Вестероса в славный свободный город Тирош в полном составе, вместе с сыновьями и дочерьми Деймона Блэкфайра, а их несравненная и любящая мать, Роанна, возглавила беглую семью.

Смерть Деймона, любящего отца, мужа и брата, причинила гораздо больший вред, чем сам факт нереализованных притязаний Деймона на Железный Трон. Заклейменные предателями и изгоями, хотя они и могли рассчитывать на лавры своего материнского рода, они тем не менее теперь считались чужаками на своей родине.

Блэкфайры никогда не пользовались королевской благосклонностью, несмотря на все милости короны. Блэкфайры были всего лишь нежелательными, неудобными потомками драконов, чье растущее число сбивало с толку и пугало Дейрона, который сидел на троне и был отнюдь не добрым, а хитрым и высокомерным.

***

— Моего отца предали и обманули с самого начала, — неустанно повторял Хейгон. В его словах не отражалось желания изобразить отца героем, каким он всегда оставался в глазах Хейгона, и действительно, Хейгон был еще очень молод, когда его отец решил выступить против Железного Трона, не ради короны, а ради жизней своих детей и их безбедной жизни, судьбы которых были в руках не столько короля Дейрона, сколько его преданного слуги, которым он в конце концов и стал, — Бриндена Риверса. — Мой отец был ему больше, чем брат, — сказал Хейгон, и в его словах звучала задумчивость, словно Хейгон не помнил, что снова и снова вспоминает одни и те же события, одни и те же вещи из своей жизни, которые уже остались позади. — «Он был его любимым братом», — повторяла мать, вспоминая, насколько они были близки, Деймон и Бринден, неразлучные и воплощающие две грани натуры Тарагриенов: одна — словно воплощение всех устремлений династии, другая — воин во плоти, доблестный и честный, даже к своим злейшим врагам и противникам он относился с честью и должным уважением, — произнес Хейгон вслух. — Вот в чём заключалась его погибель, племянник. — Голос дяди прервал монолог принца, такой резкий, словно стук сотни копыт, приглушенный и острый, но всё же его собственный, и поистине голос его дяди. Если Эйгор и выделял кого-то из своих племянников, то этим племянником был Хейгон, четвёртый сын Деймона и Роанны. — Ты так скоро вернулся, — сказал он, резко запрокинув голову, вытягивая шею, словно корабельный такелаж, искусно управляемый моряками. Да, Хейгон любил смотреть на своего драгоценного дядю вверх ногами. Это казалось ему провокационным и довольно забавным, особенно когда он осмеливался его потревожить. А врывался он совершенно спонтанно. А это означало, что его возвращение было вызвано чем-то катастрофическим. — Как ты смеешь прерывать мои мысли? Ты же знаешь, что мне совсем не нравится, когда ты вот так врываешься и подслушиваешь мои одинокие разговоры. — Хейгон, который ранее отполировал свой меч, меч своего отца, наследие своего отца, которым он владел с почти отеческой легкостью и мастерством, схватил рукоять и повернул ее так, чтобы клинок указывал прямо на Эйгора. — А теперь скажите мне, что сказали уважаемые тирошские бородатые, готовы ли они утвердить меня в качестве архонта? Что еще забавило и нравилось Хейгону, так это внезапная смена гнева на вежливость. Раньше казалось, что он готов надрать задницу дяде за то, что тот пришел раньше и нарушил его одиночество, но здесь он полностью изменил тон, потому что знал, что Эйгор вернулся, выполняя важное задание, задание, которое стоило ему жизни, и если добрый дядя уже здесь, то он либо уже сделал то, что от него требовалось, либо… Мысли Хейгона прервал голос дяди. — Извини, нет, они снова утонули в своих голосованиях. — Эйгор Риверс, Эйгор Горькая Сталь. В Вестеросе его знали как человека, который сначала стоял на стороне Деймона Блэкфайра, а теперь преданно служил его сыну и наследнику, Деймону II Блэкфайру, прозванному Бурым Драконом, но чья верность на самом деле принадлежала другому его сыну, Хейгону, который в настоящее время претендовал на тирошский престол Архонта. — Как ты и просил, я переоделся в твоих любимых тирошских друзей и слуг, даже позволил им покрасить мне волосы в эти тирошские