Цена твоих дебильных слов

Семестровый чат третьего курса архитектурного факультета пищал не умолкая. Хёнджин лениво листал сообщения, сидя на подоконнике в главном холле университета. На его губах играла привычная, высокомерная усмешка. Стоило кому-то скинуть старосте кривой чертёж для промежуточного контроля, как Хван тут же открыл клавиатуру. Он знал, чья это работа. Этот блеклый, полуживой почерк на полях невозможно было перепутать.        *** Хван Хёнджин: «Ликс, ты блять этот проект задницей чертил или своими корявыми клешнями? Из-за твоего уёбищного макета всю группу заставят пересдавать. Закопай свой диплом и не позорься, чучело тихое». В чате тут же посыпались смешки.  Однокурсники привыкли. Это продолжалось каждый год, каждый грёбаный семестр с самого первого курса. Хёнджин выбрал Феликса своей главной мишенью просто потому, что тот никогда не отвечал. Ликс был слишком тихим. Он казался невидимкой, идеальной грушей для битья, которая молча глотала любые оскорбления. Хёнджина это бесило ещё сильнее — отсутствие отпора раззадоривало его эго, заставляя придумывать всё более изощрённые, дебильные и злые слова. Феликс сидел в самом конце аудитории, спрятав лицо за экраном старенького ноутбука. На экране высветилось уведомление из общего чата. Он прочитал сообщения Хёнджина. Глаза на секунду затуманились, но лицо осталось абсолютно каменным. Ни одна мышца не дрогнула. Он привык. Три года подряд Хван планомерно уничтожал его репутацию перед всем потоком, выставляя ничтожеством. Ликс медленно опустил руку в карман толстовки. Его пальцы наткнулись на холодное, тонкое лезвие от канцелярского ножа, которое он всегда носил с собой. Когда прозвенел звонок на перерыв, Феликс дождался, пока аудитория опустеет, и быстро прошёл в самый дальний туалет на цокольном этаже, куда редко кто заходил. Он заперся в кабинке. Руки мелко дрожали, но в голове была странная, звенящая пустота. Слова Хёнджина про «уёбищный макет» и «чучело» крутились на повторе, выжигая остатки самоуважения. Феликс медленно закатал рукав огромной серой кофты. Вся его левая рука выше запястья была покрыта тонкими, ровными багровыми полосами — старыми и совсем свежими. Это был его единственный способ перевести тупую, удушающую ментальную боль во что-то осязаемое. Прижать лезвие к коже. Надавить. Сделать аккуратный надрез, чувствуя, как с каплями крови уходит эта липкая, гнилая обида. Острое железо коснулось предплечья. Феликс зажмурился, шумно выдыхая сквозь зубы. Ещё одна полоса. Ещё один шрам, который никогда и никто не увидит. Хёнджин думал, что его слова улетают в пустоту, но они оставались здесь — на бледной коже Феликса, скрытой под вечными оверсайз-вещами. И Хван никогда об этом не узнает. Ему было глубоко поебать. Через десять минут Феликс вышел из туалета. Рукав был опущен, рана наспех прикрыта пластырем, лицо — всё такое же серое и безэмоциональное. В коридоре он снова наткнулся на Хёнджина. Тот стоял в окружении компании, громко смеялся, но стоило Феликсу пройти мимо, как Хван демонстративно выставил ногу, заставляя Ликса споткнуться и едва не выронить папку с чертежами. — Смотри под ноги, тормоз, — полетело ему в спину под дружный гогот компании. — Сходи зрение проверь, а то скоро вообще стены замечать перестанешь. Феликс даже не обернулся. Он просто пошёл дальше. Каждый год одно и то же. Без шанса на финал. Без шанса на понимание. Только чистая, глухая ненависть. После окончания сложной пары по начертательной геометрии аудитория быстро опустела. Феликс уходил последним, как обычно, стараясь ни с кем не пересекаться. В спешке он не заметил, как из его потрепанного рюкзака на деревянный пол под столом выскользнул небольшой блокнот в плотной чёрной обложке. Спустя полчаса в этот же кабинет зашёл Хёнджин. Он вернулся за своей забытой беспроводной зарядкой, но его взгляд сразу зацепился за посторонний предмет под партой. Хван лениво наклонился, поднял блокнот и повертел его в руках. На первой странице корявым, едва разборчивым почерком было выведено: «Ли Феликс. Архитектура, 3 курс». — Опа, трофей, — ухмыльнулся Хёнджин, чувствуя, как внутри просыпается привычный азарт хищника. Он открыл блокнот, ожидая увидеть там скучные скучные формулы или кривые наброски колонн. Но то, что открылось его глазам, заставило его усмехнуться ещё шире. Это был не учебный блокнот. Феликс записывал туда всё. Абсолютно всё, что Хёнджин говорил ему лично или строчил в общих чатах на протяжении трёх лет. Каждая страница была аккуратно разделена по датам.  «12 сентября. Хван сказал, что я ничтожество и зря перевёлся сюда»  «3 ноября. Хван написал в чате, что мой проект уёбищный»  «18 января. Он толкнул меня в коридоре и назвал тормозом».  На некоторых страницах чернила были размыты, будто на них капала вода. — Ну пиздец, он реально больной. Завёл себе дневник моих цитат, — вслух прыснул Хёнджин, чувствуя, как его эго раздувается до невиданных масштабов. Для него это было прямым доказательством собственной власти над этим тихим придурком. Раз Феликс это записывал, значит, слова Хвана попадали точно в цель. Значит, он его уничтожал, как и хотел. О том, почему Феликс это делает и к чему это его приводит, Хёнджин даже близко не задумался. Ему было абсолютно поебать. Для него это был просто очередной повод устроить шоу. Хван достал телефон, сфотографировал пару страниц с самыми жёсткими своими оскорблениями и закинул снимки в общий чат курса, где сидело больше ста человек. Хван Хёнджин: [Фото] Хван Хёнджин: «Ребят, смотрите, у Ликса, оказывается, есть личный фан-клуб меня. Он записывает каждое моё слово, как преданная собака. Ликс, если ты хотел мой автограф, мог просто попросить, а не строчить эти сопливые мемуары, блять. Какое же ты жалкое ничтожество, у меня слов нет» Чат мгновенно взорвался сообщениями, Однокурсники задыхались от смеха, комментируя «скрытые таланты» Феликса. В это время Феликс сидел на скамейке в парке за главным корпусом, пытаясь перевести дух. Телефон в его кармане начал вибрировать без остановки. Парень достал его, открыл чат и... застыл. Кровь отхлынула от его лица, оставив его мертвенно-бледным. Его самый главный, самый постыдный секрет — этот блокнот, в который он выплёскивал боль перед тем, как взяться за лезвие — теперь был выставлен на всеобщее обозрение. Его растоптали окончательно.  Перед всем универом. Феликс медленно закрыл глаза. Его начало мелко трясти от удушающей, дикой паники. Сердце колотилось в рёбра как бешеное. Он судорожно засунул руки в карманы толстовки, нащупал сквозь ткань тонкий металл канцелярского ножа и сжал его так сильно, что лезвие едва не прорезало пластиковый корпус. «Жалкое ничтожество. Сопливые мемуары. Преданная собака», — слова Хёнджина горели на экране телефона, выжигая в душе Феликса последнюю живую клетку. Он поднялся со скамейки и, не разбирая дороги, быстрым шагом направился к выходу с территории университета. Ему нужно было уйти. Спрятаться там, где его никто не увидит. Дома его ждала тихая комната, закрытая дверь и холодная сталь, которая сегодня должна была забрать слишком много его боли. А Хёнджин в это время продолжал лайкать издевательские комментарии в чате, празднуя очередную «победу» над тем, кто никогда не сможет ему ответить. Прошло три дня. Общий чат курса постепенно поутих, переключившись на обсуждение предстоящих зачётов, но клеймо «жалкого ничтожества» прочно закрепилось за Феликсом. В понедельник утром он снова появился в университете. Хёнджин сидел в своей привычной компании на диванах в вестибюле, когда раздвижные стеклянные двери открылись и в холл вошёл Ликс. Хван тут же выпрямился, на его лице расплылась хищная, предвкушающая улыбка. Он ожидал увидеть всё что угодно: слёзы, сутулую спину, попытку спрятать лицо в капюшон или хотя бы каплю страха. Но Феликс шёл абсолютно ровно. На нём была всё та же огромная чёрная толстовка, наглухо застёгнутая до самого подбородка, несмотря на духоту в помещении. Его лицо казалось гипсовой маской — бледное, серое, без единой эмоции. А