Там, где цветут розы

Утро следующего дня. Офис Ричарда находится в старом особняке в центре города, переделанном под рабоче пространство. Высокие потолки с лепниной, стены цвета слоновой кости, паркет, который помнит ещё позапрошлый век — тёмный, местами поскрипывающий. Но мебель современная: стекло, металл, чёрная кожа, никаких лишних деталей. На столе — ноутбук, стакан с остывшим кофе, ворох бумаг. За большим окном — серое небо, мелкий дождь, который начался ещё ночью и не собирается заканчиваться. Ричард сидит за столом и не спит — он так и не лёг. Голова тяжёлая, веки слипаются, но внутри всё горит каким-то нервным, лихорадочным огнём, который не даёт закрыть глаза. Перед ним — ноутбук с открытым документом, пустая страница мигает курсором, насмехаясь над ним. Чёрточка дёргается в такт сердцебиению: вдох — миг, выдох — миг. Он не написал ни слова с тех пор, как вернулся домой под дождём. Не мог. Мысли путались, распадались на куски, как старая мозаика. Он провёл ладонью по лицу — щетина колола пальцы, кожа была горячей, воспалённой от бессонницы. Встал, прошёлся по кабинету — туда и обратно, туда и обратно, как зверь в слишком маленькой клетке. Остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу. За ним текла чужая жизнь: машины, зонты, люди, которые не знали, что через несколько дней мир перевернётся. По крайней мере, его мир. В кармане завибрировал телефон. Ричард достал его, посмотрел на экран — Валентин прислал сообщение. Сообщение было длинным, хотя Валентин обычно писал коротко и по делу. Значит, случилось что-то серьёзное. «Проверил флешку. Видео настоящее, без монтажа. Дата — три года назад, ресторан «Терраса», время — половина двенадцатого ночи. Автор неизвестен, заказ шёл через подставную фирму в офшоре, цепочка длинная, чистая. Вычислить заказчика будет сложно, но возможно. Главное — кто-то ждал этого момента полгода. Копай в своей команде. Осторожно. И ещё — просмотров у видео пока нет, его не сливали. Просто держали в запасе. Будь готов к худшему». Ричард перечитал сообщение дважды, потом убрал телефон в карман, сжал пальцами край стола. Стол был холодным, металлическим — стужа пробрала до костей. «Кто-то из твоей команды», — писал Валентин. Ричард перебрал в голове лица: ассистентка Лена, которая работала с ним пять лет, знала все его привычки, вкусы, слабости. Звукорежиссёр Сергей — молчаливый, надёжный, как старый пёс. Водитель Михаил, который никогда ни о чём не спрашивал. Менеджер Денис — амбициозный, молодой, слишком быстро получил повышение. Кто из них? Или никто? Или все? Он не хотел об этом думать. Не сейчас. Не сегодня. В восемь утра, как и обещал, позвонил Рокэ. Телефон зазвонил резко, разрывая тишину кабинета, и Ричард вздрогнул, хотя ждал этого звонка. Он поднёс телефон к уху, не глядя на экран — и так знал, кто это. Голос Рокэ в трубке был низким, чуть хриплым со сна или от кофе, который он всегда пил чёрным и без сахара, крепким, как сама его сущность. — Ты готов? — спросил Рокэ без приветствия, без лишних слов. Только эти два слова, и в них — всё: тревога, надежда, приказ. — Нет, — честно ответил Ричард и сам удивился своей честности. Обычно он врал в таких случаях — говорил «да», даже когда всё валилось из рук. Но не сейчас. Не Рокэ. — Я заеду через двадцать минут, — сказал Рокэ, и Ричард услышал, как он поставил чашку на стол — звон фарфора получился отчётливым, резким, как выстрел. — Надевай что-нибудь приличное. Катарина не прощает небрежности. Ты её знаешь. — Она и так меня не прощает, — пробормотал Ричард, проведя рукой по волосам — они торчали в разные стороны после бессонной ночи. — Я опоздал лет на десять. В трубке повисла пауза — секунда, другая, третья. Ричард слышал дыхание Рокэ — ровное, спокойное, но в этой ровности чувствовалось напряжение, как натянутая струна. Потом Рокэ произнёс тихо, почти ласково — голос стал мягче, ушла командирская жёсткость: — Ты ей нравишься, Ричард. Иначе она не возилась бы с тобой так долго. Катарина не тратит время на тех, кто ей безразличен. Запомни это. Ричард хотел что-то ответить — спросить, например, откуда Рокэ это знает, или сказать, что Катарина просто делает свою работу, — но Рокэ уже отключился. Короткие гудки зазвучали