Хейгон Тирошийский

Возможно, если бы в известном мире существовали другие земли, способные соперничать с валирийским наследием Элирии, они бы тоже проиграли. И хотя в мире существует множество культур, народов и мест, которые в той или иной степени можно назвать валирийскими, Элирия поистине является самой великолепной из них. Славный город Лис, почтенная тирошская элита валирийского происхождения и разрозненные валирийские города-государства, управляемые из Волантиса древней кровью чистейших валирийцев низкого происхождения, чьи предки, будучи писцами и мэрами, расширяли валирийское государство. Все они, конечно, не могли сравниться с наследием Элирии, управляемой семьями Белейрис и Матаерион. Катастрофа, постигшая Валирию, почти полностью уничтожила самоуправляющееся валирийское государство и повергла оставшихся всадников драконов в ужасное состояние. Фактически, они были обречены и погибли вскоре после катастрофы, но не все из них; Белейрисы и Матаерионы, тесно связанные между собой, чьи узы тревожили оставшихся всадников драконов в самый роковой час, оказались далеко от эпицентра событий, вина за которые возлагается либо на силы природы, либо на одного из врагов древней Валирии. Действительно, эти два драконьих дома, Белейрис и Матаерион, вызывали беспокойство у других драконьих владык. Таргариены бежали, и их отношения стали опасно близкими. Древние валирийские законы запрещали драконьим семьям вступать в брак друг с другом. Вся их жизнь основывалась на принципе сорока семей, никогда больше и никогда меньше. Они практиковали инцест внутри семей, чтобы предотвратить контакт своей крови с кровью другого дома, тем самым поддерживая баланс сил. Когда возникали союзы и заговоры, когда дома объединялись и устанавливали монопольные обязательства, подобные вещи предотвращались древними законами. Дома, осмелившиеся порвать с традициями и заключать династические помолвки, сталкивались с гневом других семей и, как это случалось в прошлом, либо разрушались, либо их младшие сыновья или дочери считались обязанными исполнять семейные дела, а виновные изгонялись в валирийские колонии или, в редких случаях, казнились на месте. — В конце концов, то же самое было и с семьей Айканаро, которая вела свою родословную от незаконного союза Таргариена и Белейрис примерно за столетие до Гибели, — пробормотала Эйлора, словно мыча, свесив ноги с мягко выглаженной кровати, уже изрядно помятой от кувырков. — Госпожа, вы так увлечены историей своего дома и своего народа, что каждый раз, когда я оказываюсь внутри вас, вы начинаете петь эту песню, — ответил голос мужчины, который, казалось, приближался к концу, готовый излить свое семя в девицу-дракона. — Вытащи его быстро, — приказала валирийка с молочными волосами, словно струящееся женское молоко, волнистыми, как волны, нежно покачивающиеся на поверхности моря, — вытащи его, — она сидела на нем, и его изогнутый, кривой член был внутри нее до самого верха, так что она не могла выскользнуть сама, да и, честно говоря, не хотела. Вся вспотевшая и мокрая, она впервые не сопротивлялась, когда раб попросил ее попробовать в позе гордой наездницы. Эйлора была потрясающе красивой девушкой с широкими бедрами и узкой талией — качествами, которые высоко ценятся за деторождение, и бордели по всему миру полны таких юных красавиц, а работорговцы из Гискара готовы были бы растерзать друг друга, лишь бы заполучить такую ​​красавицу, как она. Но она определенно не была рабыней, о чем свидетельствуют ее превосходные аристократические черты: длинный орлиный нос и идеальная, пышная грудь, похожая на сливы, чья первозданная красота сохранится даже в старости. Она была чуть выше пяти с половиной футов ростом, стройного телосложения и казалась такой лёгкой в ​​движениях; когда она двигалась, это было почти бесшумно и с таким очарованием, что стоящие рядом мужчины замирали; возможно, ещё и потому, что она предпочитала обнажать одну или две груди, чтобы окружающие её знатные и незнатные мужчины всегда не сводили с неё глаз, и Эйлоре нравилось это ощущение недоступности; если мужчина мог заполучить