взгляд... Взгляд Феликса стал абсолютно мёртвым. В нём больше не было даже той робкой обиды, которая раньше так весело подзадоривала Хёнджина. Там была пугающая, выжженная дотла пустота. — О, глядите, мемуарист вернулся! — громко крикнул Хёнджин на весь холл, вальяжно поднимаясь с дивана и перегораживая Феликсу дорогу к лестнице. — Эй, Ликс! Ты чего блокнот свой не забираешь? Я его на кафедре оставил, старосте отдал. Подумал, тебе надо новые цитаты великих людей записать. За выходные ничего про меня не настрочил, а? Феликс даже не замедлил шаг. Он шёл прямо на Хёнджина, словно перед ним стоял не человек, а пустое место. Когда между ними остался метр, Хёнджин, взбешённый полным игнорированием, демонстративно и резко выставил плечо вперёд, с силой врезаясь в Феликса. Удар был приличным — обычный человек как минимум отлетел бы в сторону или выронил сумку. Феликс лишь сильно покачнулся. Его плечо глухо хрустнуло, но он не издал ни звука. Он даже не посмотрел на Хёнджина. Его мёртвые глаза продолжали смотреть строго вперёд, сквозь Хвана. Ликс просто выровнял равновесие и пошёл дальше по ступеням, словно мимо него пролетел назойливый комар. Под плотной, тяжёлой тканью чёрного рукава, прямо под свежими, глубокими порезами, сделанными в ту злополучную пятницу, кожа невыносимо горела и ныла от резкого удара. Но на лице Феликса не дрогнул ни один мускул. Физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, который теперь царил у него в голове. Он окончательно сломался внутри, и теперь Хёнджин просто не мог причинить ему больше вреда, чем Ликс уже причинил себе сам. Хван остался стоять у подножия лестницы. Его улыбка медленно сползла с лица, сменившись глухим, яростным раздражением. Эта абсолютная, ледяная стена вместо привычной покорности выбила его из колеи. Ему казалось, что он победил, растоптав этого парня перед всем курсом, но сейчас, глядя в спину уходящему Феликсу, Хёнджин впервые почувствовал странное, липкое и глубоко неприятное чувство. Феликс ушёл, так и не дав ему того, чего Хван так отчаянно требовал все эти годы — его эмоций. В среду на утренней лекции по архитектурному проектированию атмосфера в аудитории накалилась до предела. Профессор Ким, славившийся своим паршивым характером, швырнул на кафедру стопку проверенных чертежей и недовольно окинул взглядом притихший поток третього курса. — Я глубоко разочарован, — холодно произнёс преподаватель, поправляя очки. — На прошлой неделе я ясно дал понять: если хотя бы один студент сдаст неполный или бракованный макет, автоматического зачёта не увидит никто. Весь курс пойдёт на общую жёсткую сессию в конце июня. В аудитории пронёсся испуганный и злой гул. — И у нас есть такой студент, — профессор вытащил из папки помятый, наполовину пустой ватман. Линии на нём были кривыми, прерывистыми, будто тот, кто их чертил, страдал от жуткого тремора. — Ли Феликс. Ваша работа — это просто плевок мне в лицо. Из-за вашей лени весь поток лишается автоматов. Свободны. Профессор вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. В ту же секунду сто человек в аудитории одновременно повернули головы в самый конец зала. Хёнджин, сидевший на первом ряду, медленно обернулся, на его губах снова заиграла злая, торжествующая ухмылка. Он ожидал, что сейчас начнётся весёлое шоу, которое он так долго ждал. — Ты блять издеваешься, Ликс?! — первым не выдержал староста курса, резко вскакивая со своего места. — Из-за твоей тупости мы все должны торчать тут летом?! — Конченый придурок, нахуй ты вообще сюда поступил? — подхватил кто-то из парней из компании Хёнджина. — Сидел бы дома со своими блокнотами! Оскорбления посыпались со всех сторон, как град. Однокурсники, обозлённые потерей зачёта, выплёскивали на Феликса всю свою ярость. Кто-то швырнул в его сторону смятый лист бумаги, кто-то громко матерился, обещая устроить ему весёлую жизнь вне стен университета. Феликс сидел неподвижно. Он медленно собирал свои вещи в рюкзак. Его руки под длинными рукавами чёрной толстовки