Сатурация

      Громко работающие экраны, пишущие пульс машины, шелест белых халатов безымянных помощников-помощников-помощников, прогорклый черный чай с пятью разными заварками холодных, мертвых земель крио элемента никогда не сравнятся с сумерским дарджилингом. Зандик наблюдает за испытанием со стороны — во всех талмудах, которые сгрузили в огромных деревянных ящиках люди Пьеро, нет на самом деле никакой пользы: посреди абзаца с линейным повествованием о взаимосвязи кислорода, души, судьбы и кальция проступает очевидная не-ересь — согласованная правда. Вывода можно коснуться, он почти осязаемый, но сниженная на восьмую часть доза снова заставляет аппараты пищать.       Миэл — в белых-белых одеждах, потому что в Снежной нет других цветов — ведет плечом. Зандик отрывается от стены и подходит к столу — в глазах начинает еле заметно двоится, а пол ощущается полуватным.        Объем и скорость вдыхаемого воздуха падает, Миэл сгибает руку пациента с усилием:       — Скорость распространения всё ещё слишком большая.       Освещение здесь почти режет глаза, ламп огромное множество, ответное: «И без тебя видно» — не падает на пол тяжелым раздражением, лишь потому что девушка с каре так ярко цокает и закатывает глаза, что чувствуется это даже будучи к ней спиной. Мышцы под кожей становятся дубовыми, проследить за распространением заражения не составляет труда. Показатели стремятся к нулю.       — Сыворотка Два, — тянет руку в сторону бесконечных халатов Зандик.       — Сердце и легкие уже поражены… — начинает Миэл.       В руку вкладывают шприц. Иголка с усилием протыкает кожу, выступает капля крови.       — Он еще дышит? — фиксирует время на бумаге Лёна — девушка с каре.       — Нужно менять состав, — сжимает свое левое плечо правой рукой ассистент.       — Он уже изменен, — резкость и напористость ее заставляет медработницу в углу неловко-громко втянуть воздух, чтобы сразу же скрыть это, неосторожно кладя скальпель на железный поднос.       Спироанализатор всё ещё показывает медленный спад, но в сравнении с показателями давления они чуть ниже.       Зандик снова тянет руку.       — Но формула всё ещё неидеальная.       Новая инъекция уже около сердца, ткани эластичнее.       Лёна уже хочет что-то сказать, но ее опережает Зандик:       — Тебя здесь не держат, — и это ложь, но никому в операционной не хватит смелости указать на это, Лёна криво усмехается. — Считаешь, что можешь лучше? Докажи.       Миэл отводит глаза и боковым зрением Зандик замечает, как левая рука чуть сильнее сжимает плечо, то ли в нерешительности во имя уступничества — уйти нельзя, никак нельзя — то ли в гневлящейся природе максимализма — а вот и сделаю, обязательно сделаю.       Руки уже поражены, даже если диафрагма не потеряет подвижность, движения будут в лучшем случае скованные. Сохранит ли он вообще возможность управлять телом?        Монитор выводит высокую активность мозга:       — Он работает или для красоты стоит?       Лёна возмущенно давится воздухом:       — Конечно работает!       — Показатели такие же, как и до инъекции, — вмешивается Миэл. — Вы точно ведете запись, паночка…       Голова разболится от одних этих бесполезных нападок друг на друга.       — Почему аппараты не проверены?       Оба замолкают, пульс слабеет до несчастных двадцати пяти ударов, Зандик отходит от стола:       — Сколько еще инъекций на сегодня запланировано?       — Еще три, — спесь с нее спала, глаза за челку прячет, голос нехарактерно глух.       — Отменяй все.       — Но они могут умереть, если не ввести вторую часть сегодня, — снова вставляет Миэл.       Лёна сцепляет записи скрепкой и отходит к дверям, Зандик следует за ней.       Девушка около инструментов снова их поправляет, ответа не следует.       Снимая маску, Лёна заминается и бросает выжидающий взгляд на Зандика, но так ничего и не говорит, поспешно уходя. Рукава мокнут до локтей.

