The colour of his eyes

Отношения между ними всегда были натянутыми. Конечно, можно было прикидываться приятелями, даже друзьями, перекидываться лёгкими, знакомыми улыбками, обыденными рукопожатиями, но горькая, как та самая микстура от кашля из детства, правда всегда вылезала наружу, когда меньше всего об этом задумываешься. Тот же Катар‑24 — это было целое шоу. Тогда Джорджу всё казалось некой забавой, просто своеобразной игрой в кошки-мышки: кто кого заденет больше, кто кого первым выведет на эмоции. Но всё изменилось в той проклятой Австрии. Тёплый июньский воздух гулял по паддоку. Обычный медиа-день: суета, ивенты, фанаты. Всё должно было пройти как обычно. Должно… Но в тот момент, когда Макс стоял на сцене, они с Юки играли в эту дурацкую игру «угадай кто я» или что-то подобное, Джордж не придавал этому значения, лишь слышал отрывки фраз, пока не услышал от Макса спонтанное: «Джордж Рассел?» И тут что-то перевернулось. Он не хотел акцентировать на этом внимания, просто пожал плечами и привычно улыбнулся — а зря. Потому что метка не спрашивает, хочешь ли ты этого или готов ли ты к ней. Она просто появляется, выжигает кожу, остаётся навсегда, без права выбора. Это клеймо, от которого не убежать и не стереть. Джордж не был готов. Сначала это была просто незаметная бледная полоска на левом запястье, почти не причинявшая дискомфорта. Лишь иногда под ночь что-то странно кололо — словно лёгкое прикосновение ёлочных иголок, почти щекотно. Не такое, чтобы начало по-настоящему беспокоить, и Джордж не обращал внимания, не вглядывался. Но со временем всё стало более явным, отчетливым. По-настоящему он насторожился за пару дней до викенда в Венгрии: слухи о том, что Макс перейдёт в «Мерседес», становились всё громче. Каждая вторая статья или какой-то журналистский вброс — о том, что Макс ведёт переговоры с его командой, что он претендует на его место. А потом утром перед вылетом глаза невольно зацепились за тонкую, но весьма отчётливую линию на левом запястье — небесно-голубую. Это не было синяком, шрамом или ещё какой-то ерундой. Это была та самая метка цвета глаз Макса. Всё встало на свои места. Тем самым утром Джордж понял, что кажется проклят. На удивление, в Венгрии они начали ладить. Ну как ладить — для Джорджа это больше ощущалось как затишье перед бурей, когда воздух тёплый, ветра почти нет и всё замирает. Так и он будто замирал каждый раз во время их взаимодействия, запоминал неосознанно, впитывал, дышал этими моментами, а потом то и дело прокручивал в голове те самые несколько минут перед сном. Каждое приветствие, каждую лёгкую улыбку для галочки — всё, что раньше казалось элементом банального приличия, теперь для Джорджа было чем-то особенным, за что хотелось цепляться. Он ненавидел это на самом деле, потому что не просил об этом. Он бы и без этого прекрасно обошёлся. Но судьба — штука упрямая, и у неё явно свои планы. Венгрия была к нему благосклонна. Джордж оказался на подиуме, впереди — летний перерыв и заслуженный отдых. Эта мысль приятно отзывалась в груди, и он расслабился, практически не вспоминая о метке, прикрытой ремешком часов, до одного момента. Невольно в голове стали всплывать навязчивые мысли о метке Макса. Где она? Может, в другом месте? Тогда почему Макс не действует? Не чувствует? Упрямо игнорирует? Неужели не ощущает того, что чувствует он сам? Джордж не замечал, что сам изводит себя этими догадками, всё чаще пытаясь вглядеться в запястье Макса при любой возможности. Внимательно разглядывая каждый пост, выложенный Максом во время летнего перерыва, каждую историю. Вот он играет в падел, вот на яхте — хоть что-то же должно быть. Но