Цена твоих дебильных слов

Руки. Первое, что я помню — это мои чертовы руки, липкие, багровые и пахнущие железом. Я пытался смыть эту кровь в раковине того самого туалета на цокольном этаже, но она, блять, будто въелась прямо под кожу. Навсегда. Прошёл месяц с того дня в холле. Или два. Я не знаю, я потерял счёт времени. Универ затих. Те четверо ублюдков во главе со старостой забрали документы в ту же неделю — испугались уголовки или просто сдохли от собственного страха. Общий чат курса, где я три года строчил свои дебильные, ядовитые шуточки, теперь удалён. Больше никто не присылает фотографии. Никто не смеётся. Я сижу в пустой аудитории на заднем ряду — там, где обычно сидел он, спрятавшись за экраном ноутбука. На парте до сих пор виден след от маркера, которым кто-то нацарапал слово «Псих». Я пытаюсь соскрести его ногтями, пока пальцы не начинают болеть, но маркер въелся так же прочно, как кровь в мои ладони. Я ведь правда думал, что я бог этого факультета. Думал, что его ледяное молчание — это просто покорность, признание моей силы. Каким же конченым, уёбищным дегенератом я был. Я тешил своё эго за счёт парня, который каждый день молча носил в кармане лезвие, пока я швырял в него свои тупые оскорбления. Его последний взгляд стоит у меня перед глазами каждую секунду, стоит мне только закрыть веки. В нём не было страха. В нём не было злости на меня. Там была такая звенящая, мёртвая пустота, от которой у меня до сих пор всё переворачивается внутри. Я кричал ему: «Не надо, блять!», я ползал перед ним на коленях в этой луче крови, умолял не умирать. А он просто... улыбнулся. Едва заметно, спокойно. Ему было поебать на мои слёзы. Ему было поебать на меня.  Я уничтожил его. Методично, шаг за шагом, день за днём на протяжении трёх лет я толкал его к этому краю. И когда он сделал этот последний шаг, он обрёл покой. Навсегда.  А я остался здесь. Живой, здоровый, ублюдок Хван Хёнджин, у которого впереди вся жизнь, диплом, карьера. Только внутри меня теперь точно такая же выжженная, мёртвая пустыня, которую я сам же в нём и создал. Я никогда не смогу взять в руки канцелярский нож, чтобы не вспомнить металлический щелчок в холле. Я никогда не смогу зайти в этот университет, не видя красных капель на сером граните. Он ушёл, забрав с собой всё. А мне до конца моих дней придётся жить с осознанием того, что я — убийца, который до самой смерти будет захлёбываться в собственной вине, без единого шанса на прощение. Прошло почти десять лет. Наверное, со стороны моя жизнь кажется идеальной: престижное архитектурное бюро в центре Сеула, дорогие костюмы, имя на глянцевых обложках и проекты, которыми восхищается весь город. Коллеги называют меня хладнокровным гением. Они думают, что моя вечная отстранённость — это просто часть имиджа. Они не знают, что Хван Хёнджин умер в том самом холле университета, на сером гранитном полу, испачканном чужой кровью. Каждый грёбаный день я держу лицо. Я руковожу стройками, черчу идеальные линии, подписываю контракты. Но как только солнце садится за горизонт и Сеул зажигает свои миллионы неоновых огней, мой персональный ад возобновляется. Время теряет смысл. Сколько бы лет ни прошло, я обречён на одно и то же. Каждую.  Божью.  Ночь. Стоит мне закрыть глаза, как я снова оказываюсь в том душном, заполненном людьми коридоре. Я снова слышу этот ублюдский, стадный хохот однокурсников. Снова вижу Феликса посреди толпы — исхудавшего, в огромной чёрной куртке. Во сне всё повторяется с пугающей, кинематографической точностью. Металлический щелчок выдвигающегося лезвия канцелярского ножа бьёт по ушам сильнее любого взрыва. Я снова и снова пытаюсь броситься вперёд, растолкать этих трусливых тварей, добежать, перехватить его руку... Но моё тело в этот момент будто наливается свинцом. Во сне я всегда опаздываю на долю секунды. Я вижу, как рвётся ткань рукава. Вижу багровую вспышку. И этот взгляд. Этот мёртвый, абсолютно пустой, выжженный взгляд Феликса, в котором не было ко мне ничего — ни обиды, ни ненависти. Полное, ледяное безразличие. Во сне я снова падаю на колени в тёмную, горячую лужу, пачкаю руки, судорожно зажимаю его рану пальцами и ору так, что срываю связки. Я просыпаюсь в холодном поту, тяжело дыша, с собственным криком, застрявшим в горле. В темноте спальни я первым делом дико, в панике смотрю на свои ладони. Мне кажется, что они всё ещё липкие и пахнут железом. Сердце