Цена твоих дебильных слов

Темнота за окном всегда казалась мне честнее, чем утренний свет. Город засыпал, гасли окна, и в этой тишине я наконец-то мог не притворяться. Я смотрел на свои руки, испещрённые ровными, упрямыми линиями, и чувствовал странное, холодное спокойствие. Я знал одну вещь. Знал чётко, на каком-то подсознательном, молекулярном уровне: я никогда никого не полюблю. Внутри меня просто не было этого органа, который отвечает за тепло, привязанность или бабочек в животе. Эта часть меня умерла ещё до того, как я поступил в этот чертов университет. Любовь казалась мне чужой, глупой выдумкой из книг, которой люди пытаются прикрыть свой страх одиночества. Мне не был нужен никто. И я не был нужен никому. Я прекрасно понимал, почему меня травят. В самом начале, на первом курсе, я ещё пытался искать логику. Думал: может, я не так оделся? Может, я как-то неправильно ответил профессору? Может, мой чертёж действительно кого-то задел? Но очень быстро пришло ледяное, отрезвляющее понимание. Меня травили просто так. Толпе не нужна была причина. Им просто нужен был кто-то, об кого можно вытереть ноги, чтобы почувствовать себя чуточку выше, чуточку правильнее, чуточку «нормальнее». Хван Хёнджин выбрал меня своей мишенью не потому, что я сделал ему что-то плохое. А просто потому, что я попался под руку. Потому что я молчал. Моё молчание бесило его, его пафосных друзей и весь этот стадный поток. Они ждали от меня слёз, оправданий, ответной злости. Они хотели жрать мои эмоции. Но я не собирался давать им этот ресурс. Каждый раз, когда Хёнджин писал свои блядские, ядовитые слова в общий чат, я смотрел на экран и не чувствовал ничего, кроме ненавидиния себя. Его убогая фантазия ограничивалась парой стандартных оскорблений. Когда он нашёл мой блокнот и слил его в сеть, выставив меня посреди курса жалким психом, внутри меня даже не колыхнулась обида. Этот блокнот не был признанием в любви к Хвану, как они все подумали. Он был просто фиксацией их человеческого уродства. Я записывал их слова, как патологоанатом записывает симптомы гниения трупа. Моим единственным спасением было лезвие. Только оно возвращало меня в реальность, когда удушающий шёпот в коридорах становился слишком громким. Серебряный щелчок канцелярского ножа — и тонкая багровая линия на коже. Это была моя личная автономия. Моё тело принадлежало только мне, и разрушать его имел право только я сам. Не они. Когда в тот последний день они зажали меня в холле, я понял, что круг замкнулся. Они кричали, толкали меня, требовали, чтобы я исчез. И я вдруг почувствовал такое облегчение. Мне больше не нужно было таскать этот рюкзак, чертить эти дурацкие макеты, слушать Хёнджина и наглухо застёгивать рукава в жару. Я вытащил нож. Помню, как в холле мгновенно стало тихо. Они все испугались. Смелые, громкие ублюдки в секунду превратились в трусливое стадо, завидев несколько сантиметров стали. Я посмотрел на Хёнджина. Он что-то кричал, его лицо перекосило от какого-то нелепого, запоздалого ужаса. Он выглядел таким маленьким и жалким. В моих глазах не было к нему ни капли ненависти. Зачем ненавидеть того, кто для тебя никто? Он думал, что управлял моей жизнью три года. Но на самом деле он не значил для меня вообще ничего. Он был просто фоновым шумом, который наконец-то затих. Движение лезвием вышло лёгким, почти невесомым. Когда тёплая кровь хлынула по руке, пачкая пол, я опустился на колени и впервые за три года улыбнулся. Это была чистая, абсолютная свобода. Они довели меня до пика, думая, что ломают меня. Но они лишь помогли мне открыть дверь, из которой я так давно хотел выйти. Я засыпал на этом холодном граните под крики Хёнджина, и последней моей мыслью было слабое, равнодушное торжество: я ухожу абсолютно свободным. А им всем придётся остаться здесь, захлёбываясь в собственной гнили и вине, которую они никогда не смогут искупить.     *** Здесь нет времени. Нет Сеула, нет давящих стен университета, нет чертежей и, главное, здесь наконец-то нет этого вечного, удушающего шума. Только бесконечный, чистый покой. Белый свет, который не режет глаза, и абсолютная, звенящая тишина, которую я так долго искал. Я всё видел. С той секунды, как моё тело обмякло на сером граните холла, я освободился. Я смотрел сверху вниз на паникующих однокурсников, на Хёнджина, который ползал в моей крови и что-то истошно орал. Его крики казались мне далёкими, глухими, будто доносились со дна океана. Мне уже тогда было всё равно. Моя дверь открылась, и я просто ушёл, даже не обернувшись. Мои родители... Да, они всё узнали. Полиция отдала им мой чёрный блокнот. Я видел, как мама перелистывала эти страницы своими дрожащими пальцами, как папа сжимал кулаки, читая имя Хван Хёнджина. Они плакали. Долго, навзрыд. Мне было немного жаль их, но здесь, на этой стороне, даже скорбь ощущается иначе — как лёгкая, быстро проходящая тень. Они