***

      Уточняя в пятом письме о поставках, что, да, господин Зельн, необходимо еще больше увеличить линзы; да, господин Зельн, образец, который Вы прислали на прошлой неделе, тоже всё ещё не дотягивает, Зандик даже не заметил, как Лёна зашла в кабинет. Волосы отрасли до плеч.       Микроскоп не так плох — минимальные  потребности покрывает — больше внимания стоило бы уделить инструментам: проблемы остаются с толщиной — остриё, как слон в посудной лавке, громит ткань, — с остротой — громит, а не режет — с составом, добавляя металлы, эррозирующие в кислотах — не оставляет от лавки и камня на камне. Когда Пьеро говорил, что медицинских заводов в Снежной раз два и обчелся, слишком вдохновленный (скорее, опьяненный) новенькой, оборудованной лабораторией Зандик почти пропустил его слова мимо ушей. Неприятно конечно, хмыкнул он, но дело поправимое. С каждым новым письмом дело становится всё менее поправимым.       — Марионетка стоит под дверьми, — со скрытым предложением пустить ее говорит Лёна, раскладывая на столе новые отчеты и экспертизы.       Стройное предложение в письме готово сорваться в склизкий сарказм.       Стояла до этого, постоит еще немного, а если он допустит минимальную вольность в письме, то поставка следующая будет через минимум две недели — всё расписание испытаний придется переписывать, а это новые траты, отчеты и аудиенции.       — Это всё?       — Шестьдесят третий не пережил ночь, — поправляя одежды, тянет она. Каждый раз, когда у нее нет ничего в руках, она начинает не сильно переживать и нервничать. — Вскрытие провести не удалось.       Зандик ставит точку, кажется, в ней все же проскальзывает сарказм, и отстраняется от бумаг, критично рассматривая их, — показалось.       — На этом всё, — спустя полминуты шуршаний бумаг, разворачивается Лёна к дверям.       В проеме стоит марионетка. Вид у нее немного жуткий — игра теней и сплавов разных металлов. Лёна протискивается через нее и аккуратно закрывает дверь.       Конверт из приятной бумаги, чуть желтоватой и почти шелковой, печать воском выглядит всё ещё патетично.       Шестьдесят третий был самым долгоживущим испытуемым — последний раз отчет о нем давали десять часов назад: он пришёл в себя, спрашивал, как его зовут, где он оказался и как — всё же некоторые синапсы были повреждены, — пытался побуянить, но так и не смог встать — время на растворение Формулы Семь нужно снова увеличить.        Пробегаясь глазами по отчетам о нем, Зандик почти сжимает губы — в три часа ночи он проснулся и снял с себя все датчики. Провести их обратно уже не смогли — кожа на тот момент стала дубовой. Чувствительность, по данным за час до истеричного припадка, оставалась чуть притупленной.        После припадка, скорее всего, хуже ему и стало — нервную систему трогать по предположениям после инъекции не стоит вообще: любое неправильное колебание эмоций может привести к тому, что о кожу снова ступятся скальпели.       Как изолировать человека от его собственного сознания?

***

      Продление жизни, говорил Пьеро, это точечный разрыв времени.       Чем дольше Вы живете, противился Дотторе, тем более уязвимым ко времени становитесь.       Из раза в раз возвращается к одному и тому же — незнанию и гипотезам. Слепой котенок тычется в углы коробки в поисках отсутствия стен, не понимая, что жизни для него за ее пределами больше никогда не будет — глаза продолжают формироваться, уши закрытые, лапы слабые, кости мягкие.       Монитор остается молчаливым над мужчиной, зоны мозга постепенно отмирают.       Ева фиксирует две смерти, эксперимент продолжается, тела уносят в другую комнату.       Вампиризм — приоритет. Наблюдать за тем, как он проваливается удручающе.

