Back to Three

Натаниэль научился считать раньше, чем читать. Не потому, что был гениальным ребенком, нет. Просто цифры были важнее слов. Они были ориентиром. Шесть шагов от кровати до двери. Три камеры в левом углу потолка. Один час между обходами охраны. И четыре этажа под ним. Дети на первом этаже еще надеялись. Иногда Натаниэль видел их во время перевозок: слишком громкие, слишком живые, с дурацкими привычками разговаривать друг с другом так, будто за стенами существовал настоящий мир. Первый этаж называли «низким риском». Туда отправляли слабых. Именно поэтому там было больше всего детей. На втором этаже надежда заканчивалась. «Полезные». Так говорили доктора. Тех, чьи дары можно было использовать, начинали ломать осторожно. Не до смерти — пока нет. Там детей учили подчиняться раньше, чем использовать способности. Третий этаж был другим. «Нестабильные». Слово звучало почти мягко. На самом деле это означало куда большее, и Натаниэлю не понадобилось много времени чтобы осознать это. Слишком опасен, чтобы отпустить, слишком ценный, чтобы убить быстро. Оттуда почти всегда доносились крики. Иногда ночью Натаниэль слышал сигнал тревоги. Сирена не доходила до первого этажа, он знал точно. Но для него это было слишком громко. «Ещё один не выдержал» - было единственным, о чем он мог думать в такие моменты. Он прятал голову в колени, чтобы заглушить этот бесконечный рев. Существовал четвертый этаж. «Верхний уровень» гласило табло лифта. Нет, там никогда не было кнопки четвертого этажа. Попасть сюда было невозможно для тех, кто не знал всю подноготную. На этот этаж не переводили. Туда забирали. И дети боялись этого больше, чем боли. Натаниэль помнил девочку с первого этажа — лет семи, не больше. Она умела заставлять лампы светиться разными цветами. Однажды охрана пришла за ней посреди обеда. — Нет, пожалуйста, не туда, — повторяла она, вырываясь. — Я буду хорошей, я клянусь, пожалуйста— Никто не слушал. Через неделю ее камера на четвертом этаже опустела, а запах хлорки разъедал ноздри, даря мнимое послевкусие на языке. Натаниэль тогда понял две вещи. Во-первых, наверху никто не задерживается. И речь шла не только о детях. Во-вторых, «детей» здесь не существовало. Это был единственный этаж с присвоенными номерами. Тебя не спрашивали о твоем имени, не интересовались фамилией. Именно поэтому персонал никогда не называл Натаниэля по имени. На четвертом этаже было всего восемь камер. Одна пустая. Одна замолчала месяц назад. В одной кто-то смеялся по ночам. Остальные либо пустовали, либо молчали так долго, что Натаниэль начинал сомневаться, существует ли за их стенами жизнь. И последняя принадлежала Натаниэлю Веснински. Ему было почти шесть. И к своим шести он знал: если тебя поднимают выше — это не значит, что ты особенный. Это значит, что ты следующий. Натаниэль научился считать раньше, чем читать. Шесть шагов от кровати до двери. Три камеры в левом углу потолка. Один час между обходами охраны. И четыре дня до его дня рождения.