в тишине, и Ричард убрал телефон в карман, посмотрел на своё отражение в тёмном экране ноутбука. Растрёпанный, бледный, с тёмными кругами под глазами — вылитый покойник. «Надевай что-нибудь приличное», — повторил он про себя и усмехнулся. Усмешка вышла жалкой, кривой, как у человека, который пытается шутить на собственных похоронах. Он заставил себя встать, подошёл к шкафу в углу кабинета — здесь, на случай экстренных встреч, всегда висело несколько пиджаков и рубашек. Выбрал тёмно-синий пиджак, серую рубашку без галстука — не хотелось чувствовать удавку на шее. Переоделся быстро, глядя в маленькое зеркало на дверце шкафа. В зеркале отражался мужчина двадцати семи лет, который выглядел на все сорок. Усталые глаза, резкие морщины у губ, взгляд исподлобья — волчонок, который слишком рано повзрослел. Он сунул в карман флешку — ту самую, с видео — и ключи от квартиры, проверил, на месте ли телефон. Рокэ опаздывать не любил. И не опаздывал никогда. Ровно через двадцать минут у входа раздался сигнал машины. Ричард выглянул в окно — чёрный автомобиль с затемнёнными стёклами стоял у тротуара, как хищный зверь, притаившийся в засаде. Капли дождя стекали по капоту, блестели в свете утренних фонарей. Машина была низкой, длинной, опасной на вид — как сам Рокэ. Ричард взял куртку, ключи, сунул в карман флешку — ту самую, с видео — и вышел, хлопнув дверью. В подъезде пахло сыростью и старой краской. Он спустился по лестнице, вышел на улицу, прищурился от серого утреннего света. Дождь моросил мелкой противной взвесью, оседал на лице, на плечах. Рокэ опустил стекло со стороны пассажирского сиденья. Его лицо было спокойным, как гладь озера, но глаза — синие, острые — выдавали напряжение. — Садись, — сказал он. — Не мокни. Ричард открыл дверь, скользнул на пассажирское сиденье. Внутри машины было тепло, пахло кожей и парфюмом Рокэ — тем самым, с нотами кожи, табака и ещё чего-то горьковатого, пряного, что ассоциировалось у Ричарда только с ним. Рокэ сидел за рулём — чёрный костюм-тройка, белая рубашка, на этот раз с галстуком, тёмно-серым, строгим, завязанным безупречным узлом. Волосы были распущены и падали на плечи — длинные, с ранней сединой у висков, что делало его похожим на старого ворона. Он не смотрел на Ричарда, когда тот сел на пассажирское сиденье, только кивнул в сторону подлокотника. — Там кофе, — сказал он, и голос его был спокойным, деловым, без намёка на вчерашнюю ночь. — Чёрный, две ложки сахара. Ты ведь его так пьёшь? Ричард глянул вниз, достал бумажный стаканчик из полстаканника — горячий, почти обжигающий пальцы. Сделал глоток, почувствовал, как тепло разливается по груди, как горьковатый вкус прочищает голову. — Пью, — сказал он, глядя в лобовое стекло, на мокрый асфальт и медленно ползущий транспорт. — Ты запомнил. Спасибо. Рокэ не ответил. Включил зажигание, машина мягко тронулась с места — почти бесшумно, как призрак. Они ехали молча несколько минут. Ричард смотрел в окно на просыпающийся город, на людей, которые спешили по своим делам, укрываясь зонтами от дождя, на витрины магазинов, ещё закрытых, на первых уличных музыкантов, которые начинали свой рабочий день. Люди, которые не знали, что через неделю весь этот город будет говорить о нём. О них. О двоих мужчинах, которые осмелились сказать правду. Рокэ вёл машину сосредоточенно — руки на руле на десять и два, как учили в автошколе много лет назад. Но Ричард заметил, как его пальцы сжимали руль чуть сильнее, чем нужно, как побелели костяшки. Он знал этот жест — Рокэ напрягался, когда терял контроль над ситуацией. А сейчас он его потерял. Они оба потеряли. — Ты спал? — спросил наконец Рокэ, не поворачивая головы, не отрывая взгляда от дороги. Голос звучал нейтрально, но Ричард слышал под ним усталость. — Нет, — ответил Ричард. — А ты? — Немного. — Рокэ перестроился в левый ряд, пропуская грузовик. — Часа три. Может, чуть больше. — Тоже репетировал речь? — Ричард усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. Усмешка вышла нервной. Рокэ усмехнулся в ответ — одними уголками губ, краем глаза, и эта усмешка была не насмешливой, а почти грустной. — Я не репетирую речи, — сказал он. — Я их говорю. Это большая разница. Ричард фыркнул, сделал ещё глоток