действительно мелко дрожали — но не от страха перед толпой, а оттого, что глубокие порезы трёхдневной давности, стянутые тугими бинтами, дико ныли и кровоточили при любом резком движении. Он физически не мог держать рейсшину ровно все эти дни. Из-за этого чертёж и вышел уёбищным. Но говорить об этом он, конечно же, не собирался. Ликс закинул рюкзак на одно плечо и пошёл к выходу из аудитории прямо через беснующуюся толпу. Его толкали в плечи, поливали грязью, кто-то намеренно наступил на его ботинок. Хёнджин стоял у самой двери, скрестив руки на груди. Когда Феликс поравнялся с ним, Хван наклонился к его уху и негромко, с откровенным презрением процедил: — Ну что, Ликс, довёл группу? Ты теперь официальный козёл отпущения. Тебя здесь каждый первый готов закопать прямо за углом. Доволен своим триумфом, уёбок? Феликс остановился на долю секунды. Он медленно повернул голову и посмотрел на Хёнджина. Его мёртвые, пустые глаза, в которых не осталось ни капли жизни, встретились со злобным взглядом Хвана. Ликс ничего не ответил. На его лице не отразилось ни обиды, ни злости, ни раскаяния. Полное, ледяное ничего. Он просто обошёл Хёнджина и скрылся в шумном коридоре, где за ним уже тянулся шлейф издевательств и злых шепотков однокурсников.  Хёнджин проводил его взглядом, и внутри него вместо привычного триумфа вдруг осело какое-то странное, липкое и глубоко тошнотворное чувство. Он получил всё, что хотел: Феликса ненавидит весь курс, его растоптали окончательно. После окончания последней пары Хёнджин не спешил уходить. Глухое, липкое раздражение из-за утреннего ледяного взгляда Феликса никак не отпускало. Хван крутил в руках ключи от машины, бесцельно бродя по переходам главного корпуса, пока его внимание не привлёк шум, доносившийся с заднего двора — глухого аппендикса между старым складом макетов и кирпичной стеной университета. Там обычно никто не ходил. Хёнджин подошёл к открытому окну второго этажа и заглянул вниз. На грязном асфальте, прижатый к кирпичной кладке, стоял Феликс. Его окружили четверо однокурсников во главе со старостой группы. Ребята были прилично взвинчены после утреннего разговора с профессором. — Ну что, молчишь, сука? — староста злобно толкнул Феликса в грудь, отчего тот сильно ударился спиной о стену. — Твои тупые чертежи лишили меня стипендии на следующий семестр! Ты хоть понимаешь, уёбок, сколько денег я из-за тебя потерял? Феликс не двигался. Он стоял, опустив руки, и смотрел куда-то сквозь парней своим привычным мёртвым взглядом. Это бесило их ещё сильнее. — Да он конченый, он вообще не в адеквате, — крикнул второй, хватая Феликса за шиворот огромной чёрной толстовки и с силой дёргая на себя. — Давай встряхнём его нормально, может, до него дойдёт! Парень резко рванул ткань вниз. Старая молния на кофте с треском разошлась, а натянутый оверсайз-рукав левой руки под нажимом грубых пальцев резко задрался почти до самого локтя. Хёнджин сверху на секунду затаил дыхание, ожидая увидеть обычную потасовку. Но то, что открылось взору в следующую секунду, заставило его намертво застыть у окна. Его сердце пропустило удар, а к горлу подступила резкая, острая тошнота. Вся левая рука Феликса — от запястья и выше — была сплошным багровым месивом. Тугие бинты, которые Ликс так спешно наматывал утром, под давлением и рывками просто съехали в сторону. Прямо сейчас из нескольких глубоких, совсем свежих надрезов, сделанных, судя по всему, пару часов назад, толчками сочилась тёмная, густая кровь, мгновенно пропитывая серую подкладку кофты. Вся кожа была исчерчена ровными, страшными полосами — шрамами многолетней давности и жуткими, рваными ранами. На заднем дворе на секунду воцарилась гробовая, звенящая тишина. Парни, державшие Феликса, в ужасе отпрянули назад, как от чумного. Староста испуганно вылупил глаза, глядя на окровавленное предплечье Ликса. — Блять... Ты... ты реально ебанутый... — пробормотал староста, пятясь назад. — Пошли отсюда, пацаны, ну его нахуй. Он же психопат конченый. Сам себя режет. Пошли