Сатурация

      Рубеж в первый день был успешно пройден, через неделю Лёна торчала в палате сутки и — удивительно, Зандик аж дважды перечитал отчет — не довела до ручки семьдесят седьмого ни разу, восьмой день, девятый. Сегодня десятый — ржавчина свербит в носу, приглашения неаккуратно разбросаны по столу. На синем вскрытом конверте расплылся круг чернющего чая — заварки в каждом кабинете хоть отбавляй, но навата в стране не водится. Отмерять щипцами кубики сахара — еще более патетично, чем ставить свою печать на воск.       Стоит составить список вычурности и ранжировать их — может быть, тогда к менее жалким Зандик сможет обращаться чаще.       Семьдесят седьмой пребывает во всё ещё полностью изолированной и пропахшей фенолом палате, лишний раз чихать там нельзя — Сыворотка не рассчитана на залечивание старых болезней, более того: чаще всего, она их вскрывает и ухудшает. Вкупе с обновленными нервами, когда сначала кажется, что от чувствительности ничего не осталось, а потом при случайном дерганье волос гребнем боль отдает в самые мозги, ситуация сильно лучше не становится.       — Как самочувствие? — взглядом мажет по простыне: на ней разобранный кубик Рубика. На инструментальной тумбочке целая гора таких же.       — Уже спрашивали, — машет рукой. — Мне очень скучно.       Зандик проходит к облюбленному Лёной столу — стоял он тут изначально из-за того, что палата операционной была. Экспериментов проводят немеренное количество единовременно, помещения оборудованны изначально одинаково.       — Что предлагаешь?       — Я уже говорил: дайте книги, — и начинает собирать кубик обратно.       — И я уже говорил, что в стерильной палате делать им нечего.       — Записи воробья почему-то стерильности не мешают, — кубик падает, синий.       — Потому что они проходят очистку.       — В чем проблема провести такую же очистку с «За закрытыми дверьми»? — аж глаза поднимает, правда их всё равно не сильно видно из-за челки.       Зандик скручивает в узел руки на груди:       — Очевидно, — с легким напором. — В том, что чернила смоются.       — Перепечатайте пару книг на вымытых со спиртом бумагах. Что такого-то? — обычно провокации скрывают за сладкими интонациями. Семьдесят седьмой лязгает концами слов.       — И зачем мне это делать?       Семьдесят седьмой берет небольшую паузу, снова стыкует кубик с кубиком — одна грань наполовину воссоздана.       — Потому что можешь, — пожимает он плечами.       Зандик качает головой с недовольством:       — Слабоватый аргумент.       — Ну правда, — вымученно выдыхает семьдесят седьмой. — Я мог бы быть в тысячу раз полезнее где угодно.       — И как же?       Семьдесят седьмой по данным с анкеты был каким-то предпринимателем — сеть лавок была — вступил в кооператив. Сбитые костяшки под пластырями и место среди испытуемых — результат.        У него ничего не осталось.       — Ты ставишь меня в невыгодное положение, — хмурится. — Я ничего не знаю о структуре, — машет рукой в воздухе, пытаясь поймать нужное слово. — Этого исследовательского корпуса, — слишком явно намекает, цепляясь взглядом за маленький, сине-бирюзовый знак Фатуи на халате.       — Ты из раза в раз допускаешь одну и ту же логическую ошибку: ты считаешь, что беспрецедентно особенный. Почему?       Семьдесят седьмой резко выдыхает и снова утыкается в разобранный кубик Рубика. Мониторы пищат, пол блестит от хлорки, мешанина из белого потолка, белых стен, белых одежд разламывается только темными волосами до плеч.       Раздражение скапливается где-то у висков: Зандику, правда, интересно.       — Вы же держите меня здесь зачем-то, — восстановленная грань сыплется на простыни, семьдесят седьмой откидывается назад на руки.       — Всё еще не показатель.       — Для тебя, — прожимает каждую букву. — Может быть, и не показатель. У меня других данных нет. Я всё ещё не знаю, что вы тестировали? — слова выбирает невпопад и каждый раз морщится с формулировок.       