кофе, обжёг язык — не почувствовал. — Это называется «врождённое нахальство», — сказал он. — У тебя его с избытком. — Это называется «опыт», — поправил Рокэ, и в его голосе проскользнула привычная нотка превосходства, которую Ричард знал так хорошо. — У тебя он тоже будет. Лет через двадцать. Если доживёшь. — Ты думаешь, я доживу до твоих лет? — спросил Ричард, и в голосе проскользнула не злость — усталость, горькая, как тот кофе, который он пил. Рокэ бросил на него быстрый взгляд — синие глаза блеснули в полумраке салона, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Ричарда перехватило дыхание. Рокэ смотрел на него так, будто хотел запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый волосок. — Доживёшь, — сказал он твёрдо, почти жёстко. — Я не позволю тебе сломаться, Ричард. Никому не позволю. Даже себе самому. Ричард хотел сказать что-то колкое — привычка, защита, старая броня, которую он надевал, когда чувствовал себя уязвимым. Но слова застряли в горле, не вышли. Он просто допил кофе, смял стаканчик, положил в подстаканник. Откинулся на сиденье, закрыл глаза на секунду — и вдруг почувствовал, как усталость навалилась на него всей своей тяжестью, придавила к креслу. — Не засыпай, — сказал Рокэ, но голос его был мягким, почти нежным. — Через пять минут будем на месте. — Я не сплю, — пробормотал Ричард, не открывая глаз. — Я просто собираюсь с мыслями. — Тогда собирайся быстрее, — посоветовал Рокэ. — Катарина не любит ждать. Машина свернула на подземный паркинг высотного здания из стекла и бетона — деловая часть города, стерильная и холодная, как операционная. Здесь не было дождя, но было темно и сыро, пахло бетоном и выхлопными газами. Рокэ припарковался на отведённом месте, заглушил двигатель. В тишине стало слышно, как тикают часы на приборной панели: тик-так, тик-так, отсчитывая секунды до неизбежного. Рокэ не выходил из машины. Сидел, сцепив пальцы на руле, глядя в лобовое стекло на бетонную стену. Ричард смотрел на него — на его профиль, острый, почти хищный, на родинку у виска, которую Ричард знал так хорошо, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами, на шрам на подбородке — остаток старой драки, о которой Рокэ никогда не рассказывал. — Ричард, — сказал Рокэ, и его голос звучал непривычно мягко, почти неуверенно. — Прежде чем мы войдём… Он замолчал, подбирая слова. Ричард видел, как напряглись его плечи, как пальцы сжали руль так сильно, что побелели костяшки. — Что? — спросил Ричард. Голос прозвучал хрипло — слишком много молчания за последние часы. Рокэ медленно повернулся к нему. Взгляд — прямой, открытый, без обычной насмешливой искры, без привычной брони. В этом взгляде не было ничего, кроме правды — и страха. Рокэ Алва, Первый маршал их мира, человек, которого боялись и ненавидели, — сейчас смотрел на Ричарда так, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе. — Что бы она ни сказала, — произнёс Рокэ, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он тащил их на себе из глубокого колодца, — что бы ни лежало в той папке… я хочу, чтобы ты знал: я не жалею ни об одном дне. Даже о тех, когда мы друг друга ненавидели. Даже о тех, когда я хотел тебя уничтожить. Он помолчал, облизнул губы — жест неуверенности, которого Ричард никогда у него не видел. — Потому что без тех дней, — продолжал Рокэ, — не было бы этих. А эти… они дорогого стоят. Ричард замер. Сердце пропустило удар — и забилось чаще, гулко отдаваясь в ушах. Он смотрел на Рокэ, на его лицо — усталое, постаревшее за одну ночь, на тени под глазами, которые раньше никогда не замечал. Или не хотел замечать. — Рокэ… — начал он, но не закончил, потому что не знал, что сказать. Слова разбегались, как испуганные рыбы, не складывались в предложения. — Не надо, — перебил Рокэ. — Не сейчас. — Он отвернулся, открыл дверь — холодный воздух с парковки ворвался в салон. — Потом, когда всё закончится. Если когда-нибудь закончится. Он вышел из машины, не оглядываясь, и его шаги зазвучали по бетонному полу — чётко, ровно, как у солдата на плацу. Ричард посидел ещё несколько секунд, глядя на пустое водительское сиденье, на руль, который всё ещё хранил тепло его рук. Потом выдохнул — глубоко, шумно — и последовал за ним. Они