он находил только пустоту, гладкую кожу, и ни намёка ни на цвет, ни даже на очертание линии. Бессонной ночью он лезет в поисковик, читает несколько пустых статей, пока не натыкается на нечто нетипичное. Какой-то парень в комментариях к одной из публикаций писал, что у его девушки метка до сих пор не проявилась, ни намёка, но он более чем уверен, что они предназначены друг другу судьбой. Несмотря на все последующие комментарии о том, что это чушь и выдумка, Джордж уже зацепился за это как за тонкую соломинку надежды. Сам не понял, как позволил себе уповать на эту слепую веру. Не замечая, как летний перерыв, который должен принести отдых, стал для него личной пыткой. Сначала он просто чуть дольше всматривался в каждый пост Макса — только на его странице. Это не казалось странным: он просто искал метку, по крайней мере именно это он говорил себе каждый раз, когда смотрел слишком долго. А вдруг появилась? Он даже не задумывался о том, что сам ничего не сделал для её появления. Они ведь никак не взаимодействовали всё это время, а Джордж не брал на себя риск предпринимать какие-либо шаги, просто наивно надеясь на судьбу, в глубине души осознавая всю глупость. Но ему казалось, что так будет легче, что не стоит вмешиваться и всё будет так, как должно быть. Чем только усложнил себе жизнь. В какой-то момент он перестал замечать, что всё чаще проверяет страницу Макса, что теперь следит за каждым его шагом не только через его аккаунт, но и через фан-аккаунты, любые слухи, фотографии заказных папарацци. Это перерастало в одержимость, а он лишь продолжал говорить себе, что ищет метку. Потом начались сны. Сначала эфемерное присутствие Макса рядом: Джордж не видел его, но чувствовал кожей, всем своим существом, а главное — меткой. Она пульсировала, почти жгла кожу, будто солнце припекало. Он просыпался, хватаясь за запястье, рассматривал метку и нежно проводил большим пальцем, словно успокаивал. В такие моменты на него находило наваждение: метка тянула и ныла, нуждалась в Максе, доводя до того, что Джордж несколько раз чуть не срывался позвонить ему, а потом приходил в себя, словно выныривал из помутнения. Но потом стало хуже. Ему начала сниться взаимность. Словно у Макса тоже есть метка — аккуратная, ровная линия цвета глаз Джорджа. В такие моменты всё ощущалось правильным, целым. Джордж чувствовал это лёгкое, но такое драгоценное счастье, разливающееся по венам, ощущал прикосновения на своей коже. Но потом Макс резко пропадал, оставляя после себя лишь пустоту и ком в горле. Джордж просыпался в пустой холодной постели, дрожащий и с застывшими в глазах слезами. Одним утром он понял: больше так продолжаться не может. Он уже просто сходит с ума, и это пугает до мелких липких мурашек. Ведь он существовал до этого без Макса, без этой зависимости, проверок соцсетей и слухов, был полноценным и самодостаточным. А сейчас… Он еле узнавал себя, глядя на собственное отражение в зеркале. Пора поставить точку. Он сильнее этой метки и этой чёртовой связи. Может, он просто сам себе всё выдумал, навязал и заставил поверить. Решение: пару кликов — и никакого инстаграма, никаких постов и сторис в поисках этой несчастной метки. Чтобы отвлечься, он написал Алексу с предложением сходить на пробежку. Нужно было чем-то себя занять, выбраться во внешний мир. Это помогло; болтовня с Алексом обо всём и ни о чём отвлекла и увела мысли в другое русло. Алекс что-то рассказывал про Лили, про то, как жаль, что перерыв скоро закончится и что он как будто не успел отдохнуть, а Джордж ловил себя на мысли, что отсчитывает дни до отлёта в Нидерланды, что с каждым днём всё больше перестаёт понимать, где