Правда в том, что номеру нужна жвачка для мозгов в любом случае — «Душевный покой, душевный покой!» – подчеркнуто, обведено разными чернилами, перечеркнуто и записано заново. Правда в том, что уйти и предать он сам никогда не сможет — сыворотка стабильна сейчас, но испытания на мышах, кроликах, хомяках показали лишь то, что уже к физиологическому закату, который она пытается оттянуть, проблем накапливается огромное множество: живые клетки в постоянно противоборстве с зомбированными и соотношение их нужно строго контролировать; зомбированные продолжают накапливать тяжелые металлы, яды и производить их, отравляя и себя, и живых. Если над Формулами первого десятка и второго работали и другие, то разработка третьего десятка и надобности введения ее всё ещё засекречено, а ее производство заморожено — снова уперся в картонную стенку. Какими бы сладкими ни были речи о том, что никто вынести исследования за пределы лаборатории без последствий не сможет, верить им безоговорочно нельзя: одно неверное движение чуть затупленным скальпелем, проволочка на около десяти секунд в последовательностях и человек умрет по глупости другого. Беспросветной и высокомерной.       — Переживи пятнадцатый день, — компромисс отдает зеленым чаем. — А потом уже самопрезентируй хоть каждому дежурному.       — И к чему мне готовиться? — он всё ещё недоволен, звук скрежущих зубов почти долетает до Зандика.       Легко принимает изощренные правила, но упирается рогом перед отказом.       — Стерильность снижать будем.       Семьдесят седьмой аж весь подбирается:       — Как же?       — Отключат лампы у вентиляции, потом снимут ограничения с окон.       Номер завядаюшим цветком снова сгибается:       — Я выйти хочу. Погулять, собак потискать. У меня скоро руки с ногами отнимутся за ненадобностью!       Зандик чуть наклоняется вперед, глаза щурит — потому что зрение знатно просело за последний год, господин Зельн как будто отправляет одни и те же образцы — на показатели: те в норме, а потом переводит взгляд на семьдесят седьмого, хмурый, недовольный. Гиперболы, хочется сказать, используй в других местах.       — Не отнимутся, — прикрывает глаза, потому что номер чуть ли не начищенной сковородкой светится. Может быть, чувство стыда у него осталось или совесть присела на плечи, но мерзкому хихиканью — а оно было бы именно таким, злостным, пренебрегающим — выхода не дает.       — А если…       — Без если, — обрывает не начавшийся новый виток разговора: в болтайках легко забыть, что впереди еще один такой же испытуемый.        Почти такой же: из комы еще не вывели, зрачки реагируют на яркие фонарики.       Формулы Девять и Семнадцать снова проходят тестирование — живое подтверждение, что они должны сработать, сейчас крутит мозги и панибратствует, лимонничает, но все испытуемые после него — а их уже десять, минимальнейший порог для вынесения конечного результат преодолен — отправились познавать загробную жизнь в седьмой день. Зандик тонет в бумагах, перчатки не снимает, а спина уже отчаялась и лишь редко стреляет, пытаясь привлечь внимание, — всё верно, всё правильно рассчитано: последовательность, интервал, концентрация в капельницах. Но всё равно неудача следует за неудачей.       Семьдесят седьмой беспрецедентно особенный с точки зрения всего эксперимента «Афаназия» и, возможно, на каком-то чувственном уровне он это улавливает: тыкает, канючит. Но чувственный уровень, интуиция — источник недостоверный: как дышло, куда повернешь — туда и вышло, и если синапсы у него не сгорели (а они не сгорели, все в целости, в сохранности почти завидной), значит, есть другая причина. Исследовательский интерес — человеческая сущность никогда не сможет быть постигнута до конца, не пытаться же вовсе – тратить возможность впустую.       — Ты что делаешь? — собираясь встать, спрашивает Зандик.       Семьдесят седьмой времени зря не теряет — отцепляет от катетера иголку с магнием разбавленным (на самом деле, похоже, ему даже она не нужна — спокойный как слон) от капельницы.       — Мне безумно скучно, — ложится, свешивая голову с изножия, и расчесывает пальцами прядь у лица.       — Капельницу отключать нельзя, — семьдесят седьмой незаинтересованно мгыкает, опять.        — Она перестала капать с полчаса назад.       — Всё равно. Не трогай капельницы и аппараты, — сжимает переносицу Зандик.       Семьдесят седьмой начинает заплетать косичку и снова мажет взглядом по плиткам.

