Там, где цветут розы

Они доехали до дома Ричарда за двадцать минут — хотя обычно дорога занимала пятнадцать, но Рокэ вёл медленнее обычного, аккуратно объезжая лужи и не вписываясь в повороты с обычной для него лихой точностью. Ричард заметил это, но ничего не сказал. Иногда молчание было красноречивее слов. Дом Ричарда находился в старом районе, где дома стояли вплотную друг к другу, как солдаты в строю, с маленькими палисадниками и чугунными решётками на окнах. Его квартира была на пятом этаже, в доме без лифта, с широкой лестницей, на которой пахло кошками и старой краской. Он открыл дверь своим ключом — старым, с потёртой головкой, — пропустил Рокэ вперёд. Рокэ вошёл, огляделся. Он бывал здесь раньше — несколько раз, по делу, когда нужно было обсудить что-то срочное, или когда они возвращались с мероприятий слишком поздно, чтобы ехать через весь город. Но каждый раз он смотрел по-новому, будто искал что-то, чего не замечал в прошлый раз. Как археолог, который раскапывает один и тот же слой надеясь найти то, что пропустил. Стены в гостиной были увешаны фотографиями — не его, чужими. Снимки друзей: Паоло, обнимающий Ричарда на каком-то празднике, Валентин с неизменной трубкой во рту, Арно в военной форме, Альберто за работой в мастерской. Старые афиши концертов, на которых Ричард выступал ещё подростком. Пара рисунков, подаренных Паоло — тот иногда рисовал, когда не мог уснуть, и дарил друзьям эти странные, сюрреалистичные вещи. — У тебя уютно, — сказал Рокэ, и это прозвучало искренне, без обычной иронии, которой он обычно приправлял свои комплименты. Он провёл пальцем по корешку книги на полке, достал одну — сборник стихов, потрёпанный, с загнутыми страницами. — Ты читаешь поэзию? — Иногда, — ответил Ричард, снимая куртку и бросая её на спинку дивана. — Когда не могу уснуть. Помогает. — Помогает заснуть? — уточнил Рокэ, вкладывая книгу обратно. — Помогает не сойти с ума, — поправил Ричард и прошёл на кухню. Кухня была маленькой, тесной, с низким потолком и старой плиткой на фартуке, которую прежние хозяева положили ещё в восьмидесятых. Но здесь было чисто, и пахло кофе и лимоном — Ричард недавно мыл посуду. Он поставил чайник, достал две кружки — белую и чёрную, без рисунков, простые, как всё в его жизни. — Ты говоришь это каждый раз, — сказал Ричард через плечо, открывая коробку с печеньем. — «У тебя уютно». Как будто удивляешься. — Потому что каждый раз удивляюсь, — сказал Рокэ. Он сел на диван, провёл рукой по мягкой обивке — светло-серой, с вытертыми подлокотниками. — Ты — человек, который живёт в хаосе, у которого вечно всё горит, который забывает поесть и спит по три часа в сутки. А дома у тебя порядок, и пахнет выпечкой, и на полках стоят книги в алфавитном порядке. Это странно. Ричард усмехнулся — коротко, беззвучно. Достал из шкафа коробку с печеньем — овсяное, с шоколадной крошкой, любимое. Поставил на стол. — Хаос — снаружи, — сказал он. — Дома я хочу спокойствия. Хотя бы иллюзии. Он залил кипятком два пакетика зелёного чая — тот самый, с жасмином, который пила Катарина, только дешёвый, из супермаркета. Рокэ пил чёрный кофе, но Ричард почему-то решил, что сегодня им обоим нужен чай. Что-то успокаивающее, тёплое, не будоражащее. Они молчали несколько минут, пока чай заваривался. Тишина была не тяжёлой, не враждебной, не колючей, как раньше. А какой-то… домашней. Как будто так и должно быть. Как будто они прожили в этой квартире годы, а не просто зашли на час по делу. Ричард поставил кружки на стол, сел на диван рядом с Рокэ — не вплотную, оставив расстояние в ладонь. Достаточно, чтобы чувствовать тепло, но не касаться. Потому что если коснуться — будет трудно остановиться. — Ты хотел поговорить, — сказал Рокэ. Не вопрос — утверждение. Ричард кивнул. Взял кружку в руки, сжал её пальцами — фарфор был горячим, почти обжигал, но это было приятно. Давало ощущение