её, то только с её разрешения. — Моя госпожа, я бы очень хотел, но сейчас у меня нет сил, — Лорителло, ройнар, которому, возможно, было чуть больше пятнадцати лет, был ещё мальчиком, когда прибыл в земли Сейринара в Волон Терисе. Как и многие ройнары, продолжавшие жить на берегах Ройны в изолированных небольших племенах, он был захвачен и привезён в качестве домашнего раба для выполнения различных работ, но вскоре очень сблизился с валирийской госпожой, внучкой лорда Элдарона. — Черт тебя возьми, я не могу от тебя забеременеть! — Эйлора посмотрела на него с такой яростью. Он вот-вот кончит ей внутрь, и что же тогда произойдет? Эйлора верила во многих богов и знала о них, и у каждого было свое отношение к зачатию новой жизни. Многие при дворе почитали Плачущую Госпожу, и говорили, что Госпожа оплакивала всех тех нерожденных детей, от которых обычно избавлялись в лисенских борделях, и что извержение семени, а затем его удаление, было настолько обычным делом, что богиня содрогалась за всех своих нерожденных детей. Для Эйлоры это казалось всего лишь легендой, и она понимала, что Плачущая Госпожа рыдала не по этой причине. Но как же слуги Владыки Света? Их было так много в Элирии. Когда она, её дед и вся её свита переехали на этот остров в Заливе Рабов, многие последователи Светоносца поспешили вместе с ними, преследуемые триархами Волантиса. Они сурово осуждали прерывание беременности. В глазах р'глорианцев каждая рождённая душа уже является борцом против Иного и его тёмных сил, даже находясь в утробе матери. — Ну же, вытащи свой член! — сказала Эйлора, уже начиная кричать. Она еще не закричала, но ее шепот стал громче, а властный тон сменился на яростный, словно она собиралась извергнуть на него огонь. — О да, конечно, я его вытащу, но зачем мне это делать, если ты так плотно прижалась? Позволь мне тебя трахнуть, сука. — Парень стал таким дерзким, что забыл обо всех приличиях и обращался с ней так, будто это он взял её к себе в шлюхи, а не Эйлора, которая пожалела его и впустила в свою щель. — Что ты... — Эйлора изо всех сил схватила его за нос и стиснула белоснежные зубы, словно хотела разорвать этот курносый конфуз. Раб громко кричал по всей комнате, так что ночь, которая до этого была тихой и спокойной, тут же нарушилась шелестом колыхающихся снаружи листьев и беспокойными птицами, одна из которых, как оказалось, была молодым вороном, влетела в комнату, ударяясь о тяжелые обсидиановые, угольно-черные стены, из которых был сотворен дворец. — Боже, как больно! — Как только Эйлора впилась зубами ему в нос, он тут же начал извиваться и быстро отстранился, вытащив свой пенис и вырвавшись из ее хватки. Затем он бросился к краю комнаты, случайно споткнулся и упал, его эрегированный пенис болтался, и наконец, из него хлынула сперма, так много, что она растеклась по ковру, и на том месте, где он сидел, покачиваясь, появилась едва заметная лужица. — Зачем ты так со мной поступаешь? Я сделал то, что ты хотела! — Ройнарский юноша выглядел испуганным и неустанно потирал свой покрасневший, распухший нос, где в свете камина были видны следы зубов Эйлоры. — Ты велела мне войти в тебя, — повторил он, уже собираясь встать. — Сиди, — громко приказала ему разъяренная госпожа. Эйлора поднялась со своей великолепной двуспальной кровати. Несмотря на простор, она предпочитала спать одна, всегда у большого открытого окна, занавешенного полупрозрачной шторой, чтобы морской бриз касался каждой части её тела. Она потянулась к графину, зачерпнула вино тёмное, как кровь разгорячённого дотракийца, в чашу, имеющую форму змеи с хвостом. Сладкое и слегка кисловатое, вино она поднесла ко рту и наполнила. Она медленно запила и, наконец, допила, облизывая края губ, чтобы оставить небольшие кроваво-красные следы. Ее взгляд невольно упал на картину с изображением матери и отца, висящую в ее комнате, возможно, единственную картину в ее покоях. Ее мать звали Мириэль, а отца — Майрон, и они были братом и сестрой. Это, пожалуй, был первый брак в их семье, насколько она помнила, между братом и сестрой, и он состоялся не столько по любви, сколько