цвета! — Эйгор изо всех сил старался доказать своему любимому племяннику, что сделал все, что мог, даже поступившись своими принципами и, переодевшись в тирошского магната, отправившись к тем самым бородатым тирошцам. Короче говоря, он сделал все с тем безупречным мастерством, которого ожидал и на которое надеялся Хейгон. Внезапно Хейгон вскочил со своего места на обитой бархатом скамье, как он её называл. Хейгон обожал эту показную роскошь, которая ставила его в один ряд с тирошскими обитателями, хотя на самом деле Хейгону всё это было не нужно: ни мягкий бархат, ни комфорт, продиктованный его статусом тирошского лорда, потомка могущественной тирошской семьи. Наконец, всем телом он бросился на дядю, то ли сверля его взглядом вниз головой, то ли, наоборот, даже не взирая. Его подъём был таким грациозным, словно возбуждение змеи. — Почему они снова мне отказали? — В голосе Хейгона слышались гнев, обида и что-то детское, словно весь гнев исчез, сменившись чувством несправедливости, вновь проявленной по отношению к нему, такой болезненной и злорадной, словно судьба хотела преподать ему урок. Но почему? После секундного колебания Эйгор положил руку ему на плечо. Хотя Хейгон был немного выше своего крепкого, похожего на лошадь, дяди, Эйгор все же позволил себе немного выпрямиться, чтобы, догнав племянника, оказать ему такой жест, словно он был тем родителем, которого Хейгон потерял и которого Эйгор пытался загладить вину, потому что теперь Хейгон нуждался в нем Эйгор наконец выдал свой ответ после минутного молчания, и Хейгон не отрывал от него взгляда; эти сиреневые переглядывания, казалось, никогда не закончатся, если только Эйгор не найдет в себе силы сказать правду такой, какая она есть. — Они не хотят тебя, мой дорогой племянник, — сказал Эйгор, сглотнув, но его голос оставался таким же чистым и любящим, но суровым, когда Эйгор заговорил. Хейгон никогда не переспрашивал его. Его дядя никогда не ходил вокруг да около. И если и был человек, который всегда был непреклонен, то это был именно он. — Они ссылаются на твой юный возраст, Хейгон, как на причину, по которой они, несмотря на все свои желания, не могут объявить тебя Архонтом, даже вопреки завещанию твоего деда… Казалось, Эйгор хотел произнести имя того самого деда, отца матери Хейгона, Роанны, но Эйгор, к своему удивлению, забыл имя того тирошца, который холодной весной 184 года выдал свою единственную дочь замуж за Деймона Блэкфайра. — «Туинвитар Мирувор», — сказал Хейгон, приподняв левую бровь и прижав язык к одному из резцов. Это был любимый жест Хейгона, когда он хотел продемонстрировать свои знания или исправить чью-то ошибку. В данном случае его дядя, очевидно, не потрудился вспомнить имя его почтенного деда, не того, кто прославил семь королевств на весь мир своим ожирением и развратом, а другого, отца его матери в Тироше, известного как не кто иной, как выдающийся Архонт Мирувор, последний в своем роде по прямой мужской линии. — Да, это он, — подтвердил Эйгор, слегка склонив свою каштановую голову. Он уже начал задыхаться, но продолжал говорить, и следующие его слова были: «Но знаешь, Хейгон, причина совсем другая, позволь мне рассказать тебе об этом». — Ты снова пытаешься вбить клин между мной и моим старшим братом, — подумал Хейгон, глядя на этого засранца, провалившего свою миссию. — Если вы хотите сказать, что меня отвергают только потому, что есть другой претендент, мой старший брат, Деймон II, бурый дракон, король андалов, ройнаров и Первых Людей, истинный обладатель Железного Трона по праву рождения, то я спешу заметить. Нет, дядя Эйгор, вы, возможно, забыли об этом, но мой дед на смертном одре подтвердил брачный договор, заключенный между моими родителями, и в нем содержались слова о том, что обладатель Железного Трона не может быть одновременно и Архонтом Тироша. — Твой брат — это серьёзная проблема, Хейгон. Я готов признать это со всей ответственностью и присущей мне честностью. — продолжил Эйгор, не скрывая своего презрения к бурому дракону, нынешнему обладателю прав на Железный Трон от Блэкфайров. Было много причин, по которым