колотится в рёбра как бешеное, а в ушах стоит звенящая тишина. Я поднимаюсь, иду в ванную, включаю ледяную воду и долго, до боли тру кожу мылом, пытаясь смыть то, что смыть невозможно. Феликс тогда, десять лет назад, обрёл покой навсегда. Он просто закрыл дверь и вышел из этого кошмара, оставив меня здесь. Мой многолетний, тупой и жестокий абьюз вернулся ко мне в виде этого вечного, неизлечимого проклятия. Я могу построить сотни самых красивых зданий в мире, но я никогда больше не смогу спать спокойно. Я обречён до конца своих дней каждую ночь умирать вместе с ним на том полу, захлёбываясь в собственной вине, которой нет искупления. Я выключаю воду. Капли стекают по подбородку, падая в раковину, и в этом звуке мне до сих пор чудится тяжёлый, глухой стук крови, бьющей из разорванного рукава Феликса. Я поднимаю голову и смотрю на своё отражение в зеркале. Мне тридцать лет. У меня дорогой парфюм, уставшие глаза и безупречная репутация. Весь мир думает, что Хван Хёнджин добился всего. Но я смотрю на этого человека в зеркале и чувствую только глухое, концентрированное презрение. Под этим дорогим пиджаком прячется всё тот же трусливый малолетний ублюдок, который три года издевался над тем, кто не мог ответить, просто ради хайпа в университетском чате. Я медленно возвращаюсь в пустую, тёмную спальню. Сажусь на край кровати, опускаю голову на ладони и знаю, что до утра больше не усну. Сон — это непозволительная роскошь для таких, как я. Во сне меня ждёт Феликс, его канцелярский нож и этот металлический щелчок, который разрывает мою голову каждую ночь на протяжении десяти лет. Мои руки мелко дрожат. Я смотрю на свои пальцы в лунном свете и мысленно возвращаюсь туда, на серый гранитный пол холла. Я помню, как умолял его не умирать, как кричал, захлёбываясь слезами, как просил прощения. Каким же жалким эгоистом я был даже в его последние секунды. Я просил прощения, чтобы облегчить свою совесть. Чтобы мне не было так страшно жить дальше. Но Ликс не простил меня. Он просто улыбнулся и ушёл, оставив меня наедине с этим адом. И это было самое правильное, самое честное, что он мог сделать. Я заслуживаю этого наказания. Я заслуживаю каждую секунду этой удушающей ночной паники. Заслуживаю просыпаться в холодном поту от собственного крика. Заслуживаю эту ледяную пустоту внутри, которую ничто и никогда не сможет заполнить. Я не имею права на нормальную жизнь, на спокойный сон, на счастье или на любовь. Было бы слишком легко и несправедливо, если бы я просто забыл всё, получил свой диплом, построил карьеру и жил дальше, улыбаясь на камеру. Моя бессонница, мои ночные кошмары и эта вечная, разрывающая грудь вина — это моя справедливая плата. Это единственное, что связывает меня с ним. Ликс заплатил своей жизнью за жестокость этого мира, а я буду платить своим рассудком. До самого последнего вздоха, каждый божий день, я буду нести этот кресс. И я принимаю его. Потому что это меньшее, что я могу сделать в память о тихом парне в чёрном капюшоне, которого я когда-то уничтожил. Этот вопрос крутился в моей голове годами, выжигая изнутри остатки покоя. Каждый раз, когда я смотрел на чертежи или подписывал новые контракты, мысль вспыхивала с новой силой: узнали ли они? Знали ли родители Феликса, что их тихий, веснушчатый мальчик каждый день уходил в университет как на казнь? Знали ли они, что под длинными рукавами его огромных овер-сайз толстовок скрывался сущий ад, который я методично выстраивал для него на протяжении трёх лет? Знали ли они, что его довели до этого пика просто так, ради забавы в общем чате курса? Я ведь так и не рискнул прийти на его похороны. Я был слишком жалок, слишком напуган. Я позорно сбежал из Сеула на несколько недель, заперся в квартире, глушил вину алкоголем и до хрипа орал в подушку, пока его семья хоронила своего сына. Я испугался, что если его отец или мать увидят мои руки, они сразу всё поймут. Они увидят на моих ладонях кровь Феликса. Иногда, в самые тёмные ночи, меня накрывала безумная, эгоистичная надежда. Мне хотелось верить, что в полиции замяли это дело как обычный несчастный случай или внезапный приступ безумия. Хотелось думать, что следователи не стали поднимать архивы семестрового чата, не читали мои издевательские сообщения, не опрашивали тех четверых ублюдков, которые зажали его в холле. Мне хотелось, чтобы его родители думали, будто это была просто трагическая