***

      Семь позвонков, семь архонтов, семь периодов, семь цветов, семьдесят седьмой испытуемый. Свет сходится клином на семерке.       Метод верный, кивает Зандик.       Метод верный, закрепляет в записях печатями Лёна.       Царица синими-синими глазами припорошенными снегом — белыми ресницами — сверлила в нём дыры, мол, не заигрывайся; знай меру. Зандик голову склонял — знаю, Ваше Величество, контролирую.       Свет-то может и сошелся клином на семерках, но, просматривая историю болезни испытуемого, Зандик включает лампу.       Пробы негде ставить — аллергия, генетическая предрасположенность, хроническое заболевание. Когда анкета первый раз попала ему в руки — после трех часов калибровки за микроскопом, — возникла странная надежда, что это неуместная шутка, ироничная поддевка за простоявшую под дверьми три дня марионетку.        Таких расходников предлагать было стыдно еще на первом этапе, когда летальная доза просто рассчитывалась. Сейчас же маячит уже финал — последний испытуемый прожил неделю и мог бы больше, если бы по непонятным причинам не решил размозжить голову об острый край кровати посреди спокойной, трепетной ночи. Дежурные прибежали, получив сигнал об отключении некоторых датчиков, а встретила их кровавая каша. Угол подножия же затупился и деформировался — всё же эластичность обновленной кожи сильно ниже привычного.       Формула с новым активным веществом отдает небесами и хрусткой травой, переливается по трубкам капельниц. Белые халаты снова крутятся перед глазами калейдоскопом дальтоника.       — Какой сегодня день недели? — подключая пакет к капельнице, спрашивает Зандик — торчать в лаборатории уже невыносимо: полчаса тупого просмотра поглощения клетками друг друга ни к чему не привели, кроме как рези в глазах.       Парень осоловело переводит взгляд с локтя, к которому подключили капельницу на пищащий монитор и попытался стянуть пульсометр — вводить в искусственную кому перестали образцов двадцать назад: после пробуждения долго не жили, а значит выход оставался один — накачивать транквилизаторами и тихо с них стягивать после первого пробуждения.       Зандик сильнее жмет на чужую руку, чтобы семьдесят седьмой ее не поднял и повторяет:       — Какой сегодня день недели?       — Не знаю?       Формула девять тихо течет по вене.       — Предположения приветствуются.       — Я бы сказал четверг, — взгляда от монитора не отрывает.       — Почему?       Тринадцать часов сорок четыре минуты.       — День такой… странный. Зеленый тоже странный.       Зандик переводит взгляд на семьдесят седьмого и выгибает бровь: когнитивных нарушений быть сейчас не может — Формула доработана, отточена почти до блеска.       — То есть четверг зеленый?       Семьдесят седьмой пассивно соглашается — мгыкает без всякого энтузиазма.        — Мне кажется, суббота зеленая, — говорит Лёна.       — Глупость, — фыркает семьдесят седьмой. — Она желтая как солнце.       — Солнце не желтое, — фиксирует треть опустошенной капельницы Лёна.       — Никакой пластичности в мышлении, — кисло отражает семьдесят седьмой. — Если скажу, что вода синяя, тоже будешь отрицать? — голос лишен ярко проявленных эмоций, но они всё ещё угадываются.       Лёна поправляет инструментальный столик и, если знать ее чуть больше, то становится ясно, что, да, она тоже будет это отрицать.       — У звуков есть цвета? — пульс на стабильных семидесяти пяти.       Семьдесят седьмой задумчиво замолкает и тянет свободную руку, чтобы рассмотреть ее на фоне белого потолка. Пальцы худые, костяшки сбиты — он хмурится и кладет ее обратно в простыни.       — Наверное, нет? Как это вообще должно быть?       — У меня был пациент, который говорил, что когда слышит писк этой штуки, — показывает на мониторы. — Перед глазами всплывает темно-фиолетовый с оранжевыми червоточинами.       — Фу, — снова хмурится семьдесят седьмой. — Почему был?       Да, с когнитивными функциями у него всё хорошо.       — А ты как думаешь?       Семьдесят седьмой лениво переводит на него взгляд и не отвечает, но губы тянутся в еле заметной усмешке. Кривой и неаккуратной.       — Ума приложить не могу, — и снова поворачивает голову в сторону капельницы. — Быть может, вылечился?        — Быть может, — соглашается Зандик. — Сегодня среда.       Формула Девять не должна вредить мозгу, но и ни одна из формул до этого не была должна, а в итоге некоторые умирали на этапе ее введения. Разговорить его необходимо, просто чтобы знать, что Формулу Семнадцать вводить будет не бесполезно.       — Отвратительный день, — грузно выдыхая, заключает семьдесят седьмой и кивает еще очень важно себе же.       — Почему?       — Еще половину недели работать надо, — и брови хмурит.       Осталось около пятой части формулы девять.       — Ты только пять дней работаешь, а я всю неделю.       — Не представляю, как можно при этом оставаться человеком, — драматизма семьдесят седьмому не занимать.       — А, может, я и не человек? — разговаривать с под-препаратными — подпадать под влияние их приплющенных, медленно работающих мозгов.       Семьдесят седьмой меняет положение — Зандик хватает его за руку, чтобы катетер не выдернул, — и полусадится, упираясь спиной в стену. Лёна подходит чуть ближе и уже хочет что-то сделать, но когда замечает, что буянить номер не собирается, снова бросает взгляд на часы.       — Ну вроде человек, — оглядывая с ног до головы Зандика, заключает семьдесят седьмой и показательно задерживается руке, которая всё еще придерживает его. — А кем мог бы быть?       