по настоянию ее деда, который обручал своих детей по древнему закону, а также потому, что других подходящих кандидатов не осталось. Ее семья поссорилась со старой волантийской родословной, и кандидаты из Лиса казались ее деду слишком низкородными. Мама и папа давно умерли, она была их единственной дочерью, хотя в семейном склепе в Волон Терисе, насколько она помнила, была могила безымянного мальчика, возможно, ее брата, похороненного там вскоре после рождения. Ребенок прожил слишком недолго, возможно, он в конце концов стал бы мужем Эйлоры. Теперь она не знала, что делать; ей было стыдно перед лицами родителей, хотя это была всего лишь картина, написанная на уже потрескавшемся холсте. Скорее всего, художник не очень преуспел. Лица родителей были такими естественными и словно живыми. Эйлоры на картине не было, но бросалось в глаза то, что её мать изображена беременной, и Эйлора сочла эту деталь очень предусмотрительной. Её семья изо всех сил пыталась продолжить свой род. — Да, я же тебе сказала переспать со мной, — продолжила Эйлора после короткой паузы, когда осталась наедине со своими мыслями. — Но не для того, чтобы ты отравил мою утробу своим мерзким семенем, — слова девы прозвучали как невидимый, скрежещущий кинжал, пронзающий каждую клетку дрожащего и растерянного молодого человека. — Тогда скажи мне, и я уйду, госпожа, — заключил он, словно отвергнутый. Да, этот юноша чувствовал себя не на своем месте, и это еще мягко сказано. Возможно, он забыл, кто он такой, и сделал что-то неподобающее, и да, — говорил он себе, — я хотел кончить в нее. — О, дорогой, нет, я не отпущу тебя. Ты мне нужен, я нужна тебе... — накинув шелковое одеяло, едва прикрывавшее ее гениталии, которым она укрывалась в те ночи, когда теплый ветер особенно сильно бушевал и нарушал ее личное пространство, она поднялась на ноги и направилась к нему, отложив бокал в сторону. — Вы меня любите, госпожа? — пробормотал юноша, поднимая голову и глядя на нее с таким жалобным тоном, словно вот-вот взмолится о пощаде. Было абсурдно, какую любовь он проявлял, даже не осознавая этого. Она явно не любила его так, как женщина любит мужчину, и он, вероятно, вызывал у нее отвращение, а этот жест доброты, проявленный к нему, был всего лишь попыткой угодить себе, а ройнарский раб был лишь средством. — Конечно, дорогой, иначе я бы не просила тебя трахнуть меня — Эйлора уже стояла рядом с ним, выпрямившись и такая очаровательная, а он, сидя на полу, мог видеть сквозь этот плащ ее половые губы, которые были еще влажными и такими нежными. — А теперь скажи мне, ты меня любишь? — Она наклонилась к нему и нежно поцеловала его в лоб, а затем начала ласкать губами каждую часть его влажного лица, и страх, казалось, исчез с лица молодого человека. Это было так странно и неприятно; молодой человек не до конца понимал, что пыталась сказать его божественная госпожа. Лорителло, раб-мальчик из Ройнара со светло-коричневой кожей, волнистыми волосами, светлыми, как орех, был невысокого роста и имел посаженные глаза. Тем не менее, он обладал впечатляюще большим пенисом для своего возраста и телосложения, и Эйлора действительно наслаждалась им, пока он был внутри неё. — Я люблю тебя, нет никого ближе мне, чем ты, прошу тебя не оставлять меня, не лишать меня своей поддержки, ты мне нужна, — он уткнулся лицом ей в плечи и разрыдался. Его пенис давно уже ослабел и был не таким напряженным, как раньше, что заметила Эйлора. В комнате стало совсем темно, потому что камин, который до этого согревал и наполнял светом покои госпожи, уже догорал, а поленья в нем полностью почернели. В этой полутьме они были одни и могли наслаждаться обществом друг друга. От молодого человека было очень жарко, от него буквально исходил жар, и, прислонившись к девушке, он позволил ей почувствовать биение своего сердца, такое частое и звонкое. Вероятно, даже если бы он обострил зрение, он не смог бы заметить, как из своей неуклюжей накидки Эйлора вытащила заточенный кинжал, такой вогнутый, словно миниатюрный аракх. Она держала этот клинок правой рукой, а левой коснулась его пениса, проведя