реальности. — Да, — сказал он. — Хотел. О том, что было между нами. О том, чего мы не договаривали все эти годы. Рокэ помолчал. Потом поставил свою кружку на столик, повернулся к Ричарду лицом. Его синие глаза — усталые, с красными прожилками от бессонницы — смотрели внимательно, без обычной насмешливой искры. — Я слушаю, — сказал он. Ричард отставил чай. Провёл рукой по волосам — жест беспокойства, который он не мог контролировать. Встал, прошёлся по комнате — туда-сюда, как маятник. — Я ненавидел тебя, — начал он и сам удивился тому, как легко эти слова вышли наружу. — По-настоящему. Не просто из-за того интервью, не из-за того, что ты надо мной смеялся. Не из-за того, что ты сказал «он сломается». Он остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном текла жизнь — люди шли по своим делам, не зная, что здесь, за этой стеной, решаются судьбы. — Я ненавидел тебя за то, что ты был… всем, чем я хотел стать. — Голос его дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Успешным, уверенным, нужным. А я был никем. Сыном погибшего героя, которого все жалели. Мальчиком, которому давали авансы, потому что «ах, бедный Ричард, как тяжело ему пришлось». Я хотел не жалости. Я хотел уважения. А ты… ты смотрел на меня свысока. Как на ошибку природы. — Я никогда не смотрел на тебя свысока, — тихо сказал Рокэ. Ричард резко обернулся. — Нет, смотрел! — выпалил он. — Ты смотрел на меня, как смотрят на щенка, который нагадил на ковёр. С брезгливостью и превосходством. Ты думал, я этого не замечал? Я всё замечал. Каждый твой взгляд, каждую усмешку, каждое слово, которое ты бросал в мою сторону, как кость собаке. Рокэ побледнел. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, побелели костяшки. — Ты не прав, — сказал он, и голос его был ровным, слишком ровным, как у человека, который из последних сил держит себя в руках. — Я смотрел на тебя не с брезгливостью. Я смотрел на тебя с… — Он замолчал, сглотнул. — С завистью. Ричард замер. — С завистью? — переспросил он. — Ко мне? Ты завидовал мне? Рокэ опустил голову. Смотрел на свои руки — сильные, красивые руки, которые умели всё: играть на рояле, держать бокал, подписывать контракты на миллионы. — Тебе было семнадцать, — сказал он глухо. — У тебя не было ничего, кроме таланта и злости. Но ты был живым. По-настоящему живым. Ты смеялся, когда хотел смеяться. Ты злился, когда хотел злиться. Ты не носил масок. — Он поднял голову, и в его глазах Ричард увидел такую боль, что у него перехватило дыхание. — А я… я уже забыл, какой я настоящий. Я носил маску так долго, что она приросла к лицу. Я смотрел на тебя и думал: «Вот как надо жить». Не как я — играя роль. А как ты — просто существуя. Ричард медленно подошёл к дивану, сел рядом. Теперь расстояние между ними сократилось до минимума — плечи почти касались, дыхание смешивалось. — Я не знал, — сказал он. — Я думал, ты просто… старый, уставший циник, которому всё равно на всех. — Я и есть старый, уставший циник, — усмехнулся Рокэ. — Но это не значит, что мне всё равно. Наоборот. Мне всегда было не всё равно. Особенно на тебя. Ричард смотрел на него — на его профиль, на шрам на подбородке, на седые пряди у висков. И вдруг понял, что все эти годы он смотрел, но не видел. Видел маску, а под ней — не разглядел. — Расскажи мне, — попросил он. — Всё. С самого начала. Рокэ помолчал. Взял кружку с чаем, сделал глоток — поморщился: чай был слишком горячим. — Всё с самого начала — это долго, — сказал он. — У нас есть время, — ответил Ричард. — Времени у нас много. До релиза шесть дней. Шесть дней, чтобы наговориться за десять лет молчания. Рокэ кивнул. Поставил кружку на столик, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Свет от настольной лампы падал на его лицо, делая его старше, усталее, человечнее. — Когда я впервые тебя увидел — не на сцене, а вживую, — начал он, и голос его