быстрее, пока нас не обвинили. Компания испуганно развернулась и быстрым шагом бросилась прочь с заднего двора, оставив Феликса в полном одиночестве. Ликс даже не посмотрел им вслед. Он медленно, трясущимися пальцами попытался натянуть окровавленный рукав обратно, чтобы скрыть этот ад, но бинты запутались, а ткань прилипала к открытым порезам. На его лице по-прежнему не было ни одной эмоции — только бесконечная, выжженная дотла пустота. На то, что его секрет раскрыт, ему было уже плевать. Ему было плевать на всё. Хёнджин стоял у окна второго этажа, вцепившись пальцами в бетонный подоконник так, что побелели костяшки. В его голове со страшным, оглушительным грохотом рушился весь его мир. «Каждый год одно и то же. Чучело тихое. Жалкое ничтожество». Его собственные слова, которые он три года швырял в Феликса ради забавы и хайпа в чатах, вдруг вернулись к нему в виде этих страшных, кровоточащих полос на бледной руке. Хёнджин думал, что уничтожает его репутацию. Но он шаг за шагом, методично уничтожал его жизнь. И самое жуткое — Феликс никогда, ни единым словом не покажет ему эту боль. Прошёл ещё один адский месяц. Осознание вины Хёнджина ничего не исправило, а трусость не позволила ему подойти к Феликсу на том заднем дворе. Он просто сбежал. Но самое страшное случилось потом: те четверо парней не умели держать язык за зубами. Слухи о порезанных руках Феликса разлетелись по университету со скоростью лесного пожара. И если раньше его считали просто тихим тормозом, то теперь травля вышла на совершенно новый, ублюдский уровень. Студенты стали относиться к нему как к прокажённому, опасному психопату. На Феликса открыто тыкали пальцами в коридорах. Когда он заходил в аудиторию, люди брезгливо отсаживались, освобождая вокруг него целые ряды парных парт. На его столе маркером писали: «Ебанутый суицидник», «Псих», «Режь себя дома, урод». В общем чате курса, где раньше Хёнджин задавал тон издевательствам, теперь другие люди безжалостно швыряли мемы с бритвами и кровью, открыто глумясь над его ментальным здоровьем. Феликсу стало ещё хуже. Из-за всеобщего давления и бесконечного, ежеминутного шепота за спиной, он ушёл в полную, глухую изоляцию. Оверсайз-кофты сменились наглухо застёгнутыми куртками, капюшон он не снимал даже на лекциях. Количество бинтов под его рукавами росло с каждым днём. Его тело медленно превращалось в один сплошной шрам, потому что только физическая боль помогала ему не задохнуться от той травли, которая теперь караулила его на каждом углу. Хёнджин наблюдал за этим каждый день. И это была его личная, персональная пытка. Он больше не писал в чаты. Он больше не смеялся. Он сидел на парах, уставившись в спину Феликса, и внутри него всё выжигало от дикой, парализующей беспомощности. Хван понимал: это он открыл этот ящик Пандоры. Это его многолетний абьюз подготовил почву, и теперь, когда толпа узнала про порезы, остановить это безумие было уже невозможно. В конце мая, после очередной удушающей лекции, Хёнджин зашёл в туалет на цокольном этаже. Там было пусто, но из дальней кабинки доносился тихий, прерывистый звук. Хван замер. Это был не плач — это было тяжёлое, хриплое, загнанное дыхание человека, который находится на грани обморока от боли. Через секунду дверь кабинки открылась, и оттуда вышел Феликс. Он не заметил Хёнджина. Ликс подошёл к раковине, его руки тряслись так сильно, что он едва смог включить холодную воду. Капюшон сполз, и Хёнджин с ужасом увидел, насколько исхудало его лицо — скулы обтянуло кожей, губы были искусаны в кровь. Но самое страшное было внизу: из-под наспех завернутого чёрного рукава прямо в раковину, смешиваясь с водой, крупными каплями падала алая, свежая кровь. На кафельном полу уже расплывалось несколько грязных пятен. Феликс просто пытался смыть следы нового, слишком глубокого пореза, но пальцы его не слушались. Хёнджин сделал шаг вперёд, его собственное сердце забилось в ушах как сумасшедшее. — Ликс... — хрипло, едва слышно позвал Хёнджин. Голос сорвался. Феликс