сначала по яичкам, а затем по самому пенису, коснувшись головки ногтем, так что мужчина вскрикнул. — Госпожа, чего вы хотите? — Он отстранился от нее, не понимая, неправильно истолковав эти объятия, вернее, его нытье, потому что, хотя он и ожидал, что она сблизится, этого не произошло, и ее руки так и не обхватили его шею или спину, она не обняла его, к его огорчению. В одно мгновение всё изменилось. Рука Эйлоры, которой она сжимала кинжал, дёрнулась к нему. Она продолжала так сильно сжимать его пенис, что ему уже хотелось оттолкнуть её, и ему лучше было это сделать, потому что тут же его тело пронзила ужасная боль в паху, и крик, смешанный с плачем, наполнил кромешную тьму комнаты. Там, где у молодого человека был огромный пенис, теперь виднелись мягкие ткани, и тут же хлынул поток крови, смешавшись со спермой, которая уже высыхала на полу. Громкий и протяжный крик стих, когда силы покинули молодого человека, и он не мог произнести ни слова, лишь оглядываясь по сторонам, глядя на то место, где раньше был его пенис, прежде чем его лишили даже этого. Тем временем Эйлора, не колеблясь, подошла к камину и поднесла свой миниатюрный аракх к угасающему огню, чтобы накалить лезвие. В конце концов, она не хотела, чтобы ее заботливый раб умер от кровопотери. Она беспокоилась о нем и, к своему удивлению, собиралась объяснить причины своих действий. На ее лице не было никаких эмоций; казалось, оно застыло или окаменело, хотя в тот момент в ее душе разразилась буря. — Ты предал меня, признай это, — наконец нарушила молчание Эйлора ясным голосом. Нет, это было не молчание, потому что раб корчился и страдал в луже собственных выделений. Он больше не кричал, его крики превратились в непрекращающееся хрипение, и казалось, он изо всех сил цеплялся за жизнь. — Я присматривала за тобой, заботилась о тебе, не давала дедушке выпороть тебя за твои бесконечные проступки, — продолжила она, обращаясь к рабу. Она не ожидала ответа; в принципе, конечно, теперь он ненавидит ее всем сердцем и, вероятно, проклинает ее настолько, насколько позволяет ситуация, в которую она его поставила на грань жизни и смерти. — Ты решил, что можешь заставить меня родить ребенка, и моя решимость не прерывать жизнь в утробе заставит меня родить этого ублюдка, верно, Лорителло? — Она оглянулась на него, затем вытащила кинжал из жаровни и наконец приставила лезвие к его окровавленной паховой области; она бросила отрубленный пенис раба на пол. Боль была адской, подумала Эйлора, и оказалась права. Мальчик согнулся, затем выпрямился, извиваясь, и на его лице на мгновение появилось гневное выражение, которое затем сменилось невнятной агонией. Если бы он мог кричать, он, вероятно, закричал бы так громко, что его вопли заставили бы всех немногочисленных гостей этого дворца бежать, но нет, уже стемнело, и уединенность покоев Эйлоры сыграла им на руку, как и удивительно тихое поведение кастрированного раба. — У тебя даже имени не было, ты его не помнил, потому что был вынужден забыть всё о своём прошлом, а я дал тебе имя одного из тех ройнарских принцев, которые убили моих предков в бурных водах Ройны. Ты помнишь это? — Эйлора говорил с ним со смесью гнева и обиды, словно пытаясь вызвать у него чувство вины за содеянное. Из последних сил раб бросился на нее с такой силой, что сбил с ног на холодный пол, на ту часть, которая не была скрыта ковром. Эйлора совсем не ожидала этого от него, находящегося в полубессознательном состоянии. Этот юноша был действительно очень сильным. Бледный и тяжело дышащий, он обхватил ее шею руками и начал душить, но его хватка была настолько слабой, что Эйлора легко освободилась и слегка оттолкнула его назад, чтобы он не упал, но он упал сам. — Дурак, ты предал мое доверие, и теперь будешь мне верен, лишившись своего достоинства. Ты не оправдал ни его присутствия, ни его размеров, которые мне нравились. — Эйлора покачала головой, и ее растрепанные волосы вернулись на место. Она посмотрела на его тело так, словно хотела ударить его, но тут же поняла, что он едва дышит и вот-вот попрощается с жизнью, и она не хотела, чтобы он