***

Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел, как под потолком мигает красная лампочка. Свет раздражал глаза. Здесь всегда что-нибудь раздражало: свет, запах антисептика, крики за стенами, люди в белых халатах. Иногда — отец. Сегодня был не его день. Дверь открылась с тихим шипением, и Натаниэль поднял голову раньше, чем успел себя остановить. Мама говорила никогда не смотреть им в глаза. Особенно если они улыбаются. Мужчина в белом халате улыбался. — Доброе утро, Натаниэль. Ему было пять. Почти шесть. И это был первый раз, когда он услышал свое имя. Тело отказывалось слушаться его, а сердце пропустило настолько громкие удары, что он не услышал шаги в его направлении. Первая ошибка. Он не позволял себе даже одной. Мальчик молчал. Доктор опустился перед ним на корточки и положил на пол пластиковую карточку. Черная поверхность, серебряные цифры. ”N.W. 0403” гласила надпись. Натаниэль смотрел на нее несколько секунд, пытаясь сконцентрироваться на чужом голосе. — Как тебя зовут? — спросил доктор мягко, словно издеваясь. Это была проверка. Очередная проверка. Он слышал этот вопрос каждый день, а над ответом никогда не думал. — 0403, — ответил он. Доктор улыбнулся шире. — Умница. — лукаво произнес чужак, отступая назад. Натаниэль ненавидел это слово. Когда Натаниэль вновь взглянул перед собой, он заметил что новоприбывший оставил карточку нетронутой. Он точно знал, что такого не должно быть. Обдумать наблюдения ему никто не дал. За стеклом справа кто-то закричал. Резко. Надрывно. Потом закричали уже несколько человек сразу. Доктор даже не обернулся. — Сегодня мы попробуем кое-что новое, — сказал он. — Ты ведь хочешь помочь своему отцу? Нет. Он не хотел абсолютно ничего с момента попадания в этот ад. Но дети вроде Натаниэля быстро понимали, что некоторые ответы причиняют больше боли, чем другие. Поэтому он кивнул.

***

Дар проснулся, когда ему было три. Мать рассказывала это шепотом, прижимая лед к его разбитому носу. Он испугался грозы. А потом исчез. Нет, не испарился в неизвестность, как принято считать. Просто комната вдруг стала… другой. На несколько секунд Натаниэль оказался у потолка. Мир перевернулся. Игрушки взлетели в воздух. Кровать впечатало в стену так сильно, что треснул бетон. А потом отец впервые посмотрел на него с интересом. Не как на отброса. Как на оружие. В лаборатории не было окон. Натаниэль знал это, потому что однажды пытался найти хоть одно. Ему тогда было четыре, и он еще думал, что если бежать достаточно быстро, можно выбраться откуда угодно. После того случая ему сломали левую руку. После второго — начали приковывать к изголовью кровати. После третьего он перестал пытаться, ведь с переломом трех ребер бегать было невозможно. Почти. — Показатели нестабильны, — произнес кто-то за стеклом. — Это из-за второго дара. — Организм не выдерживает нагрузку. — Тогда увеличьте дозировку. Натаниэль не понимал половину слов. Но слово «дозировка» ненавидел особенно сильно. Ремни впивались в запястья. Белый свет ламп резал глаза. — Начинаем тест пространственного смещения. Он зажмурился. Иногда, если очень сильно захотеть, дар отзывался раньше боли. Мир дрогнул. Воздух стал тяжелым. Лампы под потолком замигали. А потом все вокруг с хрустом вдавило вниз. Стекло треснуло. Кто-то закричал. Натаниэль почувствовал кровь у себя в носу. — ДЕРЖИТЕ ЕГО— Комната исчезла на одно короткое мгновение. Просто — исчезла. А затем его швырнуло обратно так резко, что позвоночник пронзило болью. Он закричал впервые за несколько месяцев. И услышал аплодисменты. Отец стоял за стеклом, сложив руки за спиной. Гордился. Это было хуже всего. За четыре дня до шестого дня рождения Натаниэль понял, что умрет. Не потому что был особенным. Не потому что видел будущее. Просто дети в соседних камерах исчезали слишком часто. А вчера доктор сказал: — Если эксперимент пройдет успешно, проект перейдет на следующую стадию. И впервые за все время отец улыбнулся по-настоящему. Это было последнее, что увидел мальчик.