***

      «Афаназия» поделена на два субпроекта: Негэнтропия и Стабилизация.        Негэнтропия — так уж сложились обстоятельства — была в разы замедленна: огромное количество ресурсов уходило в топку, при этом результат оставался около нулевой. Пьеро не вел бровью, не уточнял и не спрашивал, когда принимал отчеты, но обводил цифры яркими чернилами, намеренно заостряя на них внимание. Действовал, в общем, аккуратно: не противился, не соглашался. Он вообще часто таким промышлял.       Последнее обновление в Формуле К Негэнтропии было на бумагах выведено еще больше полугода назад — тогда только-только стартовали клинические испытания в Стабилизации, — проводились перерасчеты, перепроверки. В какой-то момент незадачливый перепутал наработки Формулы К и Формулы Один: переполох поднялся ужасный. Лёна рвала и метала на незадачливого, Ким рвал и метал на незадачливого и — почему-то — на Лёну: мол, ты же старший сотрудник, ты обучением заниматься должна. Лёна его почти душить начала — столик в аккуратном, опять же намеренно грандиозном, потому что Зандик любит метаиронию, кабинете с темными пологами у гобелен, перевернула. Глиняный сервис, подаренный Капитано (Не знаю, как ты, но пить из блюдечек или — упаси господи — чашек, выше моих сил) покоился за тремя замками в шкафу позади стола — дубового, не перевернувшегося, — за которым восседал Зандик.       В коллективе сложилось мнение, что Лёна — чуть ли не его правая рука. С чего? — ясно всё же не до конца: она ведет записи и учеты у Стабилизации и Гетероиозисе. Обычно выбирается один учетник для одного проекта, но так как Стабилизация и Гетероиозис изучают фактически одну и ту же тему, просто разными подходами, и из личного желания-просьбы Лёны, была она назначена сразу на два. Зандик тогда пером в руке повертел, потянул еще дня два — Справится ли, не справится ли? — и всё же подписал бумаги, где выведено жирным шрифтом было лаконичное: На испытательный срок. Рамки срока не задавались.       Полетели в тот момент не головы, но очень близко к ним: как Формула К попала в лабораторию Стабилизации? Как так получилось, что пропажу из лаборатории Негэнтропии не заметили? Где был сам Ким, раз проглядел, как Формула К нарисовала себе ножки и дала деру? Лёна была отстранена от Гетероиозиса.        Негэнтропия плодит проблемы.        Отчет по Н-174 сухой, безынтересный: он стабилен, но в непрекращающейся горячке. Заходя в палату Зандик уже знает, что увидит: снова круговерть из белого, трубки, мониторы, огромное количество капельниц.       Каждый удачный результат скоротечен: среди почти двух сотен испытуемых было несколько полу-удачных результатов: Н-75, Н-98, Н-113, Н-117. Они пережили инъекцию, пережили вывод из комы, но дольше одного дня не протянули.       Н-174 — пятнадцатый испытуемый на Формуле К. Температура держится на заметных тридцати девяти и трех градусах, мозговая активность поддерживается литрами глюкозы, хотя даже так мышечная масса сильно уменьшилась, а кости стали проглядывать сквозь кожу. Он не жив и не мертв. Не-мертв больше, чем не-жив, поэтому дежурные продолжают менять капельницы, а Ким — подавать отчеты.       В коматозе он уже сорок девять часов, с ввода Формулы К прошло сорок семь. График температуры показывает стабильность — совершенно не снижается. Такими темпами, он буквально сожжет сам себя.