умирал. Раздвинув его сгорбленное тело так, чтобы ноги и руки были раскинуты в стороны, она схватила его за руки и потащила к своей кровати, чтобы уложить его там и не дать ему умереть. Ей казалось, что было бы неплохо позвать кого-нибудь, но она тут же отбросила эти мысли. Никто не должен знать, что произошло в этих покоях. Конечно, Эйлора уже не была девственницей, и ройнарский юноша не тот, кто разорвал её девственную плеву, но она всё ещё хотела, чтобы он был рядом с ней, и не позволила бы ему умереть где-нибудь ещё, и она знала, что её дед и его советники, а также клирики, немедленно бросятся избавляться от этого раба. Ее груди трепетали, расходясь друг от друга, когда она несла тело. Наконец, уложив раба, она схватила остатки вина из графина и вылила немного на рану, что тут же привело молодого человека в чувство. Он поморщился и стиснул зубы, но не издал ни звука. Затем Эйлора перевязала ему пах тем же одеялом, которым только что пыталась прикрыть свою обнаженную грудь, и вылила остатки напитка на туго перевязанную ткань. Видя, что он не желает приходить в себя и постоянно засыпает, Эйлора решила, что не должна позволять ему засыпать. Этот раб принадлежал ей, как и всегда, и всегда будет принадлежать ей, и урок, который она ему преподала, должен навсегда связать его с ней. — Я верну тебя к жизни! — воскликнула валирийка тихим шепотом и опустила руку к своим гениталиям, все еще влажным и странно пахнущим. Она засунула два пальца во влагалище и, собрав пальцами едкую слизь, поднесла ее ко рту и носу своего раба, и он тут же открыл глаза. Молодой человек посмотрел на нее глазами, полными ненависти, и слезы выступили у него в глазницах. Он весь был в слезах, мокрый и одновременно холодный. Все силы он потратил на борьбу со смертью, стоявшей позади него. Эйлора бесцеремонно лишила его всякого достоинства, и то, что лежало на полу у камина, уже помялось, хотя и оставалось внушительных размеров, но без своего владельца было обречено гнить. Взглянув на него с максимально возможным сочувствием, Эйлора жалобно прикоснулась к нему, провела ладонью по его лицу кончиком ногтя, уколола его в родинку на ухе и поняла, как сильно она снова его хочет, но теперь, когда он в таком состоянии, она больше не сможет с ним развлекаться. Она уже собиралась оставить его здесь одного, но странное чувство опасности охватило её, и она совершенно не заметила ворону, залетевшую в их комнату. Животное неподвижно сидело на арке у входа в её покои, глядя на неё своими ярко-зелёными глазами, что показалось Эйлоре очень странным. Конечно, если бы это была обычная птица, ворона улетела бы, но она осталась в комнате, так пристально наблюдая за ней и её спутником, что девушке стало не по себе. Эйлора закричала и зашипела, требуя, чтобы птица улетела, и с протяжным карканьем птица улетела, пролетев сквозь открытые ставни. Затем она снова взглянула на тело своего кастрированного раба, и он, казалось, был в сознании, не произнося ни слова, словно Эйлора не оторвала ему половой орган, а оставила его без языка. Эйлора была совершенно обнажена. Она легла рядом с ним, перекинула одну ногу через него, прижалась к нему всем телом, прислонилась к нему и начала тереться своими гениталиями о его влажные ноги. — Уходите, умоляю вас, — тихо произнес ройнарский юноша, отворачивая голову и съёживаясь. Он хотел убежать, но не мог и был полностью обездвижен. Эти повязки на паху причиняли ему больше боли, чем заживляли раны, хотя Эйлора больше не собиралась причинять ему вреда. Эйлора не винила его за эту грубость и, вероятно, никогда бы не стала винить, учитывая, как она с ним обошлась. Раньше наказание не было таким суровым; раба, осмелившегося оскорбить своего хозяина или хозяйку, немедленно убивали. Чтобы быстро убить его, ему откачивали кровь из шеи, а если хотели продлить его страдания, разрезали вену, чтобы он медленно умирал от кровопотери, задыхаясь и весь в собственной крови. Она хотела пощадить его жизнь, потому что этот ройнарский мальчик был её рабом и знал все её секреты, и она обрекла его на эти страдания. Она совершенно не представляла, как правильно поступать в подобных ситуациях, и, сделав его евнухом таким образом, пошла на огромный риск. Он либо умрёт сегодня, либо его смерть затянется на долгие годы, и он никогда не сможет спокойно дышать, даже просто сходить в туалет. — Прости меня, — сказала она и разорвала их объятия. Она действительно испытывала отвращение к себе и отвернулась так, чтобы он видел только её спину, дабы больше не беспокоить его этой ночью. Но она всё ещё была там, чтобы не дать духам отнять у неё его жизнь, и совсем не волновалась, даже если он хотел напасть на неё и отомстить. Теперь он был совершенно беспомощен.