поднялись на лифте на седьмой этаж. Кабина была маленькой, тесной, обитой зеркалами, и Ричард смотрел на их отражения — двух мужчин в чёрных костюмах, которые стояли слишком близко для просто партнёров. Он смотрел на цифры, которые медленно менялись: один, два, три, четыре… и думал о том, что десять лет назад даже представить не мог, что будет стоять рядом с Рокэ Алвой в лифте по дороге на переговоры о совместном компромате. Десять лет назад он хотел его убить. Или, по крайней мере, уничтожить его карьеру, растоптать его репутацию, заставить его почувствовать ту же боль, которую Ричард чувствовал каждый день. А теперь… Рокэ смотрел прямо перед собой, на закрытые двери лифта, на своё отражение. Лицо его было бесстрастным, как у статуи, но Ричард заметил, как он дышит — часто, неровно. Он хотел взять его за руку — просто взять, просто сказать: «Я здесь, я рядом, ты не один». Но не сделал этого. Не мог. Потому что если бы он прикоснулся к Рокэ сейчас, то не смог бы остановиться. Растаял бы, как воск. Пять, шесть, семь. Двери открылись. Приёмная Катарины оказалась маленькой, тесной, без намёка на роскошь, в которой обычно купались люди её уровня. Белые стены, дешёвые пластиковые стулья, столик с глянцевыми журналами трёхлетней давности. На стене — календарь с котиками. Единственное, что выдавало вкус хозяйки, — это запах: дорогой зелёный чай с жасмином, тонкий, изысканный, совсем не вяжущийся с обстановкой. Секретарша — девушка лет двадцати пяти с кислым лицом и безупречным маникюром — подняла голову от монитора, окинула их быстрым взглядом и кивнула на дверь в конце коридора. — Вас ждут, — сказала она. — Заходите, не стучитесь. Она не любит, когда стучат. Рокэ пошёл первым, и Ричард пошёл за ним, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, как пальцы дрожат, как пот стекает по спине. Коридор был длинным, узким, с несколькими дверями по бокам — кабинеты, переговорные, архив. Лампы дневного света горели ровно, без мигания, заливая всё вокруг мертвенно-бледным светом. Дверь в кабинет Катарины была массивной, деревянной, с латунной ручкой в виде львиной головы — единственная роскошь в этом спартанском пространстве. Рокэ взялся за ручку, повернул, толкнул дверь. Она открылась без скрипа — идеально смазанные петли. Кабинет Катарины оказался таким же спартанским, как приёмная, — но с одной важной деталью. Вместо глухой стены — панорамное окно во всю стену, от пола до потолка, открывающее вид на город. Крыши, шпили, далёкие холмы на горизонте, серое небо, низко нависшее над домами. Даже в такую погоду вид захватывал дух — и, вероятно, именно для этого окно было здесь. Чтобы посетители забывали, зачем пришли. Чтобы теряли нить разговора. Катарина была умнее, чем казалось. Сама Катарина сидела за столом — массивным, деревянным, заваленным бумагами. На ней был тёмно-синий костюм, строгий, деловой, без единой складки. Волосы — короткое каре, ни одного седого волоска. На столе перед ней стояла чашка с чаем — дымящаяся, зелёная, с жасмином — и маленькое блюдце с печеньем. В углу комнаты — небольшой столик с кофеваркой, чайником и тарелкой с бутербродами. Катарина явно собиралась работать долго. — Садитесь, — сказала Катарина, не поднимая головы. Она что-то писала ручкой в блокноте — чёрной, гелевой, с золотым ободком. Каллиграфический почерк, ровные строчки, без помарок. — Кофе и чай на столике. Угощайтесь. Разговор будет долгим. Рокэ сел на стул слева — кожаный, чёрный, с высокой спинкой. Ричард — на стул справа, точно такой же. Между ними оставалось пустое пространство, метра полтора, но Ричарду казалось, что это целая пропасть, которую они пытались засыпать десять лет, но так и не засыпали до конца. Иногда он думал, что никогда не засыплют. Катарина дописала предложение, аккуратно поставила точку, отложила ручку. Только после этого подняла голову. Её глаза — серые, пронзительные, с мелкими морщинками в уголках — перебежали с Рокэ на Ричарда, с Ричарда на Рокэ. Изучали, сканировали, просчитывали. — Вы оба здесь, — наконец произнесла она. — Это уже хорошо. Лучше, чем я ожидала, честно говоря. — Она помолчала, взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток. — Значит, вы готовы говорить. — Мы готовы