Эйгор открыто ненавидел Деймона II, предпочитая ему Хейгона. Он даже считал себя архитектором всей миссии Блэкфайров и восторженно разговаривал с Хейгоном, восхищаясь им так же, как когда-то цеплялся за его отца. — Но он не является причиной этих бед. Кира, тирошская жена принца Валарра, и её родители делают всё, чтобы ты никогда не стал Архонтом, и поверь мне, — сказал Эйгор, словно пытаясь убедить Хейгона в надвигающейся опасности, — они сделают всё, чтобы обеспечить твою гибель, служа интересам Дейрона. Недаром Бринден рекомендовал этот брак Железному Трону. Хейгон перебил его. «Да, я знаю, кто такой Бринден Риверс, наш названый дядя, — сказал Хейгон в третьем лице. — У него тысяча и один глаз, и мы уже почувствовали его прикосновение, прикосновение смерти». Резкий голос Эйгора эхом разносился в воздухе, в нем чувствовалось замешательство и страшное желание отомстить тем, кто посмел причинить вред его племяннику. — Что ты сказал? — Эйгор уже схватил меч и собирался выйти наружу, чтобы затрубить в рог. Бринден и его сообщники направились прямо сюда, в Тирош. Они нашли их, хотя Эйгор знал, что Бринден долгое время наблюдал за ним из тени. Кто знал его лучше, чем он? — Успокойся, дядя, я просто говорю, чтобы обозначить наше плачевное положение, — поспешил успокоить его Хейгон. — Ни Бриндена, ни его шпионов здесь не было, а если бы они и были, мои верные друзья из Тироша уже доложили бы, и я нанёс бы им почётный визит. — Я знаю, что Бринден желает смерти мне, моим братьям и сёстрам, и только мою мать он удостоил жалости, потому что не считает её угрозой своим планам, и всё напрасно. Хейгон наконец прервал их близость, отступив куда-то к краю комнаты. Он даже не заметил, что на улице стемнело; солнечные лучи еще были видны, но в этом озерном регионе, единственном сохранившемся на спорных землях и защищенном холмами, день был несколько короче, и, по-видимому, пока Эйгор мчался на полной скорости из прибрежных зарослей Тирошийской земли, уже стемнело. Поэтому Хейгон ничуть не удивился ежедневным переменам, которые их постигли. Он любил ночь не меньше, чем день, поскольку он часто позволял себе тренироваться и гулять ночью, а военные маневры в качестве капитана речного парусного флота и выдающегося мастера военно-морских дел также проходили на закате. — Мама уже поправилась, ей лучше, — сказал Хейгон, положив руки на подоконник и глядя куда-то вдаль. — Как ты знаешь, она болела последний месяц и совсем не покидала свое имение, но не переставала принимать гостей и делать все, чтобы мои жалобы наконец-то были услышаны. Хейгон повернулся к нему с улыбкой в ​​уголках губ. — Она поддерживает меня, Эйгор, и вот кого Бриндену следует бояться больше всего — женщину, у которой он отнял мужа. — Хейгон склонил голову и, словно говоря в никуда, произнес: — Они любили друг друга больше жизни, а теперь ее жизнь для него — не что иное, как месть. — О, я обязательно навещу её. Почему она мне ничего не сказала? — Эйгор, казалось, подскочил на месте и захотел обнять Хейгона. Да, день был трудным и полным гневных новостей, но известие о выздоровлении Роанны невероятно обрадовало его. В изгнании Эйгор и Роанна сблизились, и хотя их близость была не более чем братской благодарностью, Эйгор любил Роанну больше, чем невестку, и никогда не осмеливался признаться в этом, даже глядя себе в глаза. Певцы в семи королевствах щебетали о его безответной любви к Шире, но даже если эта девушка была ему привлекательна, Эйгор навсегда отказался от этой симпатии, узнав о её связи с кровавым вороном, и Роанна была для него больше, чем другом, хотя она никогда не давала ему повода думать иначе. — Никто не должен об этом знать, даже ты, но я решил скрасить твои дни и вернуть твоей работе утраченный смысл. В конце концов, ты же решил, что мы сдаёмся, не так ли? — Слова Хейгона прозвучали как горькая сталь, одновременно упрекая дядю и придавая ему сил. — Она продолжит притворяться тяжело больной, чтобы наши враги среди тирошской элиты не обратили на неё своё внимание. Я не хочу, чтобы матушка стала их мишенью. Меня там нет, но Эйнис с ней, и