***

Утром Эйлору разбудил не солнечный свет, обычно падавший ей в лицо, а стоны и вздохи ее раба, с такой силой дергавшего ее за плечо, что она чуть не упала с кровати. — Лорителло, что? — Девушка заметила, что тряпки, которыми она перевязала ему пах, чтобы изолировать рану и предотвратить ее гноение, высохли, а это означало, что она прижгла рану, насколько это было возможно, чтобы предотвратить обильное кровотечение. — Мне нужно в туалет, как мне помочиться? Помоги мне. — Мальчик застонал, его голос все еще был приглушенным и хриплым, от его тела больше не исходило привычное для него тепло, и Эйлоре показалось, что он совершенно холодный, ледяной, и она за него забеспокоилась. — Просто не оставляй меня, — Эйлора начала развязывать тряпки, сдавливавшие пах молодого человека, и обнаружила, что они были пропитаны не только ночным вином, но и странной жидкостью, смешанной с кровью; это определенно была моча юноши. Пока она возилась с тряпками и поняла, что он уже обмочился, кастрированный мужчина изо всех сил схватил ее за шею и толкнул вниз, так что теперь ее голова свисала вниз, а ноги болтались на противоположной стороне кровати. Она не могла, как бы ни старалась освободиться, и уже начала нервничать, когда почувствовала, как холодное лезвие опустилось ей на шею; казалось, это было то же самое лезвие, которым она кастрировала его. — Ты собираешься меня теперь убить? — Эйлора опустила взгляд на пол и еще мгновение назад не понимала, что делать. Она была уверена, что раб ей ничем не опасен, и была так глупа, что бросилась ему на помощь. Ей следовало оставить его гнить где-нибудь в винном погребе в луже собственных выделений и крови, но она была слишком добра к нему, когда он уже предал ее. — Я бы очень хотел тебя выпотрошить, тварь, вырезать сердце, разорвать грудь, которой ты позволила мне насладиться на мгновение, и воткнуть этот нож тебе в пизду, чтобы ни один валирийский ублюдок больше никогда не вылез из твоей утробы, кому бы ты ни позволила тебя оплодотворить, — голос раба, все еще сдавленный и хриплый, источал одно ругательство за другим. — Ну что ж, сделай это, можешь убить меня, прежде чем они найдут мое безжизненное, изувеченное тело и повесят тебя, — Эйлора, казалось, спокойно говорила ему, чтобы он лишил ее жизни, но на самом деле она не хотела расставаться ни со своей жизнью, ни со своей грудью, что бы он с ней ни сделал. Смех раба, больше похожий на хихиканье, чем на смех, эхом разносился по комнате. Он изо всех сил пытался удержать свою госпожу, но его сил было слишком мало. Если бы Эйлор захотела, она бы освободилась и ушла от него, но она оставалась лежать на животе на кровати, послушно ожидая его деяний. — Ты мне угрожаешь? Я убью тебя, оторву тебе голову, обезглавлю тебя, сука, и помочусь тебе в рот! — рявкнул он, и нож словно скользнул вниз по белоснежной шее девушки, оставив небольшой порез, из которого потекла багровая кровь. — Если бы только было чем меня трахнуть, — сказала валирийка и посмотрела на то самое место, где всё ещё лежал сморщенный пенис раба, рядом с которым уже смешались засохшая сперма и кровь, а резкий запах нарушал её обоняние. — Сука, мне не нужен мой член, чтобы трахать тебя, — отбросив кинжал, оружие, лишившее его достоинства, он сжал кулак и плюнул в место, где был анус девушки, а затем, чтобы слюна попала ей на гениталии, начал засовывать его ей внутрь. Эйлора дрожала и пришла в возбуждение; ей совсем не нравились такие игры. Она никому не позволяла входить