звучал как далёкая музыка, тихая и грустная, — ты сидел в кафе и смотрел в одну точку. Ты не заметил, как я вошёл. Ты был… потерянным. Я сел напротив, и ты вздрогнул, как будто я ударил тебя. Я сказал: «Привет». А ты сказал: «Чего тебе надо?» Он открыл глаза, повернул голову к Ричарду. — Я сказал: «Я хочу тебя понять». И ты рассмеялся. Так горько, так страшно, что у меня мурашки побежали по спине. Ричард помнил этот день. Помнил каждую секунду. Помнил запах кофе, помнил, как скрипел стул, помнил лицо Рокэ — уставшее, равнодушное на первый взгляд. И глаза. Глаза, которые смотрели с такой тоской, что Ричарду захотелось убежать. — А потом ты сказал… — начал Ричард. — …«Ты можешь меня ненавидеть сколько угодно, — перебил Рокэ. — Но ты не сможешь меня игнорировать. Потому что я — твой шанс. Единственный шанс выбраться из той ямы, в которой ты сидишь». Ричард кивнул. Провёл рукой по лицу. — И я психанул. Сказал, что не нуждаюсь в твоей помощи. Что ты — последний человек, к которому я обращусь. — А потом? — спросил Рокэ. — А потом я пришёл, — тихо сказал Ричард. — Через два дня. Стоял у твоего офиса и не решался зайти. А ты вышел и сказал: «Я знал, что ты придёшь. Заходи». Рокэ усмехнулся — тёплой, домашней усмешкой, которая делала его похожим на обычного человека, а не на недосягаемую звезду. — Ты был такой злой, — сказал он. — Такой потерянный. Но я увидел в тебе то, что не видел никто. Не талант. Не амбиции. А… ядро. Стержень, который не сломать. Ты мог упасть, разбиться, сгореть, но ты бы не сломался. И я понял, что хочу быть рядом с этим стержнем. Чтобы самой гореть. Ричард почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он моргнул, несколько раз, глубоко вздохнул. — А потом были пять лет молчания, — сказал он. — Да. — Рокэ взял его руку — осторожно, как будто боялся спугнуть. — Пять лет, которые я провёл в аду. Который сам построил. — Почему ты не позвонил? — спросил Ричард, и в голосе его прозвучала боль — старая, застарелая, которую он носил в себе все эти годы. — Почему просто не сказал: «Ричард, я был дураком, давай начнём сначала»? Рокэ сжал его руку — крепко, почти до боли. — Потому что я боялся, — сказал он. — Боялся, что ты скажешь «нет». Или «да», но потом всё равно уйдёшь. Или не уйдёшь, но будешь смотреть на меня с жалостью. Я не вынес бы жалости. Не от тебя. Ричард высвободил руку — но не для того, чтобы отстраниться. Он положил ладонь на щёку Рокэ, повернул его лицо к себе. — Я никогда не жалел тебя, — сказал он. — Я злился. Я ненавидел. Я хотел убить. Но не жалел. Потому что жалеть можно только равного. А я никогда не считал себя равным тебе. Ты всегда был выше. — Я не выше, — прошептал Рокэ. — Я просто старше. И глупее. Они сидели так долго — минут пять, может, десять. Ричард гладил большим пальцем скулу Рокэ, чувствуя под пальцами щетину и тонкую, почти прозрачную кожу. Рокэ закрыл глаза — и на его лице впервые за долгое время не было маски. Только усталость, только облегчение, только тихая, робкая надежда. — Рокэ, — позвал Ричард. — Ммм? — Рокэ не открыл глаз. — Я люблю тебя, — сказал Ричард. Слова вырвались сами — неожиданно, как выдох. Он не планировал их говорить. Не сегодня. Не так. Но они были правдой, и правда не терпит отлагательств. Рокэ открыл глаза. В них застыло изумление — такое чистое, такое детское, что Ричард на мгновение забыл, сколько этому человеку лет. — Что? — переспросил Рокэ. — Я люблю тебя, — повторил Ричард. — Наверное, всегда любил. Просто не знал, как это называется. Или боялся узнать. Рокэ медленно поднял руку, коснулся его губ — кончиками пальцев, невесомо, как будто проверял, не мираж ли это. — Скажи ещё раз, — попросил он. — Я люблю тебя, — сказал Ричард в третий раз, и в голосе его не было страха — только уверенность. Рокэ закрыл глаза. Глубоко вздохнул, как ныряльщик перед погружением. — И я тебя люблю, — прошептал