он сам, а где навязчивые потребности метки. Внезапно Алекс останавливается посреди тротуара — Джордж, занятый своими мыслями, не замечает этого сразу и чувствует, как его останавливают за плечо. — Эй, ты тут? Земля вызывает Джорджа, приём. Алекс улыбается и слегка смеётся, изучая цепкими карими глазами. Джордж моргает несколько раз и молча кивает. — Да, да, я просто… задумался. Он машинально улыбается Алексу, но выходит как-то криво, и он видит это во взгляде напротив. — Всё в порядке? Ты какой-то… помятый. Нормально спишь? Сердце Джорджа замирает на полсекунды от этого вопроса, слова Алекса обрушиваются словно удар молота. Он на самом деле уже забыл, когда нормально спал. — Да, вполне. Ложь даётся сухо, но он не знает, что ещё сказать, чтобы не проколоться. Алекс в ответ понимающе кивает, будто ставит пометку у себя в голове, и делает шаг ближе, кладя руку на плечо, — обыденный жест, но Джордж неосознанно слегка напрягается. — Ты за весь перерыв даже не отдохнул нигде, все три недели просидел в Монако. Точно всё в порядке? Британец чертыхается про себя. Он любил и ненавидел эту проницательность и заботу Алекса одновременно, только сейчас осознавая, какую ошибку совершил: теперь это и правда выглядит подозрительно. — Лекс, я в норме, правда. Просто как-то не до этого было, вот и всё. Снова кивок. Карие глаза смотрят на него дольше, чем нужно, будто сканируют на лживость, а потом привычно улыбаются. — Ладно, тебе виднее. Но если что — я рядом, хорошо? Джордж сглатывает ком. Алекс такой заботливый, он бы выслушал, поддержал и, вероятно, понял бы всё, что творится в его бедовой голове. Он бы мог открыться, может, ему бы наконец стало легче. Но поперёк горла словно застряла кость, а во рту почти ощущался песок, и Джордж лишь кивнул, слегка криво улыбнувшись. Остаток пробежки прошёл в почти неловкой тишине, а затем он не заметил, как снова оказался в своей квартире — один на один с собой, мыслями и меткой на запястье. Ноющей, просящей внимания. Он снял часы и, кажется, впервые посмотрел на неё нормально. Тонкая, ровная голубая линия на гладкой коже, словно её провели цветной ручкой. Это казалось ему даже смешным: столько мучений из-за чёртовой линии на запястье. Просто линии. Вот бы был инфоповод: пилот «Мерседеса», профессиональный гонщик Формулы‑1 сходит с ума из-за линии на запястье. Джордж почти засмеялся вслух от этой мысли, но это так или иначе теперь было его суровой реальностью. Без инстаграма и Макса он продержался недолго. Под ночь запястье начало зудеть, будто он обжёгся крапивой. Беспомощно пытаясь угомонить, он гладил метку, впивался пальцами, даже сунул руку под холодную струю воды — толку мало. Рука рефлекторно полезла за телефоном, но Джордж остановил себя: он сильнее, упрямее, чем какая-то нелепая метка на запястье. Он лёг спать, ворочался; в итоге вымотанный организм сдался. Но потом снова сон. Снова он счастлив рядом с Максом, они болтают где-то посреди паддока, и всё кажется чертовски реальным: солнце, светящее в глаза, рука Макса, нежно обнимающая за талию, его смех, тёплый как вечерний морской бриз, и эти чёртовы голубые глаза. Мгновение — и ничего. Ни Макса, ни солнца. Лишь темнота, пустота и леденящий душу холод. Он зовёт Макса — в ответ оглушающая тишина. А потом Джордж просыпается, снова дрожа и всхлипывая, сквозь пелену слёз различает метку — та горит, словно насмехается, и он впивается в неё пальцами до боли. Внутри всё воет. Он ненавидит это, то, в кого он превратился, в кого его превратила эта чёртова связь. Рука сама нащупывает телефон, инстаграм снова скачан, и он снова смотрит на последний пост Макса, который уже видел до