***

      Синий конверт — с чайными кругами — был приглашением от Пьеро: встреча предвестников запланирована на воскресенье в третьем часу дня.       Это не будет сдача отчетов (по крайней мере, Зандик надеется на это — поле не пахано от слова совсем), скорее всего, направят кого-то на задание или зададут новый вектор. Куркабена — в письме, которого не коснулся чай — хвасталась новыми приобретениями. Уверена, пишет, кто-то из них точно сможет достигнуть цели.       Уверена она была и пять лет назад, но так ничего и не случилось.       Впрочем не Зандику решать: из всех проектов только половина имеет хотя бы какие-то подвижки и то прогресс в них еле заметный и просматриваемый только под лупой.       Сидеть за сердцами кэховских механизмов на фоне всего этого становится почти медитативным: у каждого провода есть начало, конец, точка стресса; даже если шестеренка проломилась где-то или отсутствует движок, дело остается поправимым; масло машинное въедливо вгрызается в перчатки пятнами, в халат — запахом. Грязищи тут много: неаккуратность не приветствуется — детали все хрупкие, редкие — но и не сильно осуждается. Осуждать-то некому: не каждый врач в штате может или хочет лезть в звенья и под корпус махин в два раза больше них самих минимально. И это тоже упущение, сетует про себя Зандик, большое, громадное. Сердце коротит и он резко отстраняется.       Ревностно требует максимальной концентрации.        На самом деле, с механизмами уже делать нечего — принцип работы касательно был раскрыт еще в Сумеровских экспедициях. Наброски броские, нелинейные и перебивающие записи заложили стабильную базу. Единственное, с чем постоянно возникают проблемы, — сердце механизма. В нем энергия на частотах, которые несвойственны никаким другим источникам. Сколько бы ни пытался найти ответы у других, переформулировать вопрос, ответить самостоятельно, упирается Зандик в стену, бетонную, высокую. Молотками бей — молоток сломаешь, подкоп рой — похоронишь под землей себя же, крюки наверх бросай — так те на голову обратно и упадут.       В Фатуи кэховцев двое: Капитано и Пьеро, но оба и в ус не дуют ни о медицине-алхимии, ни об инженерии. Может быть, слышали что-то краем уха, но никогда не пытались изучить основополагающие детально. Навевает тоску, светлую, немного подвывающую собакой среди ночной темени, отдающую осточертевшим: «На этом курсе не изучаем». Нет, тогда точно не светлая тоска — скребущая, когтистая, хихикающая она.       У Каэнриа’х не было видения, богов у них тоже не было, значит, сердце механизмов нагенерены из чего-то, что воссоздать можно; значит, найти это можно будет когда-нибудь: не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Время на пятки пока не наступает, хотя солнце уже давно закатилось, но фигурально оно всё ещё светит, блистает лампами желтоватыми.       Чашка с черным кофе отдает подозрительными масляными кругами — из сине-небесного в зеленый изумруд, чтобы проявилась оранжевая кожура апельсина на стыке. Проблемы с быстрой утомляемостью решать нужно скорее: зависания над случайными предметами и активностями в них становятся всё больше и дольше.       Концентраты — цвета фуксии, желтого лимона с подозрительным темно-синим осадком — работают не складно: мозг всё ещё варится в собственном соку, пенится даже иногда, но в глазах — песок, закрыть их дольше, чем на три минуты, не получится, сердце же иногда капризно замирает или наоборот — заикается. В теории работает, на практике — черепаха обгоняет Ахиллеса.        Проектов много и каждый требовательнее другого — руки кусает, за полы извечного халата хватает и тянет-тянет-тянет. В руках и инструментах недостатка нет, но компенсируется это узконаправленностью экспертов. Снежная гордится военной силой, но не учеными.       Впрочем, от сумеровских ученых осталось одно название. Их узконаправленность граничит с узколобостью, хотя полей и пространств в регионе великое множество.       Тряпка вся в саже, масле и вымученной пыли.

***

      Вечером Ника со странным выражением лица пришел менять капельницу: не то хмурое, не то непонимающе-задумчивое.       Феофан тридцать раз — за сегодня — пересчитал плитки в палате (сорок на стене, тридцать шесть по периметру — у них другая ширина и длина — и еще тридцать девять — это аллюзия на плинтус), ленца, покусывающая за локти в первые пять дней пребывания здесь, превратилась в ломоту по всему телу — от скуки находил по палате восемьсот шагов — сбился, — пятьсот — сбился, — шестьсот — сбился, сдался и упал на койку. Белые потолки — уродство, плевок в душу и насмешка над чувством вкуса. Ни лепнины, ни узоров с повестью о великих геройствах или злодействах — даже посмеяться не над чем.       Ника молчалив, в уголке маски тоже знак фатуи, перчатки черные, в руках стеклянная коробка.       Наверное, это можно счесть за издевательство — в коробке стеклянные шахматы. Где идейно черные, а где идейно белые, забудется на ходе так двадцатом, в лучшем случае сороковом, если добавить, что противника нет — Ника ушел, Воробей больше не заходит — картинка складывается крайне пренеприятная.       Тело ватное, скучающее по редко вырываемому свежему воздуху — вся жизнь всегда протекала в рамках огромного поместья, выходить на измороженную брусчатку чаще всего было излишним — слушается через раз.       В теории, можно было бы попросить и чернила — разграничит фигуры ими, — но с сообщением в Исследовательском корпусе, кажется, сильные проблемы.       С другой стороны, жаловаться лишний раз некомильфо: низко и неблагостно. Нельзя сказать, что Феофана перчатки всегда были кипенно-белыми и грязи ни разу они не видели, но уважение к себе осталось. Ноблесс оближ, так сказать.       В идеальной тишине легко сойти с ума, поэтому он постоянно тыкает в капельницу, чтобы та, раскручиваясь в стороны, имитировала хотя бы маломальский шум.