он. — Давно. Очень давно. С того самого кафе, когда ты смотрел в одну точку и не замечал никого вокруг. С того самого дня, когда ты назвал меня живым трупом. С того самого… — Его голос сорвался. — Я всегда тебя любил. Просто боялся. — Боялся чего? — Боялся, что ты отнимешь у меня то, что осталось, — сказал Рокэ. — Мою гордость. Мою свободу. Мою маску. — Он открыл глаза. — А ты отнял. И я… я не жалею. Тишина в комнате стала другой — не тяжёлой, не давящей, а прозрачной, как горный воздух. Ричард обнял Рокэ — просто притянул к себе, уткнулся лицом в его плечо, чувствуя запах его парфюма, тепло его тела, биение его сердца. — Что теперь? — спросил Ричард. — Теперь будем жить, — ответил Рокэ. — Вместе. В три часа ночи Ричард проснулся от того, что телефон завибрировал на тумбочке. Он лежал на диване, укрывшись пледом, а Рокэ сидел рядом, читал книгу при свете настольной лампы — ту самую, сборник стихов, который достал с полки. Ричард смотрел на него затуманенным со сна взглядом и не мог поверить, что это реальность. Что Рокэ Алва сидит в его квартире в три часа ночи, читает стихи и ждёт, пока Ричард проснётся. Телефон завибрировал снова. Ричард потянулся, взял аппарат — экран светился в темноте, показывая сообщение от Валентина. Он открыл его. Текст был коротким, но от этого — ещё страшнее: «Срочно. Включи новости. Любой канал». Ричард сел на диване, потёр лицо. — Что случилось? — спросил Рокэ, откладывая книгу. — Не знаю, — ответил Ричард. — Сейчас узнаем. Он нажал на ссылку, открыл новостной портал. Первая же новость ударила в глаза, как пощёчина: «Тайная жизнь звёзд: эксклюзивное видео, которое разрушит всё». Под заголовком — стоп-кадр из той самой записи. Ресторан, три года назад. Ричард и Рокэ сидят слишком близко. Их лица — напряжённые, интимные, не для чужих глаз. Руки почти касаются. Взгляды — как у людей, которые хотят друг друга, но боятся признаться даже себе. Ричард замер. Кровь отлила от лица, пальцы задрожали, телефон чуть не выпал из рук. Он прочитал первый абзац: «В распоряжении редакции оказалось видео, снятое камерой наблюдения три года назад в ресторане "Терраса". На записи — Ричард Окделл и Рокэ Алва ведут себя более чем по-дружески. Источники, близкие к окружению Алвы, утверждают, что между партнёрами по проекту давно существуют не только рабочие отношения. Редакция располагает и другими материалами, которые будут опубликованы в ближайшее время…» Ричард не стал дочитывать. Отложил телефон на столик, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило, в груди разрасталась холодная пустота. — Рокэ, — позвал он. Голос прозвучал чужо, хрипло. — Я здесь, — ответил Рокэ. Он взял телефон Ричарда со столика, посмотрел на экран. Лицо его не изменилось — ни тени эмоций, ни страха, ни злости. Только пальцы, сжимавшие аппарат, чуть заметно дрожали. — Видео слили, — констатировал Ричард. — Да, — сказал Рокэ. — Не дождались релиза. Слили сейчас. В три часа ночи, чтобы к утру разошлось по всем каналам. — Почему? — Ричард открыл глаза, посмотрел на него. — Почему они не подождали? Мы могли бы… мы могли бы подготовиться. — Потому что они не хотят, чтобы мы подготовились, — ответил Рокэ. — Они хотят застать нас врасплох. Заставить ошибиться. Сказать что-то не то, что можно будет вырезать и пустить по кругу. — Катарина будет в ярости, — сказал Ричард. — Катарина? — Рокэ усмехнулся — горько, безрадостно. — Катарина уже в ярости. Я готов поспорить, она не спит и просматривает комментарии. Ричард взял телефон, открыл соцсети. Комментарии множились с каждой секундой, как стая пираний, почуявшая кровь: «Я всегда знал, что между ними что-то есть!» «Какой скандал! Проект рухнет!» «Они оба мужчины — это отвратительно». «Любовь не выбирает пол, хватит хейтить». «Инвесторы в панике, слышал, проект закроют». «Алва всегда был скользким типом. Окделл — просто дурак». «Не верю ни