***

Очнувшись, Натаниэль сразу осознал что ему не сбежать. Он лежал на кушетке, а его руки и ноги были закреплены стальными манжетами. Натаниэль не знал сколько провел в таком положении, но онемевшие конечности его не утешали. Он лишь фантомно ощущал как по ногам и рукам стекает что-то горячее и вязкое. Не успев открыть глаза, мальчик сразу же пожалел. Свет лампы был белым. Настолько белым и горячим, что волна боли сразу же отозвалась где-то в районе затылка. Он хотел отвернуться, но тут же осознал всю плачевность положения. Всё его тело было обездвижено. Полностью. По обеим сторонам голову держали металлические фиксаторы. Краниальные датчики, которые были приклеены вдоль висков и шеи, противно тянули кожу на лбу, стоило Натаниэлю поморщиться. Руки же являлись вместилищем для нескольких капельниц, вводящих прозрачную жидкость. Мальчик вновь попытался открыть глаза. Раздался писк. Спустя несколько секунд Натаниэль услышал быстрые шаги. — Очнулся, — резко констатировал незнакомец. — Мозговая активность? — В норме. Можно начинать. — Подождите. — отрезал третий мужчина. Натаниэль узнал этот голос. Он узнал бы из тысячи, при любых обстоятельствах. Отец. — Младший. — бросил Натан беззаботно. Натаниэль не смог ответить ни слова. Свет лампы все больше обжигал, словно надавливая на само сознание. Он знал что обречен. Хмыкнув, мужчина сказал что-то неизвестным. Это не был английский. — Начинайте нейростимуляцию. Натаниэль не знал что означает это слово. Это слово было новым. А новые слова в лаборатории никогда не означали ничего хорошего. Не успев сделать и вдоха, всё тело мальчика мгновенно пронзило ужасной болью. Разряд заставил тело выгнуться дугой, ремни натянулись до скрипа металла. Натаниэль пытался считать количество этих непонятных ему всплесков боли, но его собственный крик перебивал любые мысли. После третьего импульса сердце начало сбиваться с ритма. Он хотел попросить остановить это. Он уже открыл рот. Четвертый разряд он не почувствовал. Тело свело в последний раз, а боль исчезла за одно мгновение. Для него все кончено. Зарегистрированное время смерти: 12:07 AM. 19.01.1994.

***

Он очнулся от собственного крика. Воздух обжег легкие первым вдохом. Тело выгнуло дугой, а из носа слишком быстро начала стекать кровь. Натаниэль резко сел, вцепившись пальцами в простыни, и только спустя несколько секунд понял, что может двигаться. Никаких ремней. Никаких датчиков. За окном гремел дождь. Гром ударил где-то совсем рядом. Сердце колотилось так быстро, что его затошнило. Больно. Почему ему все еще больно? Он дернулся назад раньше, чем открыл глаза, и тут же ударился затылком обо что-то мягкое. Не металл. Не кушетка. Кровать. Детская. Игрушки лежали на полу. Маленькие пластиковые машинки были выстроены в ряд по цветам радуги. Слишком знакомо. Слишком рано. Сердце заколотилось где-то в горле. Нет. Нет-нет-нет— Дверь распахнулась, ударившись о стену. — Натаниэль?! Мать. Живая. Не заплаканная. Не сломленная. Просто испуганная громом. Его взгляд сорвался вниз — на собственные руки. Непривычно маленькие. Без следов игл. Без шрамов. Трехлетние. А потом лампочка под потолком мигнула. Мир дрогнул. Игрушки начали медленно подниматься в воздух. И Натаниэль закричал раньше, чем вспомнил: именно так все началось в прошлый раз.

***

Во второй раз он продержался дольше. Этого хватило, чтобы понять: побег невозможен, если отец уже знает о даре. Лаборатория пришла за ним через три месяца после пробуждения. В этот раз Натаниэль не плакал, когда его тащили по белым коридорам. Он уже знал: на четвертом этаже никогда не открываются окна.

***

— Почему объект не реагирует на болевые стимулы? — Привык. — Ему семь.

***

В первой жизни он научился молчать. Во второй — врать. И во второй же перестал верить, что Мэри сможет его спасти. — Пространственная активность растет! — Держите его— Стены треснули раньше, чем Натаниэль успел вдохнуть. В тот раз обвалился весь сектор. В тот раз умерли не только дети. Ему было восемь. Исполнилось за минуту до обвала.

***

Он умирал. От препаратов, от собственных способностей, от людей отца, от ошибок, от попыток сбежать. Иногда быстро. Иногда — нет. И каждый раз он просыпался снова. Всегда в три года. Всегда во время грозы. Всегда за несколько секунд до того, как лампочка под потолком начинала мигать.