слушать, — поправил Рокэ. Его голос звучал ровно, спокойно, без вызова, но и без уступчивости. — Говорить будем мы. Когда придёт время. И когда будем готовы. Катарина усмехнулась — коротко, без тепла, скорее оценивающе. — Всё так же самоуверен, Алва, — сказала она. — Это тебя когда-нибудь погубит. — Уже пыталось, — ответил Рокэ с тенью улыбки. — Пока не получилось. Она откинулась на спинку кресла, положила руки на подлокотники — жест уверенного в себе человека, который знает, что здесь главный. — Ладно, — сказала она. — Начнём с начала. Вы знаете, что в папке. Вы знаете, что это всплывёт. Вопрос в том, как вы собираетесь это комментировать. Потому что молчание — не вариант. Поверьте моему опыту. — А мы будем это комментировать? — спросил Ричард. Голос прозвучал резче, чем он хотел, — нервы давали о себе знать. Катарина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Не осуждающе — оценивающе. Как на подопытного кролика. — Если вы не скажете ни слова, — сказала она медленно, чеканя каждое слово, — они напишут за вас. Они придумают мотивы, обстоятельства, детали. Они сделают из вас героев или злодеев — как им будет выгоднее. И вы не сможете это контролировать. Она наклонилась вперёд, положив локти на стол, и её лицо оказалось совсем близко — морщинки стали заметнее, глаза — глубже. — Я предлагаю вам контроль, — сказала она. — Я предлагаю вам выиграть эту игру до того, как она начнётся. Но для этого вы должны быть честными. Со мной. — Она перевела взгляд с Ричарда на Рокэ. — И друг с другом. Потому что если вы будете врать друг другу, я не смогу вас защитить. Ричард почувствовал на себе взгляд Рокэ — боковой, внимательный, как луч прожектора. Он не поворачивал головы, но знал, что Рокэ смотрит. Всегда знал. Даже когда они не разговаривали годами, он знал, где Рокэ, что он делает, как дышит. Катарина помолчала, давая им время осознать сказанное. Потом взяла со стола красную папку — ту самую, которую вчера показала Ричарду, — положила перед собой, но не открыла. — Начните с того, что между вами произошло, — сказала она. — Не для записи. Для меня. Чтобы я понимала, как строить вашу защиту. Историю. Легенду. — Она усмехнулась. — Называйте как хотите. Ричард вздохнул. Глубоко, всей грудью, как перед прыжком в воду. Посмотрел в окно — на город, на серое небо, на чаек, которые кружили над крышами. Дождь кончился, но небо оставалось тяжёлым, свинцовым, готовым пролиться снова в любую минуту. — Мы встретились, когда мне было семнадцать, — начал он, и голос его звучал глухо, как будто он говорил не с Катариной, а с самим собой. Как будто рассказывал старую, давно забытую историю, которая на самом деле не была забыта. — Или восемнадцать. Я уже не помню точно. Те годы слились в один сплошной кошмар. Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу. — Он уже был на вершине. Звезда, идол, человек, которому аплодировали стоя. А я был никто. Просто злой мальчишка с комплексом неполноценности размером с этот город и огромными амбициями, которые никто не воспринимал всерьёз. — Ты не был «никем», — перебил Рокэ, и в его голосе прорезалась сталь — холодная, твёрдая. — У тебя был талант. Настоящий, грубый, необработанный. Ты просто отказывался это признавать, потому что тебе казалось, что признать талант — значит согласиться на чьи-то правила. — Талант без связей — ничто, — отрезал Ричард, поворачиваясь к нему. — Ты это знаешь лучше всех. Ты сам говорил, что я сломаюсь через год. «Таланта ноль, амбиций вагон, сломается через год, обычная история». Я запомнил каждое слово. Они выжжены у меня в памяти. Рокэ побледнел — чуть заметно, только на скулах выступили красные пятна, да побелели губы. Он сжал подлокотники кресла так, что кожа скрипнула под пальцами. — Я говорил это не потому, что верил в это, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я говорил это, потому что… — Он замолчал, сглотнул. — Потому что боялся. Боялся, что ты правда сломаешься. И мне было бы больно на это смотреть. Больнее, чем если бы сломался кто-то другой. Ричард замер. Он смотрел на Рокэ — на его лицо, которое вдруг стало человеческим, уязвимым, без привычной маски высокомерия и насмешки. Он видел этого человека каждый день на протяжении двух лет — и