секунды. Это пиар-ход». Ричард закрыл соцсети, отложил телефон. — Они уже похоронили нас, — сказал он. — Нет, — ответил Рокэ. Он встал с дивана, подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном была ночь — тёмная, безлунная, только фонари освещали мокрый асфальт. — Они только начали. Похоронят, если мы сейчас же не возьмём ситуацию в свои руки. — Что мы можем сделать? — Ричард встал, прошёлся по комнате — босиком по холодному полу, туда-сюда, как зверь в клетке. — Видео уже в сети. Через час его увидят все. Все! — Мы можем выступить с заявлением раньше, чем они раскачают волну, — сказал Рокэ. Он повернулся к Ричарду, и в его глазах горел холодный, расчётливый огонь — тот самый, который делал его лучшим в своём деле. — Прямо сейчас. Созвонимся с Катариной, соберём пресс-конференцию на утро. — На утро? — Ричард остановился, посмотрел на часы. — Через четыре часа утро. — Значит, через четыре часа, — сказал Рокэ. Он подошёл к Ричарду, взял его за плечи — крепко, жёстко, не давая уклониться. — Мы не можем ждать, Ричард. Каждый час промедления — это тысячи просмотров, тысячи комментариев. Люди сами додумают историю, если мы не расскажем её первыми. И то, что они додумают, будет хуже любой правды. Ричард смотрел на него — на этого человека, который только что проснулся, узнал, что его жизнь рушится, и уже строит план. Потому что он всегда строил планы. Потому что иначе он не выжил бы. Потому что иначе они оба не выживут. — Ты не боишься? — спросил Ричард. Рокэ помолчал. Его руки, лежавшие на плечах Ричарда, чуть заметно дрожали — первый раз за всё время. — Боюсь, — сказал он. — Я боюсь не за себя. Я боюсь за тебя. За наш проект. За всё, что мы построили. — Он сжал пальцы. — Но страх — плохой советчик. Мы будем действовать, несмотря на страх. Вместе. Ричард кивнул. Взял телефон, набрал Катарину. Та ответила с первого гудка — не спала, конечно. Знала. Ждала. — Я видела, — сказала она вместо приветствия. Голос её был сухим, деловым, но Ричард уловил в нём нотки усталости и злости. — Видео гуляет по сети уже час. Просмотров — полмиллиона. Комментариев — в десять раз больше. — Что делать? — спросил Ричард. — Готовьте заявление, — ответила Катарина. — Не длинное. Не пафосное. Простое и честное. Через два часа у меня в офисе. Я соберу пресс-пул — тех журналистов, которым можно доверять. Ну, насколько доверять вообще можно. — Через два часа? — переспросил Ричард. — Если опоздаете — я вас не спасу, — сказала Катарина. — И никто не спасёт. Она отключилась. Короткие гудки зазвучали в тишине, как сигнал тревоги. Ричард убрал телефон. Посмотрел на Рокэ. Тот уже одевался — быстро, молча, без лишних движений. Надел пиджак, поправил воротник рубашки. — Нам нужно ехать, — сказал он. — Сейчас. — Я не готов, — признался Ричард. Рокэ подошёл к нему, остановился в шаге. — Никто никогда не готов к такому, — сказал он. — Но мы справимся. — Откуда ты знаешь? Рокэ взял его за руку — сжал пальцы, крепко, почти до боли. — Потому что мы уже справлялись. И не раз. И не с таким. Они вышли из квартиры в четыре утра. Город спал — только редкие машины проезжали по мокрому асфальту, только ветер шевелил листья на деревьях, срывая последние жёлтые листья с веток. Фонари горели тускло, освещая пустые улицы. Ричард смотрел в окно машины, на проплывающие мимо дома, на спящие витрины, на безлюдные перекрёстки. И думал о том, как десять лет назад он мечтал разрушить карьеру этого человека. Как ненавидел его. Как хотел увидеть его униженным и раздавленным. А теперь они ехали вдвое, чтобы спасать то, что построили вместе. Жизнь — странная штука. В офисе Катарины горел свет во всех окнах — даже в тех кабинетах, которые обычно пустовали по ночам. С первого взгляда было понятно: здесь работают, здесь готовятся к битве. Она встретила их в приёмной — без пиджака, в блузке с закатанными рукавами, волосы собраны в небрежный