медленно, через силу повернул голову. Его мёртвый, абсолютно пустой взгляд сфокусировался на Хёнджине. В этих глазах не было ни капли страха. Вообще ничего. Только бесконечная, выжженная пустыня. Он посмотрел на Хвана, затем перевёл взгляд на свою окровавленную руку, раковину, и снова на Хёнджина. Ликс не стал прятать руку. Ему было глубоко поебать. Он просто выключил воду, повернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой дорожку из мелких красных капель на сером граните пола. Он прошёл мимо Хёнджина как мимо неодушевлённого предмета, окончательно вычеркнув его из списка живых людей. И в этой звенящей тишине туалета Хёнджин понял: Феликс никогда его не простит, никогда не полюбит и никогда не заговорит с ним. Хван уничтожил его, и теперь ему придётся жить с этим до конца своих дней. Это был последний день сессии. Коридоры университета гудели, но для Феликса весь этот шум превратился в сплошной, давящий белый шум. Толпа однокурсников, подогреваемая слухами и злобой, окончательно потеряла человеческий облик. Они зажали его прямо в центральном холле, у всех на виду. Кто-то швырнул в него помятый чертёж, кто-то толкнул в плечо, а из толпы прилетело громкое, добивающее: «Да порежь ты себя уже до конца, урод, избавь универ от своего присутствия!». Все вокруг дружно заржали. Феликс замер посреди холла. Его капюшон слетел. На него смотрели десятки глаз — со злобой, брезгливостью и насмешкой. В его голове будто лопнула последняя натянутая струна. Вся та ментальная боль, которую он копил три года, сублимируя в шрамы под рукавами, вдруг хлынула наружу, лишая возможности дышать. Его довели до абсолютного, необратимого пика. Он медленно опустил руку в карман куртки. Его пальцы наткнулись на знакомый холодный пластик. Но на этот раз Феликс не пошёл прятаться в туалет. Ему было уже абсолютно, глубоко похуй на этот мир, на этих людей и на правила. Прямо посреди холла, под прицелами десятков замерших взглядов, Феликс вытащил канцелярский нож. Раздался резкий, металлический щелчок выдвигающегося лезвия. Коридор мгновенно затих. Смех оборвался, сменившись испуганным шёпотом. Хёнджин, стоявший в нескольких шагах за спинами толпы, похолодел. Всё его тело сковал первобытный, дикий ужас. — Ликс, блять, не надо... — хрипло, едва слышно выдавил Хван, делая шаг вперёд. Но Феликс его не слышал. Он посмотрел на Хёнджина — в последний раз. Это был всё тот же мёртвый, выжженный взгляд, в котором не осталось ни одной живой искры. Ни капли любви, ни капли ненависти. Полная, звенящая пустота. Ликс уверенным, резким движением рванул лезвием прямо по своей руке, даже не убирая рукав. Ткань с треском разошлась, и на серый гранитный пол холла хлынула густая, тёмная кровь. Толпа в ужасе ахнула и бросилась врассыпную, крича и толкая друг друга. Студенты бежали в панике, как от безумца. Феликс покачнулся. Нож с тихим стуком выпал из его ослабевших пальцев на окровавленный пол. Он медленно опустился на колени, уставившись на расплывающуюся под ним красную лужу. На его лице впервые за долгое время появилась слабая, едва заметная и пугающе мирная улыбка. Боль наконец-то уходила, забирая с собой этот грёбаный университет, Хёнджина, травлю и всю его уродливую жизнь. Его глаза медленно закрылись, и он без сил повалился на бок. Хёнджин подлетел к нему в следующую секунду. Он упал на колени прямо в лужу крови, пачкая светлые джинсы и руки. Его трясло так, что он едва соображал. Вокруг не было никого. Толпа, которая ещё минуту назад весело гнобила Феликса, трусливо разбежалась по углам. Феликс лежал неподвижно. Его бледное лицо, усыпанное золотистыми веснушками, теперь казалось мраморным. Он больше не дышал. Он ушёл на своём пике, так и не дав Хёнджину ни единого шанса на прощение, на искупление или на любовь. Хван прижал обмякшее, холодное тело к своей груди, утыкаясь носом в его чёрные волосы, и отчаянно, хрипло завыл от удушающего, запоздалого раскаяния. Он получил то, к чему шёл все эти три года. Он уничтожил его окончательно.