случайность. Так было бы... легче? Для них. Или для меня? Но потом я вспоминал мёртвый, выжженный взгляд Феликса. Вспоминал его чёрный блокнот, где он аккуратно, с точностью патологоанатома записывал каждое моё ублюдское слово, каждую дату и каждый толчок в коридоре. Тот самый блокнот, который я сфотографировал и слил на всеобщее обозрение. Полиция обязана была найти его в его комнате или рюкзаке. Они должны были принести его родителям. И от этой мысли у меня перехватывало дыхание. Я до ужаса чётко представлял, как его мама открывает эту чёрную обложку. Как она читает мой почерк, мои цитаты, видит размытые от слёз чернила. Как она узнаёт имя Хван Хёнджина — человека, который шаг за шагом превращал жизнь её ребёнка в пепел. Если они узнали... Господи, если они всё узнали, то я проклят трижды. Я заслуживаю того, чтобы они ненавидели меня до конца своих дней. Заслуживаю их проклятий, их слёз и их ярости. Но самое страшное — они никогда не пришли ко мне. Не устроили скандал, не подали в суд, не попытались отомстить. Это молчание его семьи давило на меня сильнее любых обвинений. Они просто забрали своего мальчика и исчезли, оставив меня гнить в собственной свободе. Я никогда не узнаю правду. И это незнание — ещё один острый осколок в моей персональной камере пыток. Я обречён до старости гадать, знают ли люди на другом конце страны имя убийцы своего сына, пока я продолжаю просыпаться каждую ночь от металлического щелчка канцелярского ножа.   Пятнадцать лет. Мне понадобилось долгих, трусливых пятнадцать лет, чтобы просто приехать сюда.  Все эти годы я колесил по миру, строил карьеру, прятался за дорогими проектами и глушил ночные кошмары алкоголем. Но Сеул всё равно вернул меня обратно. От себя не убежишь, и от мёртвых — тем более. Кладбище на окраине города встретило меня оглушительной, звенящей тишиной и запахом сырой хвои. Был серый, дождливый день — точно такой же, как в тот выпускной семестр, когда всё закончилось. Я шёл по узкой аллее, сжимая в руках букет белых хризантем. Мои пальцы мелко дрожали, а в ушах набатом стучал старый, фантомный звук: металлический щелчок лезвия в холле университета. Я долго искал нужный сектор. И вот, наконец, остановился перед небольшой, аккуратной плитой из тёмного гранита. «Ли Феликс. 2000 – 2019»  С овальной фотографии на меня смотрел парень с мягкой, едва заметной улыбкой. На этом старом снимке у него ещё были светлые волосы и те самые золотистые веснушки, которые я когда-то так жестоко высмеивал перед всем курсом. Здесь он выглядел живым. Чистым. Таким, каким он был до того, как Хван Хёнджин пришёл в его жизнь и превратил её в пепел. Я медленно опустился на колени прямо в сырую траву и грязь, не заботясь о дорогом пальто. Положил цветы у подножия плиты и коснулся ладонью холодного, мокрого от дождя камня. — Привет, Ли Ли... — мой голос сорвался, превратившись в хриплый, задушенный шёпот. — Я шёл к тебе пятнадцать лет. Прости, что я такой трус. Слёзы, которые я сдерживал годами, наконец хлынули из глаз, обжигая щёки. Я прижался лбом к холодному граниту и зарыдал — впервые вслух, отчаянно, выплёвывая всю ту удушающую, многолетнюю боль, которую носил в себе. Я рассказал ему всё. Рассказал про то, как его родители, скорее всего, всё узнали, потому что полиция нашла его чёрный блокнот. Рассказал, что те четверо ублюдков сломали свои жизни от страха, а я... я каждую ночь вижу его мёртвый взгляд. Я признался его могиле, что заслуживаю этого наказания, что моя бессонница и вечный ад в голове — это лучшее, что могло со мной случиться, потому что это честно. Феликс молчал. С фотографии на меня смотрели всё те же спокойные глаза. Он обрёл свой покой навсегда там, на полу университета, и этот каменный памятник был лишь напоминанием о том, какую цену он заплатил за мою глупость. Он не мог меня простить. Он не мог ответить. Ему было всё так же глубоко поебать на мои слёзы и моё запоздалое раскаяние. Я просидел у могилы несколько часов, пока дождь окончательно не вымочил меня до нитки. Когда я поднялся, внутри не стало легче. Вина не ушла, и кошмары не прекратятся сегодня ночью. Но, уходя с кладбища и в последний раз оборачиваясь на тёмную плиту, я понял: это была моя единственная точка невозврата. Я оставил на этой могиле остатки своих иллюзий. Феликс свободен. А я возвращаюсь в свой Сеул, чтобы продолжать нести своё наказание дальше.  До самого конца.