пучок на затылке. Под глазами залегли тени — она тоже не спала. На столе перед ней стояла чашка с чаем — уже холодным, судя по цвету. — Вы проспали слив, — сказала она вместо приветствия. — Мы спали, — ответил Рокэ. — У нас был тяжёлый день. — Зря. — Катарина развернулась и пошла в свой кабинет, не оглядываясь. — Спать будете, когда всё кончится. Если кончится. Они прошли за ней. Кабинет был завален распечатками — комментариями из соцсетей, заголовками новостей, скриншотами. Катарина обвела всё это рукой. — Это то, что уже успело выйти за два часа, — сказала она. — Через шесть часов это будет на всех первых полосах. В газетах, в интернете, в телевизоре. Везде. Ричард взял одну из распечаток. «Алва и Окделл: любовь или пиар?» — прочитал он. «Тайная жизнь звёзд: как долго они скрывали роман?», «Инвесторы в панике: проект под угрозой срыва». «Спонсоры требуют объяснений. И денег обратно». Ричард отложил распечатку. — Они уже похоронили нас, — повторил он. — Нет, — ответила Катарина. — Они только начали. Похоронят, если вы сейчас же не возьмёте ситуацию в свои руки. Она села за стол, открыла ноутбук. — У нас есть два часа, чтобы написать заявление. Я буду диктовать — вы говорите, что готовы сказать. Без цензуры. Без оглядки. Всё, что думаете. Даже если это глупо. Даже если это страшно. Потому что правда — единственное, что работает в таких ситуациях. Люди чувствуют фальшь за версту. Ричард и Рокэ сели напротив. Ричард чувствовал, как колотится сердце, как пот стекает по спине, как дрожат руки. Рокэ сидел спокойно — но Ричард видел, как напряжены его плечи, как побелели пальцы, сжимающие подлокотники. — Начните с самого начала, — сказала Катарина. — Как вы встретились. — Нет, — сказал Рокэ. — Начните с того, что это видео — правда. Катарина подняла бровь. — Вы уверены? — Это правда, — повторил Рокэ. — Мы были в ресторане. Мы сидели близко. Мы… — Он замолчал, посмотрел на Ричарда долгим, тёплым взглядом. — Мы чувствовали друг к другу то, что не могли выразить словами. Ричард замер. Он не ожидал, что Рокэ скажет это — так прямо, так открыто, так честно. — Рокэ… — начал он. — Нет, — перебил Рокэ. — Хватит прятаться. Они слили видео не для того, чтобы мы отпирались. Они хотят, чтобы мы испугались. Чтобы мы начали врать, оправдываться, уходить от ответов. Мы не испугаемся. Мы не будем врать. Катарина смотрела на него долго, изучающе — как на сложный механизм, который нужно понять, прежде чем чинить. Потом перевела взгляд на Ричарда. — Вы согласны? Ричард посмотрел на Рокэ. Тот смотрел на него в ответ — спокойно, без тени сомнения, без капли страха. В его глазах была уверенность, которая передалась Ричарду, как огонь от факела к факелу. — Да, — сказал Ричард. — Я согласен. Катарина кивнула. Повернулась к ноутбуку, начала печатать — быстро, почти не глядя на клавиши. — Тогда пишем, — сказала она. — «Видео, которое появилось в сети сегодня ночью, не является постановочным или смонтированным. Оно было снято три года назад камерой наблюдения в ресторане "Терраса", и на нём запечатлён момент нашей частной жизни. Мы не комментируем содержание этого видео, но подтверждаем, что между нами существуют отношения, выходящие за рамки рабочих. Это не скандал. Это наша жизнь. И мы не собираемся извиняться за то, что чувствуем друг к другу». Она остановилась, прочитала написанное вслух. Посмотрела на них. — Подойдёт? Ричард перечитал текст. Чувствовал, как слова ложатся на сердце тяжестью — и одновременно лёгкостью, как будто с плеч свалилась гора. Да, это было страшно. Да, это было голо и уязвимо. Но это было правдой. — Подойдёт, — сказал он. — Подойдёт, — повторил Рокэ. Катарина нажала «отправить». Посмотрела на часы — большие, настенные, с маятником, который мерно качался туда-сюда. — Заявление уйдёт во все редакции через пять минут, — сказала она. — Готовьтесь к тому, что утро будет