этого. Там нет метки, ни намёка. Зато Макс там улыбается, и это ненадолго притупляет щемящую пустоту в груди, и метка перестаёт ныть на мгновение. На следующее утро Алекс пишет ему с предложением лететь вместе в Зандворт. Он полминуты смотрит в экран, не зная, что ответить на это простое и такое знакомое «Как насчёт полететь вместе?». Это его шанс, его спасение: отвлечься, притвориться нормальным, чтобы всё снова как всегда. «Да, почему бы и нет» — большой палец зависает над кнопкой отправить. А что, если Алекс начнёт задавать вопросы? Заподозрит что-то ещё более подозрительное, чем есть сейчас? Попытается докопаться? Он не сможет соврать ему снова или уйти от ответа, когда они будут в чёртовом самолёте. Он стирает, печатает снова: «Нет, прости, я полечу вместе с командой». Отправляет, пока в груди оседает неприятная тяжесть. Эта фраза ощущается пеплом на языке. Какого чёрта он творит? Это же Албон, его лучший друг, тот, кто всегда рядом и на кого он правда может положиться. Но липкий, мерзкий страх уже пустил свои щупальца внутри, перекрывая доступ к кислороду и будто отключая все рациональные решения. Алекс не должен знать — не потому, что не поймёт или засмеёт, он бы никогда так не сделал, — а потому что будет пытаться помочь, всеми способами, потому что будет смотреть с жалостью, будто Джордж обречён. Или ещё хуже — решит поговорить с Максом, намекнуть. А этого он боится больше всего. Это только его проблема, и он не хочет никого впутывать. Из мыслей выбивает тихая вибрация телефона в руке. Ответ от Алекса: «Как скажешь. Но если передумаешь — пиши». Джордж смотрит на сообщение, хочет передумать прямо сейчас, написать, что не собирался лететь с командой, но вместо этого лишь трёт лицо руками, откидывая телефон на другую сторону кровати. Когда всё стало так сложно? Вылет в Зандворт ночной. Он специально взял именно такой рейс, чтобы никто не мешал, не задавал вопросов и не подозревал. Кажется, он потихоньку становился параноиком, думая, что каждое его движение или мимолётный взгляд наталкивают на подозрения. В аэропорту почти безлюдно, так что в зоне посадки он оказывается намного быстрее, чем обычно. Джордж невольно ловит себя на мысли, что ему даже нравится быть одному. Его никто не узнал, не попросил фото. Он почти чувствует себя нормальным человеком с нормальной жизнью без гоночной суеты и бешеного расписания, а главное — без чёртовой метки. Вокруг тихо, слышится гудение ламп на потолке и автоматов с напитками. Иногда проходят случайные пассажиры, и Джордж лишь на всякий случай надвигает капюшон чуть сильнее. И когда он успел стать таким нелюдимым? Уже в самолёте он наконец может выдохнуть, откидываясь на спинку сиденья и включая фоновую музыку в наушниках. Метка под часами резко начинает ныть, напоминая, что она никуда не делась. Пальцы рефлекторно, нежно поглаживают её, пока она не затихает. Лететь всего два часа, но глаза невольно слипаются, и он проваливается в чуткий сон без сновидений. Просыпается перед самой посадкой. Голова тяжёлая, во рту пересохло. Темнота в иллюминаторе, кажется, поглощает всё вокруг. Он глянул на часы — около двух ночи. В отеле будет где-то к трём, значит, на сон есть часов пять‑шесть — должно хватить, чтобы пережить завтрашний балаган. Устало прикрыл глаза, отбрасывая ненужные мысли. Нужно собраться, а не раскисать ещё больше. Он надеялся, что работа и привычная суета в этом помогут. Дорога до отеля прошла как в тумане. Оказавшись в номере, он просто завалился на кровать, чуть не забыв поставить будильник. Утро встречает Джорджа ноющей пульсацией в запястье и гудящими висками. Он тихо мычит в подушку и переворачивается