никогда не видел его таким. Открытым. Беззащитным. — Что? — переспросил Ричард. Голос дрогнул, сломался на середине слова. — Ты… боялся за меня? Рокэ промолчал. Отвернулся к окну. Смотрел на серое небо, на чаек, на далёкие холмы. Но Ричард видел, как напряжены его плечи, как побелели пальцы, сжимающие подлокотники. Катарина молчала — не мешала, не задавала вопросов, не подгоняла. Просто смотрела. И ждала. В этом она была профессионалом высочайшего класса — умела ждать. Умела делать паузу такой длинной, что собеседник начинал говорить сам, чтобы заполнить тишину. — Расскажи, — наконец произнесла она. — Как вы встретились. По-настоящему. Не версию для глянца. Не интервью. А правду. Ричард перевёл взгляд на неё, потом снова на Рокэ. Рокэ сидел неподвижно, глядя в окно, но Ричард видел, как он дышит — часто, неровно, как будто он бежал марафон. — Это было десять лет назад, — сказал Ричард. — Может, чуть больше. Я участвовал в молодёжном конкурсе. Отбор. Пел — у меня тогда был голос, ещё не сломанный, чистый, как детство. — Он усмехнулся горько, со злостью на себя прежнего. — И я провалился. С треском. Как последний неудачник. Он встал со стула, прошёлся по кабинету — туда-сюда, как зверь в клетке. — Я был в ярости. Вся моя жизнь — сплошное унижение, отец погиб, мать смотрит на меня как на пустое место, друзей нет, денег нет, будущего нет — а тут ещё и это. И я вышел на сцену и… — Он замолчал, провёл рукой по лицу, убрал волосы со лба. — Я сказал всё, что думал. О системе, о жюри, о людях, которые сидят в креслах и судят других, хотя сами ничего не создали. Я назвал его… живым трупом на спонсорских деньгах. Катарина кивнула — без осуждения, без жалости, без одобрения. Просто констатировала факт. — А вы? — Она посмотрела на Рокэ. — Что вы сделали? Рокэ медленно повернулся. Посмотрел на Ричарда — долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались боль, стыд и что-то ещё, что Ричард не умел называть. — Я хотел его задушить, — сказал Рокэ, и его голос был спокойным, почти будничным, как будто он говорил о погоде. — Честно. Никогда ни на кого так не злился. Мои менеджеры предлагали подать в суд, закопать его репутацию, сделать так, чтобы он никогда больше не вышел на сцену. Предлагали уничтожить его. Он помолчал. Пальцы его лежали на подлокотниках неподвижно, как у статуи. — А потом я посмотрел на него. На его глаза. В них была такая злость… и такая боль. Как у зверя, которого загнали в угол и который готов грызть сталь, лишь бы выжить. — Рокэ сглотнул. — Я узнал себя. Лет двадцать назад. Таким же злым, таким же потерянным. Я узнал себя — и не смог его уничтожить. Ричард сглотнул. Комок в горле мешал дышать, мешал говорить, мешал думать. — И что вы сделали? — спросила Катарина. Её голос был тихим, мягким — почти ласковым. Как у исповедника. — Я позвонил ему, — сказал Рокэ. — Нашёл номер через знакомых. Предложил встретиться. Сказал, что хочу посмотреть на него вживью. — Он усмехнулся краем губ. — Думал, он испугается, откажется. Но он пришёл. — Зачем? — спросила Катарина у Ричарда. Ричард усмехнулся — криво, почти больно, как будто у него болели все зубы сразу. — Чтобы плюнуть ему в лицо, — сказал он. — Или чтобы он меня ударил. Я не знал. Просто… не мог не прийти. Как наваждение. Как будто кто-то толкал меня в спину. — И что было на встрече? — Катарина переводила взгляд с одного на другого, как на теннисном матче. — Мы сидели в кафе два часа, — сказал Рокэ. — Он молчал. Я говорил. О том, как начинал сам. О том, что меня тоже называли выскочкой. Что я тоже был никем, что меня тоже хотели уничтожить. — Он помолчал, потом добавил почти шёпотом: — Он слушал. И не перебивал. Впервые в жизни кто-то просто слушал меня, не пытаясь переубедить, не пытаясь спорить. — А потом? — спросила Катарина. — А потом я спросил: «Чего ты хочешь?» — ответил Рокэ. — Не «чего ты хочешь от меня», не «чего ты добиваешься», а просто — чего. В жизни. Он посмотрел на Ричарда — и в этом взгляде было что-то тёплое, почти нежное. — И он сказал: «Стать лучше тебя». Ричард опустил голову. Смотрел на свои руки — они дрожали. Он сжал их в кулаки, сунул в карманы брюк, чтобы Катарина не заметила. — Я сказал это, — пробормотал он. — Как последний дурак. — Нет, — возразил Рокэ. — Как человек, который знает, чего хочет. Как человек, у которого есть цель. — Он повернулся к Ричарду всем корпусом, и его голос стал твёрже. — И ты стал. Ты стал лучше меня. Во всём, что важно. В таланте, в упрямстве, в умении не сдаваться. Ты стал тем, кем я никогда не смог бы стать — честным. С собой. С другими. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой, как тёплая вода, в которую погружаешься с головой. Катарина смотрела на них, и в её глазах не было ни насмешки, ни скепсиса — только усталое понимание. — А потом было пять лет молчания, — сказала она наконец. — Почему? Вы встретились, поговорили, поняли друг друга — и замолчали на пять лет. Это не укладывается в голове. Ричард и Рокэ переглянулись. Ричард первым отвёл взгляд. — Потому что я не мог простить, — сказал он. — Себя. Его. То, что я… — Он замолчал, сжал зубы так, что заныли челюсти. — То, что я начал чувствовать что-то кроме ненависти. Это было страшно, Катарина. Страшнее, чем любой провал. Страшнее, чем смерть. Потому что ненависть — это понятно. Ненависть — это сила. А любовь… любовь — это слабость. Или так казалось тогда. — А вы? — Катарина посмотрела на Рокэ. Рокэ долго молчал. Пальцы его покоились на подлокотниках — неподвижные, белые. Кадык дёрнулся — он сглотнул с трудом, как будто в горле застрял камень. — Я боялся, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, чужим. — Я боялся, что если подойду ближе — он разобьёт мне сердце. А я уже однажды разбивал его. Своими руками. И не хотел повторять эту ошибку. Ричард резко поднял голову. Смотрел на Рокэ во все глаза — серые встретились с синими, и в этом столкновении была целая жизнь. Десять лет боли. Десять лет надежды. — Ты… ты боялся меня? — спросил Ричард, и голос его дрожал. — Все эти пять лет ты боялся меня? Рокэ усмехнулся — но усмешка вышла грустной, почти печальной, и от этой усмешки у Ричарда сжалось сердце. — Я боялся не тебя, — сказал Рокэ. — Я боялся того, что ты для меня значишь. — Он помолчал, провёл рукой по волосам — жест беспокойства, которого Ричард никогда у него не видел. — Я боялся, что если скажу тебе правду — ты уйдёшь. Испугаешься. Или рассмеёшься. Или… — Он замолчал, не договорил. — Или? — переспросил Ричард. — Или скажешь, что я старый дурак, — закончил Рокэ. — И будешь прав. Катарина откинулась на спинку кресла. Взяла чашку с чаем, отпила глоток, долго держала его во рту, как будто пробовала на вкус. Поставила чашку на блюдце — тихо, почти беззвучно. — Хорошо, — сказала она. — Это история. Это — то, что люди захотят услышать. Не компромат, не грязь, не пересуды. А настоящую человеческую историю. Про ненависть, которая превратилась во что-то другое. Про страх, который оказался сильнее гордости. — Она помолчала. — У нас есть шанс. Она поставила чашку на стол, обвела их взглядом — долгим, внимательным, изучающим. — Вопрос в том: готовы ли вы рассказать это на пресс-конференции? Всем. Не мне. Им. — Она кивнула в сторону окна, за которым был город, люди, которые уже начинали свой день, не подозревая, какой скандал разразится через несколько дней. — Готовы ли вы стоять на сцене под софитами, глядя в объективы камер, и говорить: «Да, мы ненавидели друг друга. Да, мы ошибались. Да, мы любим друг друга сейчас. И нам всё равно, что вы об этом думаете»? Ричард почувствовал, как кровь прилила к лицу, как уши загорелись огнём. Он смотрел на Катарину, потом на Рокэ. Рокэ сидел неподвижно, как статуя командора — лицо белое, глаза закрыты. Но Ричард знал, что он не спит. Он просто собирается с силами. — Я готов, — сказал Ричард, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал. Громко и твёрдо, как выстрел. Рокэ открыл глаза. Посмотрел на Ричарда. Долго. Искра, которая проскочила между ними, была почти физически ощутима — как молния в грозу. — Тогда и я готов, — сказал он. Катарина закрыла блокнот. Убрала ручку в ящик стола. Встала, одёрнула пиджак. — Тогда начнём работать, — сказала она. — У вас шесть дней. Шесть дней, чтобы превратить эту историю в речь. Без фальши. Без пафоса. Без попытки казаться лучше, чем вы есть. — Она посмотрела на них. — Просто правда. Ваша правда. Потому что только она спасёт вас. Она протянула руку