братья Райнульф и Гильберт Рейны, которые когда-то поклялись умереть за моего отца, охраняют её покой. — Как ты и скажешь, — наконец закончил кланяться Эйгор, — тогда я не буду беспокоить её визитами и тому подобным, если ты этого не хочешь и если она этого не хочет. И мой долг — быть рядом с тобой… — а также рядом с моим старшим братом, — поправил его Хейгон, — хватит этой вражды. Мой брат тоже нуждается в тебе, даже если он отворачивается от тебя и пренебрегает твоими советами. Наконец-то пойми, почему он так к тебе относится. — Я люблю его, но он неисправим, и если ты намерен и дальше оставаться ему верным во всём, фамилия твоего отца иссякнет, — утверждал Эйгор, скрестив руки и тяжело дыша, словно испытывая чувство вины перед своим братом, Деймоном, чьего сына он попирал, стоя перед братом. Но Эйгор говорил это не из злобы, а из опасения, что бурый дракон просто недостоин и некомпетентен как король, даже такой бессильный, чьё положение обременено изгнанием. — Не потому, что мой брат-мечтатель предпочитает чисто выбритых браавосцев компании пышногрудых, мокрых лисениек? — усмехнулся Хейгон, словно давно поняв природу беспокойства своего опытного дяди, столь же озлобленного и неумолимого, как кузницы его родных Бракенских пещер. — Он не забрал девственность девчушки, посланную ему твоей... вашей матерью, волантинской девы, а потом опозорил меня в борделе, когда я взял его туда с собой, чтобы он наконец доказал мне свою мужественность, — подтвердил Эйгор слова Хейгона, сжимая кулак и покрываясь потом и слезами разочарования. — Бурый дракон не годится ни в короли, ни в предводители. Это была последняя капля, подумал Хейгон. Сколько раз Хейгон позволял своему дяде так грубо обращаться со старшим братом, их королем и наследником Короля, Что Носит Меч? Да, сновидец не был идеальным, но он был его братом и его королем, хотел этого Эйгор или нет. Хейгон резко дернул мечом Блэкфайр и врезался в дядю. Эйгору чудом удалось вытащить оружие, чтобы парировать удар и отразить его с лязгом, так что Хейгон потерял равновесие и отскочил назад. Они обменялись гневными взглядами. — Ты чуть меня не порезал! — крикнул Эйгор, готовый в ответ врезаться в него и преподать племяннику урок, но он знал, что если дуэль состоится, Эйгор даже не подумает о ней. Он не думал о том, чтобы соревноваться с Деймоном, своим братом, и никогда не думал о том, чтобы соревноваться с Хейгоном, обладающим врожденной хитростью. И Хейгон, и Эйгор задавались вопросом, почему Деймон Блэкфайр проиграл, и если мы проигнорируем все очевидные моменты, такие как двойная игра некоторых из тех, кто присягнул Деймону Блэкфайру, и очевидную силу, стоявшую за королем Дейроном Лжерожденным в лице его дорнийских и арринских приспешников, то Деймон также проиграл потому, что был рыцарем, поистине великодушным человеком, чья щедрость не ограничивалась горсткой верных ему людей, в которых он мог быть уверен до конца своих дней или семьей. Деймон всегда шел навстречу врагу, и если дело доходило от слов к оружию, он встречал своих противников со всей присущей ему красотой великолепного человека, чья натура была целиком сформирована обычаями Вестероса. Хотя он был валирийцем, его, тем не менее, любили андалы, семиконечная церковь, и, как их лорды называли подданных семи королевств, «толпа города и деревни». — Вот почему они его убили, — Хейгон был убежден, что его отец умер не потому, что Бринден со своими вороньими зубами прибыл вовремя, — вовсе нет. — Но тебя там не было, откуда ты мог знать? — повторял внутренний голос сомнения и замешательства, заставляя себя доказать обратное. — Да, меня там не было, но он умер, потому что доброта затмила его разум. — В тот роковой день Деймон Блэкфайр спешился, чтобы помочь своему врагу, который еще вчера угрожал «насадить голову этого ублюдка на пику», и это стоило Деймону жизни. Прошло достаточно времени, чтобы Бринден и его лучники захватили вершину и направили свои хладнокровные, не что иное, как магические выстрелы в спину Деймона и его первенцев-близнецов, Эйгона и Эймона. И Эйгор, и окружающие его люди знали, что