тяжёлым. Очень тяжёлым. Она встала, подошла к окну. За стеклом начинал заниматься рассвет — бледно-розовые полосы на горизонте, которые медленно ширились, захватывая небо. — Я не знаю, спасёт ли это ваш проект, — сказала она. — Инвесторы могут испугаться и уйти. Спонсоры — разорвать контракты. Публика… публика может отвернуться. — Она повернулась к ним. — Но это спасёт вашу репутацию. Вы не будете лжецами. Это уже немало. — Спасибо, Катарина, — сказал Рокэ. Она махнула рукой. — Не благодарите. Мы ещё не выиграли. Мы только начали. Через два часа, в семь утра, в офис Катарины начали стекаться журналисты. Их было немного — человек пятнадцать, специально отобранных — тех, кому Катарина доверяла. Но они были самыми влиятельными. Те, кто формировал повестку. Те, кто мог помочь — или добить. Ричард сидел на диване в кабинете Катарины, смотрел в телефон. Комментарии под их заявлением множились со скоростью лесного пожара: «Они признали! Честно признали, без уверток!» «Алва и Окделл — пара. Я всегда знал. Всегда!» «Как вам такое, хейтеры?» «Проект сгорит в огне этого скандала. Жалко ребят, но бизнес есть бизнес». «Я буду смотреть их проект. Потому что они честные. Это редкость». Рядом с ним сидел Рокэ. Они не говорили — просто сидели, плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга, слыша дыхание друг друга. Катарина что-то печатала за столом, её лицо было сосредоточенным и напряжённым. В дверь постучали — три коротких, отрывистых удара. — Войдите, — сказала Катарина. Вошел Валентин. Бледный, взволнованный — Ричард никогда не видел его таким. — Ты в порядке? — спросил Ричард, вставая. — Я в порядке, — ответил Валентин. — А вот ты — нет. Он положил на стол перед Ричардом распечатку. Это была статья из утренней газеты — той самой, жёлтой, которую читают миллионы. «Ричард Окделл: от ненависти до любви — один шаг?» — гласил заголовок. «Источники, близкие к окружению Окделла, утверждают: он всегда ненавидел Алву. Его старые интервью — лучшее тому доказательство. Но что же изменилось? Деньги? Власть? Или… запрещённые отношения, которые они так долго скрывали?» — Это только начало, — сказал Валентин. — К полудню таких статей будет десяток. К вечеру — сотня. — Спасибо, Валентин, — сказала Катарина. — Мы знаем. Она обвела всех взглядом. — Так, — сказала она. — У нас есть два варианта. Либо мы сидим здесь и ждём, пока нас сожрут. Либо мы выходим к журналистам и говорим с ними сами. Прямо сейчас. Без подготовки. Без сценария. Она посмотрела на Ричарда и Рокэ. — Вы готовы? Ричард вздохнул. Посмотрел на Рокэ. Тот кивнул. — Да, — сказал Ричард. В восемь утра они вышли в коридор. Прошли мимо секретарши, которая смотрела на них с жалостью и любопытством одновременно. Прошли мимо пустых кабинетов, мимо кулера с водой, мимо огнетушителя на стене. Подошли к входной двери. За ней слышен был гул голосов — десятки голосов, которые ждали их, чтобы задать вопросы. Чтобы осудить. Чтобы понять. Чтобы полюбить. Ричард посмотрел на Рокэ. Тот кивнул. Ричард открыл дверь. Вспышки камер ударили в глаза, как солнечный свет. Вопросы посыпались со всех сторон, накладываясь друг на друга, превращаясь в один сплошной шум: — Правда ли, что вы скрывали отношения десять лет? — Вы извинитесь перед инвесторами? — Как отреагировали ваши семьи? — Что будет с проектом? — Вы боитесь, что спонсоры уйдут? — Правда ли, что вы разрушили чужую семью? Ричард поднял руку. Тишина наступила не сразу — шум стихал постепенно, как затухающий костёр. Но наступила. — Мы не будем отвечать на вопросы по очереди, — сказал Ричард. — Мы скажем всё, что хотим сказать. А потом — если у вас останутся вопросы — вы их зададите. Но мы не обещаем, что ответим. Не потому, что нам есть что скрывать. А потому, что некоторая информация — наша частная жизнь. Он перевёл дыхание. Рядом стоял Рокэ — молчаливый, надёжный, как скала. — Это видео — правда, — сказал Ричард. — Мы не скрываем, что между нами есть нечто большее, чем рабочие отношения. Мы не скрываем, что раньше мы друг друга ненавидели. И мы не скрываем, что сейчас… сейчас мы вместе. Он почувствовал, как Рокэ взял его за руку — крепко, ободряюще. Пальцы были холодными, но Ричарду казалось, что он чувствует тепло, которое разливается по всему телу. — Мы не будем извиняться за наши чувства, — продолжил Ричард. — Мы не будем оправдываться. Мы не будем просить прощения за то, что мы есть. Мы просто хотим работать. Создавать проекты. Жить. Как все нормальные люди. Вопросы посыпались снова — но уже тише, уже не такими агрессивными. Ричард заметил, как лица журналистов меняются: любопытство сменяется уважением, агрессия — заинтересованностью. Ричард поймал взгляд одного из журналистов — молодого парня с диктофоном, который смотрел на них с каким-то странным выражением. Не осуждением. Не насмешкой. Уважением, может быть. Или даже завистью. — Я не знаю, что будет с проектом, — сказал Ричард. — Я не знаю, что будет с нами. Но я знаю одно: мы не будем врать. Ни вам. Ни себе. Ни друг другу. Он повернулся к Рокэ. Тот смотрел на него — и в его глазах была такая нежность, какой Ричард не видел никогда. Как будто они были одни во всей вселенной. — Это всё, — сказал Рокэ журналистам, не отрывая взгляда от Ричарда. — Спасибо, что пришли. Они развернулись и ушли. Вместе. Не оглядываясь. За закрытой дверью Ричард прислонился к стене и выдохнул — глубоко, первый раз за всё утро. — Мы это сделали, — сказал он. — Мы только начали, — ответил Рокэ. Катарина стояла в дверях кабинета, скрестив руки на груди. Её лицо было усталым, но довольным. — Это было хорошо, — сказала она. — Честно. Без пафоса. Людям это понравится. — Или не понравится, — возразил Ричард. — Или не понравится, — согласилась Катарина. — Но это уже не важно. Важно, что вы не соврали. Она посмотрела на часы. — Теперь готовьтесь к тому, что будет дальше. — А что будет дальше? — спросил Ричард. Катарина усмехнулась — горько, устало. — А дальше — самое интересное. Теперь они захотят подробностей. Деталей. Им будет мало вашего признания. Они захотят знать: как, когда, где, сколько раз. Они захотят фотографий, видео, свидетельств. Они захотят крови. Она посмотрела на них. — Вы готовы к этому? Ричард посмотрел на Рокэ. Тот смотрел на него. И Ричард вдруг понял, что ему всё равно. Всё равно на журналистов, на инвесторов, на спонсоров, на весь мир. Потому что у него есть Рокэ. И это важнее всего. — Мы готовы, — сказал Ричард. — Потому что нам нечего скрывать. Катарина кивнула. — Тогда за работу. У вас осталось пять дней до релиза. И миллион проблем, которые нужно решить. Она развернулась и ушла в кабинет — допивать холодный чай и печатать новые заявления. Ричард и Рокэ остались в коридоре. За дверью всё ещё слышны были голоса журналистов, но они звучали приглушённо, как шум прибоя вдалеке. — Я люблю тебя, — сказал Рокэ. Ричард замер. Он слышал эти слова от Рокэ раньше — но не так. Не здесь. Не после всего. Не после того, как они признались всему миру. — Что? — переспросил он. — Я люблю тебя, — повторил Рокэ. — И я устал это скрывать. Даже от тебя. Даже от себя. Ричард почувствовал, как к глазам подступают слёзы — слёзы облегчения, слёзы боли, слёзы счастья, которые невозможно было сдержать. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Давно. Очень давно. С того самого кафе, когда ты сел напротив и сказал: «Я хочу тебя понять». С того самого дня, когда я назвал тебя живым трупом. С того самого… Он не договорил. Рокэ шагнул к нему, обнял — крепко, по-настоящему, первый раз за десять лет. Ричард уткнулся лицом ему в плечо, чувствуя запах его парфюма, тепло его тела, биение его сердца. Они стояли так долго — минуту, пять, десять. И им было всё равно, кто их увидит. Потому что правда — даже самая страшная — всегда лучше лжи.