в себя сзади. Так поступали только дотракийцы или другие варвары, занимаясь сексом со своими женами и партнершами сзади, как лошади с кобылами. Ей это совсем не нравилось, и это причиняло боль, хотя кулак молодого человека был не очень большим, но все равно причиняло ей невыносимые страдания, и она уже собиралась закричать, но раб благоразумно закрыл ей рот рукой, а чтобы она не дергалась, схватил ее локтем и надавил на шею. Кулак продвигался все дальше и дальше, а анус девушки расширялся, весь красный, болел, и жгучая боль усиливалась. Ройнарский юноша начал клясться, что она совершенно сухая, хотя прошлой ночью из всех ее щелей буквально сочилась жидкость. Конечно, Эйлора не хотела всего этого сейчас. — Сука, либо промокни, либо я тебе шею сверну! — раб понял, как сильно он её ненавидит, и захотел убить её, а затем бросить её безжизненное, изуродованное тело к ногам деда и всех обитателей дворца, чтобы встретить смерть, заливаясь смехом. Жизнь для него ничего не значит, но прежде чем это произойдёт, он изнасилует эту суку. — Лорителло, пожалуйста, остановись, мне так больно, — прорыдала валирийка, снова желая освободиться от оков этого надругательства над ее телом и достоинством, но раб ответил сильным рывком, от которого у нее заболела вся шея, и она почувствовала, как тяжело ей делать каждый вдох. — Разве мне не было больно, моя дорогая госпожа? — пробормотал раб с ненавистью, продолжая терзать ее анус своими движениями, вдавливая кулак и ладонь все глубже и глубже в нее, достигая самых внутренностей, и это уже не напоминало сексуальное удовольствие; он пытался заставить ее умереть, лежа. — Я знаю, мне очень жаль, прости меня, Лорителло. Позволь мне пришить тебе член обратно, и мы что-нибудь придумаем. Пойми, я знаю много искусств, которые позволят тебе жить полноценной жизнью. Мы обратимся к жрецам Р'глора. Может быть, кто-нибудь из целителей из Лэнга сможет вернуть тебе его, и ты снова будешь рядом со мной, и я снова позволю тебе войти в меня. Еще не все потеряно. — Эйлора говорила отрывисто и как можно громче, но ее голос, уже напоминавший жалобный стон, не убедил даже ее саму. — Ты лжешь, тварь, я не верю ни единому твоему слову, я больше не буду мужчиной, и это твоя вина, сука, — он резко вытащил кулак из ее отверстия, которое все еще зияло, когда он его вытащил, и из него потекла жидкость, вероятно, кровь, смешанная с фекалиями, вот как глубоко он засунул кулак. У Эйлоры болел и кровоточил анус, она поняла, что ей так сильно нужно в туалет, что она вот-вот опорожнится прямо там и больше не могла сдерживаться. Раб отпустил ее, и она уже собиралась встать, но он схватил ее за волосы и приставил кончик кинжала к ее шее, укусив за ухо. — Теперь я пущу твою кровь, — пробормотал он ей прямо в ухо, всё сильнее и сильнее кусая её. Эйлора прикусила губу, чтобы не закричать от боли, и поняла, как все накопившиеся в её теле нечистоты стекают по ягодицам, бёдрам и ногам. Она не могла и не хотела сдерживаться. Вот к чему её привёл бывший любимый раб. Эйлора уже собиралась попрощаться с жизнью; она была так измучена, что не ответила ему и прекратила борьбу. В конце концов, она сочла такое поведение справедливым. Она действительно совершила нечто непоправимое, лишив его пениса. Хотя он, вероятно, и пожалел бы о его наличии, его дед заставил бы его увеличить число ройнарских слуг, находящихся под его опекой. Возможно, именно этого и хотел Лорителло: наслаждаться своим огромным пенисом и возможностью засовывать его во все щели. Но в ту ночь Эйлора лишила его этой участи. — Госпожа, вы спите? — раздался третий голос откуда-то из коридора за плотно закрытыми дверями. Это была Таэла, лисенийка, которая прислуживала деду в постели, и просто девушка того же возраста, что и Эйлора, которая прислуживала их семье, состоящей не более чем из двух человек в Элирии. — Откуда она взялась? — прошептал Лорителло, отложил кинжал и освободил Эйлору, но сначала так громко шлёпнул её по ягодицам, что это было слышно даже за закрытыми дверями. — Госпожа, простите, если вы не одна, но ваш дедушка велел вам как можно быстрее