на другой бок, отказываясь открывать глаза, цепляясь за манящий сон. Но внезапная мысль о Максе, метке и медиа-дне бодрит лучше любого кофе. Он открывает глаза, садится и смотрит на запястье, вглядывается, будто и правда видит в ней глаза Макса, потом отмахивается, качнув головой, и начинает утреннюю рутину. Надо хоть относительно привести себя в порядок, чтобы создать вид отдохнувшего человека. В лобби шумно, несмотря на утро. Он видит пару механиков «Мерседес», несколько оранжевых пятен «Макларен» и неподалёку глаза сами находят знакомую фигуру Алекса. Тот сверлит его карими глазами, но всё ещё с мягкой улыбкой. Он понимает, что сбежать не выйдет — да он и не хочет. Улыбается в ответ, подходя ближе, но даже не успевает открыть рот, как Алекс выпаливает: — Когда ты прилетел? Ты ведь не летел с командой, они прилетели вчера. Алекс кривит губы в подобии ухмылки и приподнимает бровь, требуя ответа. Это даже не вопрос — чёртово утверждение. Джордж ненавидит друга в эту секунду за его наблюдательность, но бежать некуда, и он отвечает, чуть помедлив: — Ладно, хорошо, Шерлок. Ты меня подловил, я прилетел ночью. Британец усмехается — это выглядит больше как защитная реакция, чем искренняя улыбка, и Алекс, вероятно, это замечает, но лишь хмыкает. Он мог бы надавить ещё, и ему хочется расспросить, какого чёрта тот ему соврал, но он не цепляется, за что Джордж молчаливо благодарен. Паддок по-родному шумный и людный. Везде снуют люди, журналисты, проходят какие-то ивенты, пахнет морем и вафлями. Джордж наконец понимает, что выдыхает, позволяет привычной суетливой рутине поглотить себя. Даёт интервью то тут, то там, хихикает с Кими, привычно подтрунивает и язвит. Всё возвращается на круги своя, и ему впервые после летнего перерыва дышится легко. Даже пара вопросов про переговоры Макса с «Мерседес» не вызывают бурной реакции — только метка даёт о себе знать лёгким зудом. Всё почти как прежде, и он ловит себя на мысли, что улыбается по-настоящему. Он натыкается на него только ближе к вечеру, до этого они пересекались лишь мельком. Сейчас, когда паддок немного тише, они наконец могут поздороваться и перекинуться приветствиями. От простого рукопожатия метка под часами вспыхивает на долю секунды — это как удар током, и Джордж чуть не дёргается от неожиданности, но лишь улыбается, пока глаза невольно опускаются на левое запястье Макса всего на долю секунды. Там пустота. Хотя какова вероятность, что она тоже спрятана под ремешком часов? Макс ничего не замечает, лишь улыбается, и Джорджу кажется, что у него подкашиваются колени. Чёрт бы побрал. В пятницу Джордж окончательно втягивается в привычную рутину гудящего паддока настолько, что практически не думает о Максе весь день. Даже не ищет его взглядом, даже не пытается пересечься, ловя себя на мысли, что наконец находится на своём месте. Весь тот груз с летнего перерыва спадает окончательно. Машина ощущается хорошо. В первой практике лучшее время за ним. Во второй потихоньку начинает накрапывать, небо мрачнеет, ветер усиливается, что делает пилотирование не таким лёгким, но Джордж даже получает своеобразное удовольствие, всё больше концентрируясь на точках торможения и правильном выходе из поворотов. В итоге ставит третье время, уступая Максу и Ландо чуть больше чем на сотую секунды. Макс… Чёрт… Мысль о нём бьёт обухом по голове, вот так спонтанно. Джордж отмахивается, фыркая себе под нос. Остаток дня в паддоке смотрит на данные, перекидывается парой фраз с Кими — ненадолго отпускает. Под вечер, когда команда начинает разбредаться, а дождь тихо барабанит по крыше, он задерживается в боксах, сам не понимая зачем. Уходя, невольно