В капельнице кончился раствор, Зандик вытаскивает иголку из катетера:       — Какие варианты есть?       Семьдесят седьмой смотрит крайне недовольно:       — Я наговорил больше, чем ты. Это нечестно.       Тринадцать часов пятьдесят семь.       — Каждому своё, — хмыкает Зандик.       Семьдесят седьмой грузно выдыхает и легко стукает головой о стену:       — Я не хочу на смертном одре слышать… — он пытается подобрать слова, но сдается: — это.       — Кто сказал, что ты на смертном одре?        — Обстановка, глаза, возможно, мозги.       — Значит, солгали, — кидает Лёна, садясь на стол в отдалении.       До следующей инъекции десять минут.       — Вот она, — внимание его легко переключается. — Была бы воробьем.       Лёна прижимает записи к себе и вздергивает нос:       — Я бы журавлем была, — и добавляет уже с неприкрытым уколом: — Родилась под этим созвездием.       Видно, как семьдесят седьмой пытается собрать мысли по закоулками черепной коробки и заставить их сидеть в одном месте — под колпаком прозрачного, граненного стакана, — но те разбегаются и прячутся.       — Глаз бога что ли есть? — спускается на него озарение.       Лёна кивает, но кидает взгляд на Зандика — да, ее не спрашивали о том, есть у нее видение, но, проработав три года, некая закономерность была выведена — в штате никто не носил глаз бога, даже если обладал им. В один из обеденных перерывов кто-то из сослуживцев сплел такую страшную историю, что даже Лёна, слушавшая его намеренно вполуха, немного напряглась.       Зандику же, кажется, вообще плевать.       — Какой?       — Пиро.       Семьдесят седьмой переводит на нее взгляд и так пристально скользит им, что дыры должны были образоваться. Лёна намеренно не двигается и так же тщательно его рассматривает.       — Не похожа, — заключает семьдесят седьмой. — А вы чего всё ещё здесь кстати?       — Много обладателей пиро видения встречал? — усмехается Лёна с пренебрежением: кто-кто, но не номеру решать, соотстветвует ли она стандарту или нет.       — Не много конечно, — яд мягко проскальзывает в интонации. — Но опыт имеется.       Удивительно Лёна все же влияет на людей — в каждой первой перепалке, которую заставал Зандик, она была непосредственной участницей.       — Препарат разделен на две сыворотки. Одну ввели, сейчас она должна подействовать, — вклинивается Зандик, чтобы препирательства не пошли дальше, всё же семьдесят седьмому нужен полный душевный покой.       — Как это работает?        — А тебе всё расскажи, — четырнадцать часов семь минут. — Играть на инструментах умеешь?       Семьдесят седьмой хлопает глазами еще менее осознаннее, чем полчаса назад и неуверенно кивает:       — На скрипке.       — Какая утонченность, — Зандик протягивает руку с тихим: «Формула Семнадцать», Лёна сразу же ее передает. — На пиано играть умеешь?       — Конечно, как бы я скрипку освоил иначе? — вроде отвечает, а вроде пристально следит за перемещением полупрозрачной упаковки.       — Значит, будешь представлять, что играешь.       К капельнице подключается Формула семнадцать, семьдесят седьмой хочет что-то спросить, но останавливает себя.       — Другие варианты есть?       Щелчок в катетере.       — Можешь кубик Рубика собирать.       Лёна заканчивает запись, откладывает бумаги и лезет в этажерку за спиной, даже не вставая.       Реакция у семьдесят седьмого заторможенная — кубик поймать не успевает, от того морщится и поправляет волосы. Он вертит кубик из стороны в сторону, крутит грани и наводит еще больший беспорядок — стройные четыре квадратика красного размеживаются.       — А зачем мне это делать? — механизм такой громкий, что его почти не слышно, ну или он говорит так тихо.       — Проверяем работу мозга.       Семьдесят седьмой смеется, продолжая восстанавливать грани.       — Если я журавль, то кем был бы ты?       — Нет, ты воробей, — тыкая в центральные квадраты каждой грани, противится семьдесят седьмой. — Тем более я уже очень занят.       — Не заигрывайся, мальчишка.       Зандик сжимает переносицу пальцами — Лёна не намного старше номера, к чему попытки давить авторитетом? Половина третьей грани собирается в тишине.       Показатели плавно снижаются на ожидаемые десять процентов и семьдесят седьмой останавливается:       — У меня в глазах темнеет.       — Это нормально, — но глазами ищет новый мешочек Девятой Формулы.       — И пальцы отнимаются.       — Как сильно?       — Почти незаметно, — он откладывает кубик и касается большим пальцем каждого другого, а после пытается провернуть левую руку вперед, а правую — назад. — Да, незаметно.       Может быть, тело у него и слабое, но чувство себя многообещающее:       — Чувствительность тоже снизится.       — Я уже понял.       Лёна цокает и медленно стучит по бумагам краем ручки.       — Долго еще это длится будет? — собрав четвертую грань, зевает семьдесят седьмой.       — Очень долго, — злорадствует Лёна.       Семьдесят седьмой разочарованно мотает головой из стороны в сторону и снова всматривается в капельницу — осталась треть.       — Может, вы хотя бы книги принесете? — и из-под челки смотрит на Зандика: точно знает, что к Лёне обращаться бесполезно.       — Комната абсолютно стерильная, — не соглашается, не отказывается Зандик.       Семьдесят седьмой собирает пятую грань так, что первые четыре поменялись цветами. Лёна поправляет бумаги.