одеться и спуститься в его покои, он хочет вас немедленно увидеть, — продолжала лисенийка, начиная свою песню. Эйлора заметила, как дверь слегка приоткрылась, вернее, кто-то прислонился к ней с противоположной стороны, прислушиваясь к происходящему в комнате. Совершенно обнаженная, вся измученная и покрытая собственной грязью, фекалиями и мочой, Эйлора не знала, как ей прийти в себя и пойти к деду. Лорду Элдарону было все равно, кого она принимала в своих покоях и как часто, но если бы он увидел ее в таком состоянии, он бы очень разозлился и, вероятно, казнил бы Лорителло, чего Эйлора, несмотря ни на что, не хотела, будучи виновной перед ним. — Иди к нему, — пробормотал Лорителло, уже не глядя на нее с такой яростью, но все еще так крепко сжимая кинжал в ладонях, что казалось, он мог в любой момент рассечь им валирийку. Неуверенно поднявшись с кровати, Эйлора направилась к двери. На кровати, где ее только что грубо изнасиловал раб, она оставила жидкую, твердую массу своих выделений. Пока она бродила по комнате, капали лишь остатки, которые, тем не менее, оставили характерные желто-коричневые следы с красными пятнами на ковре и полу. — Передай ему, что я приду, как только приведу себя в порядок, — открыв двери своих покоев, Эйлора высунула голову наружу, чтобы служанка не видела всего происходящего в комнате. В глазах Эйлоры читалась тревога, и она, нервно дыша, пыталась сделать вид, что ничего не случилось. Лисенийка молча кивнула, не задала ни одного вопроса, повернулась и галопом помчалась по коридору. Она была забавной девочкой, рядом с которой дедушка, давно потерявший покой, был хотя бы немного счастливее. С Эйлорой она всегда вела себя настороженно и старалась не прикасаться к ней без необходимости. Захлопнув дверь, Эйлора облокотилась на нее, скатилась вниз и, согнув колени, начала рыдать, уткнувшись головой в колени. Внезапно появилась тень и встревожила ее. Неожиданно появился Лорителло, держа в руках чан с водой, на котором была выгравирована первая буква имени госпожи. Из чана шел пар, а это означало, что вода теплая и раб только что набрал ее из этого источника, где Эйлора обычно купалась. — Ты хочешь меня теперь ошпарить? — Эйлора подняла нос и спросила его, но Лорителло, не дожидаясь ответа, вылил на нее всю воду. Она была не настолько горячей, чтобы обжечь, но все равно вызывала дискомфорт. — Ты вся в дерьме и моче, от тебя воняет, я тебя помою. — Он наклонился и, широко раздвинув ей ноги, начал натирать её морской губкой, начиная с вагины. — Ты как шлюха, может, твой дедушка тебя продаст, поэтому и позвал, нашел тебе жениха, который тебя трахнет, и заплатит за это твоему дедушке, — этот противный мальчишка, Лорителло, небрежно протирал нежную кожу Эйлоры губкой, и Эйлора не понимала смысла этих действий. Ей было бы лучше пойти в горячие источники, где она могла бы помыться и смыть все последствия утреннего ужаса. — Может быть, ты и прав, но если он собирается продать меня, то этот жених явно не из простых, не такой, как ты, — резко выпалила Эйлора с явным намерением его уколоть. Лорителло ответил ей взглядом, полным нескрываемого презрения, а затем ударил её по лицу той же губкой, но так, чтобы не осталось видимых следов. Эйлора молча поднялась и направилась к источнику. Лорителло бросил губку в пустой чан и последовал за ней, словно забыв, что он кастрирован. Боль в паху напомнила ему об отсутствии пениса, а также о свежей ране, из-за чего он упал на пол и закорчился от боли. — Вставай и следуй за мной, я без тебя не могу обойтись, — приказала госпожа, продолжая свой путь. Она доверяла свое тело только Лорителло и теперь ждала, когда он приведет ее в порядок, и, конечно же, намылит ее, а затем надушит ее кожу восхитительными духами, как делал это с тех пор, как ей исполнилось 11 лет, когда она взяла его к себе на службу. После непродолжительных мучений, когда Эйлора уже начала спускаться к источнику по винтовой лестнице башни, ройнарский юноша наконец выдохнул с облегчением и, убедившись, что боль утихла, пошёл вслед за Эйлорой, глядя на свой собственный половой орган, лежащий на полу.