смотрит в сторону hospitality «Ред Булл» — это будто рефлекс. Взгляд находит Макса у выхода, разговаривающего с кем-то из членов команды. Взгляды пересекаются, под часами на долю секунды колет, и британец сжимает пальцы в кулак. Прохладные капли дождя остужают, кажется, зарождающуюся внутри бурю. Макс ему лишь кивает, не отвлекаясь от разговора, но взгляд у него подозрительно проницательный — словно у Джорджа всё на лбу написано. Этого достаточно, чтобы внутри что-то шелохнулось почти болезненно. Он заставляет себя кивнуть в ответ и даже слабо улыбается. Оглядывается только на выходе из паддока — Макса уже нет. Вернувшись в отель, он стаскивает мокрую куртку, идёт в душ, гонит сомнительные мысли прочь. Это все те, что касаются Макса, метки и их какой бы ни была связи. Ему сейчас не до этого. Он на работе. Завтра квалификация. Нужно прийти в себя, сосредоточиться на том, что действительно важно. С этим настроем он заваливается на кровать, тёплое одеяло окутывает его словно вата, а дождь, барабанящий по окну, ощущается как успокаивающая колыбельная. За ночь дождь усилился, с утра раздаваясь шумным гулом. В комнате всё ещё полумрак от тёмных туч. Первая мысль, когда он просыпается: он совершенно не хочет высовываться из номера. Внутри оседает липкое, тянущее чувство, будто смола. Он смотрит на хмурую серость за окном, сжимая в руке чашку с уже остывшим кофе. Глубоко вдыхает и настраивается. Метка молчит, в голове ни единой лишней мысли, но странное ощущение тяжести где-то под рёбрами никуда не исчезает. Он едет в боксы молча. В машине радио шипит, инженер что-то говорит про настройки, но Джордж не слушает — или слушает, но слова проходят мимо. В гараже суета: механики проверяют шины, кто-то хлопает по плечу, желает удачи. Он кивает, улыбается — механически, на автомате. В шлеме тесно. Или не в шлеме — скорее внутри тесно. Квалификацию начинают под мелким, нудным дождём, который не прекращается, но и не превращается в ливень. Асфальт скользкий, границы размыты. Джордж выезжает на трассу — первый быстрый круг, второй. Времена посредственные, но он знает, что может лучше. Третий сегмент. Последний быстрый круг. Он выезжает на трассу, чувствуя, как шины вгрызаются в мокрый асфальт. Первая секция — нормально. Вторая — чуть хуже. В третьей, на скоростном повороте, он слишком поздно тормозит. Машину заносит, он ловит её, но время потеряно. Четвёртое место. Он не смотрит на табло. Не слушает инженера. Сидит в машине, сжимая руль, и смотрит прямо перед собой. Из боксов выходит, когда большинство уже разошлось. В паддоке тихо, только дождь шуршит по асфальту. Мысли разбушевались; всё, что он пытался держать под контролем, наконец звучит всё громче. Он не замечает, как его окликают. — Эй, о чём задумался? Джордж бросает взгляд в сторону знакомого голоса. Макс стоит как ни в чём не бывало, расслабленный, красивый даже в этой чёртовой командной куртке. Британец сглатывает непрошеный ком и приподнимает брови в немом вопросе. — Ты много времени потерял на третьем секторе. Не твой день, видимо. Макс звучит обыденно, без издевки. Простая констатация факта. Джорджа это всё равно задевает словно удар хлыста. Он что, его сейчас жалеет? Он открывает рот, чтобы огрызнуться, но голландец обрывает его. — Могли бы побороться с тобой за поул, знаешь. Не повезло. Макс пожимает плечами, будто это какой-то пустяк. Только уголки рта дёргаются в еле заметной усмешке. А у Джорджа внутри всё крошится, и метка начинает противно ныть. — Да, могли бы. Смиренный выдох. Что ещё он может сказать? Он правда мог спокойно претендовать на поул, но это уже бессмысленно. В отеле он падает на