Хейгон был совсем не таким. Несмотря на сходство с отцом как внешностью, так и характером — хотя старейшие члены лагеря Блэкфайров отмечали — внешность Хейгона больше походила на внешность его деда, Эйгона Недостойного, чем на отца. Хотя мало кто помнил Эйгона IV и был свидетелем его правления, и ещё меньше людей видели короля Эйгона до того, как он раздулся и изменился до неузнаваемости, — Хейгон был подобием своего отца, но лишь отчасти; в конце концов, он не был его отцом. — Вот почему ты мой любимчик, — гордо прошептал Эйгор, пряча меч в ножны. Он поклонился и, оставив племянника, вопросительно посмотрел на него. — Не сдавайся, дядя, — Хейгон отложил меч Блэкфайр в сторону. Меч был настолько громоздким, что носить его в ножнах было неудобно, поэтому Хейгон предпочитал просто держать его поближе, чтобы всегда иметь к нему доступ. — Я отвергаю любые твои предложения относительно каких-либо репрессий против моих тирошских соотечественников. Никто не должен умереть, и мы будем добиваться моего избрания в соответствии с традициями Вольных Городов. — Это звучало как королевский приказ, хотя всего несколько мгновений назад Хейгон был готов разорвать Эйгора на куски за его желание увенчать Хейгона братской короной. — Регентство Тироша, несомненно, закончится, и поверьте мне, это произойдет с восстановлением прав моей матери и ее семьи. — Попрощавшись со своим дядей, который, вероятно, занялся собственным делом и обычно усердно трудился, набирая в ряды Блэкфайров самых разных дельцов, как крупных, так и мелких, — Хейгон намеревался перевести дух и подумать о том, что ждет его в будущем.

***

Дядя, несомненно, был прав, утверждая, что его брат не был достоин быть королем в том смысле, в каком обычно понимается королевская власть, что он был совершенно неспособен обращаться с оружием их отца и поспешил избавиться от него при первой же возможности. Действительно, не было ничего странного в том, что меч носил не старший сын и наследник, а Хейгон. Когда Хейгону исполнилось 14, а Деймону — 15, разница в возрасте составляла всего год. Деймон, который ранее одолжил Блэкфайр Хейгону, объявил, что отныне Хейгон будет его мечом и щитом. Он сам возьмёт в руки перо и напишет во все уголки мира, чтобы рассказать людям о стремлениях Блэкфайров. Нельзя сказать, что усилия бурого дракона принесли какие-либо плоды; Блэкфайры по-прежнему игнорировались и воспринимались как второстепенная семья, цепляющаяся за последние остатки своей драконьей крови и лишенная признания даже в Тироше, хотя было множество семей, как знатных, так и незнатных, которые любили Блэкфайров. Хейгон взялся за кефаль. Больше всего он любил морепродукты и всегда предпочитал их мясу — интересная черта, унаследованная от матери, которая тоже питала особую любовь к различным видам морепродуктов, специй и деликатесов. Сегодня рыба была соленой. Хейгон заметил, что, видимо, переборщил и испортил рыбу, но длительное пребывание в прохладном помещении высушило ее, и соль впиталась, так что вкус уже не так сильно отравлял. «В любом случае, — решил Хейгон, поправляя свои серебряные волосы рукой, не испачканной рыбьим жиром, — я не буду противостоять своему брату и никогда не брошу ему вызов в сложившихся обстоятельствах. Он нуждается во мне, и я помогу». Бурый дракон был плох в турнирах и во всем, что любил Хейгон и их дядя, Эйгор Риверс, но именно Деймон-младший обладал чертой, которая редко встречалась в их семье: способностью видеть драконьи сны. Хейгон уже несколько раз защищал честь своего брата с мечом в руке, будучи тем, кто в полную силу встал на защиту своего короля, и хотя этот король ничем не правил, обладание Тирошем стало шагом к тому, чтобы притязания их семьи наконец-то могли осуществиться, хотя бы немного. Если брат так и не создаст семью, даже ради долга, который лежит на нём как на главе семьи, пусть Хейгон официально исправит и это, и ничто не помешает ему стать наследником Деймона, которым он сейчас и является. Если жизнь Хейгона оборвётся раньше, то его дети также поддержат своего короля. По крайней мере, эти убеждения пока сдерживают его.