сначала Рокэ, потом Ричарду. Рукопожатия были крепкими, короткими — без сантиментов, по-деловому. — Я с вами до конца, — сказала она. — Но вы должны быть честны друг с другом. Потому что ложь между вами — это то, что вас и похоронит. Не скандал. Не журналисты. Не инвесторы. А та маленькая ложь, которую вы скрываете друг от друга. Они вышли из кабинета. В лифте Ричард стоял рядом с Рокэ, и между ними было меньше метра, но он чувствовал его тепло — жар тела, который пробивался сквозь пиджак и рубашку, сквозь все преграды. Чувствовал запах его парфюма — кожи и табака. Чувствовал, как колотится его сердце — своё или его, он не разбирал, они бились в унисон. — Рокэ, — сказал он, когда двери лифта открылись на подземном паркинге. Рокэ обернулся. В глазах — усталость и что-то ещё, что Ричард боялся назвать. — Ты правда боялся, что я разобью тебе сердце? — спросил Ричард. Рокэ смотрел на него долго — несколько секунд, которые растянулись в вечность. Вентилятор гудел под потолком, где-то капала вода, машины сигналили наверху, но здесь, внизу, было тихо и темно. — Боялся, — сказал Рокэ. — И боюсь до сих пор. — А сейчас? — Ричард сделал шаг вперёд, сократив расстояние до минимума. Рокэ шагнул к нему навстречу. Остановился в полушаге — так близко, что Ричард видел каждую морщинку у его глаз, каждую седую прядь в волосах, каждую пору на коже. Рокэ поднял руку — и коснулся его щеки. Пальцы были холодными — на парковке всегда холодно, — но Ричард почувствовал, как под ними загорается кожа, как плавится лёд, который он носил в груди десять лет. — Сейчас, — сказал Рокэ, и голос его был тихим, почти неслышным, — я боюсь только одного: что ты когда-нибудь поймёшь, как мало я стою. Что я не герой, не спаситель, не тот, кем ты меня считаешь. Что я просто старый, уставший человек, который слишком долго боялся жить. И когда ты это поймёшь — ты уйдёшь. И я тебя не виню. Ричард почувствовал, как к глазам подступили слёзы — слёзы облегчения, слёзы боли, слёзы чего-то огромного, что не умещалось в груди. Он накрыл руку Рокэ своей, прижал её к щеке — сильнее, теплее. — Ты стоишь больше, чем ты думаешь, — сказал Ричард. — Ты всегда стоил. С того самого дня, как позвонил мне и сказал: «Давай встретимся». С того самого дня, как не дал меня уничтожить. Ты стоишь больше, чем все эти люди наверху, которые сейчас читают новости и строят догадки. Ты стоишь больше, чем весь этот город. Он не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, они оба. Но вдруг они стояли так близко, что дыхание смешивалось, и Ричард чувствовал на губах тепло — не поцелуй, почти, но нет. Граница, которую они оба боялись переступить. Рокэ отстранился первым. Глубоко вздохнул, как ныряльщик перед погружением. — Не здесь, — сказал он тихо. — Не сейчас. Потом. Когда всё закончится. — А если не закончится? — спросил Ричард. — Если скандал нас добьёт? Если проект рухнет? Если мы останемся ни с чем? Рокэ посмотрел на него — и в его глазах зажглась та самая искра, которую Ричард любил больше всего на свете. Упрямство. Жизнь. — Тогда мы придумаем что-нибудь ещё, — ответил Рокэ. — Построим новый проект. Откроем новую студию. Уедем в деревню и будем выращивать помидоры. — Он усмехнулся, и в этой усмешке впервые за долгое время не было горечи. — Начнём сначала. Они вышли наверх. Дождь кончился — на асфальте блестели лужи, отражая бледно-голубое небо. Солнце пробивалось сквозь тучи, и воздух был свежим, чистым, как после грозы. — Куда? — спросил Рокэ, открывая дверь машины. — Домой, — сказал Ричард. — Ко мне. Поговорим. По-настоящему. Без свидетелей. Рокэ кивнул. Сел за руль, завёл двигатель. Машина выехала из гаража — на свет, на солнце, на новый день. По пути они молчали. Но это молчание было другим — не враждебным, не тяжёлым, не колючим. Тишиной, в которой можно дышать. Тишиной, в которой не нужно притворяться. Ричард смотрел в окно на убегающий назад город, на дома, на деревья, на людей, которые жили своей жизнью. И думал о том, что семнадцать лет назад он назвал этого человека живым трупом. Он желал ему смерти. Он хотел его уничтожить. А теперь… теперь он не мог представить свою жизнь без него. Странно устроен мир. Или странно устроены люди. Но, может быть, это одно и то же.