погоревали, но время шло, и они смогли отпустить меня. Они поняли, что там, в мире живых, мне просто больше не было места. Они не стали мстить тебе, Хёнджин. Они оказались выше этого. Они просто похоронили своего мальчика и забрали его память с собой, оставив тебя наедине с твоим собственным судом. А потом потянулись годы. Пятнадцать лет для меня пролетели как одно мгновение, как короткий выдох. И вот, серый дождливый день. Я увидел, как ты наконец пришёл к моей могиле. Ты сильно изменился, Хёнджин. Повзрослел, осунулся. В твоих глазах больше нет той высокомерной, пафосной искры, которая так бесила меня на парах. Ты упал на колени прямо в грязь перед моей тёмной плитой. Сжимал белые хризантемы, утыкался лбом в холодный камень и рыдал так, словно из тебя заживо вырывали душу. Ты кричал, просил прощения, шептал, что заслуживаешь этого наказания и своих ночных кошмаров. Ты ждал, что камень ответит тебе? Ждал какого-то знака?  Облегчения? Его не будет, Хёнджин. Я смотрел на тебя с этой стороны — без злости, без ненависти, но и без тени жалости. С моей фотографии на тебя смотрят глаза девятнадцатилетнего парня, которого ты когда-то растоптал. Ты говоришь, что твоя жизнь превратилась в ад, что металлический щелчок канцелярского ножа разрывает твою голову каждую ночь. Что ж... Ты сам построил эту тюрьму для своего разума. Сам ковал каждое звено этой цепи, пока строчил свои ублюдские сообщения в чатах. Я не прощаю тебя. И не потому, что я злюсь. Просто здесь, в вечном покое, понятия «прощение» больше не существует. Ты остался там, в своём Сеуле, наедине со своей виной. Это действительно твоё справедливое наказание. Неси его до самого конца, Хван Хёнджин. Плати своим рассудком за каждую каплю крови, которую ты из меня выпил. Ты ушёл с кладбища под дождём, а я остался здесь, в своём белом светлом нигде. Мой покой вечен, а твой кошмар только продолжается. И это самый честный финал для нас обоих. Тогда, в холле университета было слишком шумно. Этот гул голосов давил на барабанные перепонки, превращаясь в липкую, плотную стену звука. Меня толкали. Чьи-то руки хватали за куртку, в лицо летели обрывки бумаги и ублюдский, торжествующий хохот. Пять человек вокруг стояли и смотрели на меня как на дешёвое шоу. Но самое странное — мне вдруг стало абсолютно всё равно. Шум начал отдаляться, словно я проваливался под воду. Картинка перед глазами потеряла цвета, став грязно-серой. Я медленно опустил руку в карман. Пальцы нащупали холодный, ребристый пластик. Когда я вытащил канцелярский нож, краем глаза я заметил, как толпа резко отшатнулась. Они все испуганно замерли, превратившись в безликую массу. Раздался резкий, сухой звук — щелчок лезвия. В моей голове он прозвучал оглушительно, как финальный гонг. В эту секунду я увидел Хёнджина. Он стоял чуть позади всех. Его лицо перекосило от какого-то дикого, нелепого ужаса, он что-то кричал, широко открывая рот, и пытался сделать шаг ко мне. Я посмотрел ему прямо в глаза. В последний раз. И в этот момент я не чувствовал к нему ничего. Никакой обиды, никакой злости за все три года издевательств. Хван Хёнджин, со всем его пафосом и жестокостью, вдруг стал для меня абсолютно никем. Просто пустое место. Фон, который сейчас навсегда исчезнет. Я поднял руку. Металл коснулся кожи поверх рукава. Движение вышло на удивление лёгким и точным. В первую секунду я не почувствовал боли — только резкий, обжигающий холод, за которым сразу же пришло невероятное, пьянящее тепло. Ткань кофты мгновенно потемнела, и я увидел, как на серый гранитный пол холла хлынула густая, тёмная кровь. Она расплывалась по камню ровным, красивым глянцевым кругом. Толпа с криками бросилась врассыпную. Они бежали в панике, толкая друг друга в двери, а я смотрел на их бегство и мне хотелось смеяться. Всё это здание, эти чертежи, профессора, издевательства и весь этот грёбаный мир — всё это рушилось и исчезало вместе с каплями, падающими на пол. Нож с тихим металлическим звоном выскользнул из моих ослабевших пальцев. Ноги стали ватными, и я медленно опустился на колени, прямо в эту тёплую лужу. Физическая боль уходила, уступая место лёгкости, которой я не чувствовал с самого детства. На моих губах сама собой появилась слабая, мирная улыбка. Я завалился на бок, прижимаясь щекой к холодному граниту. Перед глазами всё начало стремительно темнеть. Последнее, что я видел перед тем, как окончательно закрыть глаза — это Хёнджин, который с размаху упал рядом со мной на колени. Его руки, испачканные в моей крови, судорожно тряслись, он прижимал меня к себе и что-то истошно орал в потолок, захлёбываясь слезами. Его лицо было размазанным пятном. Его крик доносился откуда-то издалека, глухо и бессмысленно. Я сделал свой последний, короткий вдох.  Темнота мягко накрыла меня, забирая остатки мыслей.  Я наконец-то закрыл эту дверь.  Я обрёл свой покой.                               Навсегда