кровать, не раздеваясь. Закрывает глаза и видит лицо Макса — с той странной, почти жалостливой усмешкой. «Ты мог бы быть быстрее». — Да пошёл ты, — шепчет в пустоту, уткнувшись лицом в подушку. Пытается прогнать этот образ, но не получается. В этот раз сон пришёл не сразу. Он лежал, глядя в потолок, слушая, как за окном шумит море, и думал, что, наверное, сходит с ума. Потом провалился, и всё исчезло. Ему снился дом. Не его, не Макса — какой-то другой, даже не Монако. С большими окнами и видом на дождь. Внутри было тепло, пахло деревом и корицей. Он сидел на диване, и рядом был Макс — не тот, холодный и далёкий из паддока, а другой: расслабленный, без своей вечной настороженности, в мягкой домашней одежде. — Ты слишком много думаешь обо всём, о чём не надо, — сказал Макс, не глядя на него. — Отдыхать нужно. Джордж хотел ответить, но язык не слушался. Он просто смотрел на профиль Макса — на линию челюсти, на скулы, на то, как свет золотит светлые волосы. — Я знаю, — добавил Макс, и в его голосе появилась та самая мягкость, которой Джордж боялся и ждал одновременно. — Я знаю про метку. Сердце пропустило удар. — Что? Макс повернулся к нему. В его глазах не было ни холода, ни вызова. Только что-то тёплое, почти нежное. — У меня она тоже есть. Просто… я не знал, как сказать. Он протянул руку, снял часы. На запястье, там, где Джордж столько раз искал пустоту, горела тонкая голубая линия. Джордж таращится на неё несколько секунд, затем поднимает взгляд в недоумении, пересекаясь с голубыми глазами напротив. — Как у тебя. Я просто боялся. Думал, если ничего не говорить, это пройдёт. — Не проходит. Британец почти горько усмехается, глядя на своё запястье с тонкой линией, из-за которой столько проблем. — Знаю. Макс наклонился ближе. Джордж чувствовал его дыхание на своей щеке, тепло, исходящее от его тела. В груди щемило, метка снова приятно грела кожу, а не ныла. — Можно? — спросил Макс. Джордж не ответил. Только закрыл глаза. Поцелуй был мягким, тёплым, почти невесомым. Губы Макса пахли дождём и мятой. Рука легла на затылок, притягивая ближе. «Вот оно. Вот как должно быть». Джордж провалился в это ощущение, потеряв счёт времени. Ему казалось, они целуются целую вечность — или всего секунду. А потом Макс отстранился, улыбнулся, и… Ничего. Темнота. Пустота. Холодная простыня и бешено колотящееся сердце. Джордж сел на кровати, хватая ртом воздух. В комнате было темно, дождь всё ещё шёл. Он провёл рукой по губам — они горели. Посмотрел на запястье: метка жгла кожу, пульсировала в такт дыханию. — Это был сон. Просто сон. Голос хрипел, казался чужим. Но почему тогда он чувствует его губы? Он не лёг больше. Сидел, обхватив колени, и смотрел, как за окном медленно сереет небо. Завтра гонка. Завтра он увидит Макса — настоящего, холодного, того, у которого нет метки. Запястье тревожно ныло, никак не успокаиваясь. Он гладил его большим пальцем, но оно не затихало. — Зачем? Тихий вопрос в пустоту. В груди неприятно кололо, накатывало чувство пустоты, близкое к отчаянию. Он так и не смог уснуть, но адреналин сделал своё дело. Утром Джордж чувствовал всё ту же странную пустоту — будто из него вынули стержень, и он держался только на мышечной памяти. На брифинге он сидел, глядя в стол. Кто-то говорил, инженеры кивали, показывали графики. Джордж не слушал. Перед глазами всё ещё стоял тот сон: Макс, тёплый, близкий, с голубой линией на запястье. В боксах перед стартом он надел шлем и почувствовал, как метка под часами запульсировала с новой силой. Не боль — зов. Будто она звала его туда, на трассу, к нему. «Соберись, чёрт возьми, ты сильнее этого». Он повторял это себе в голове снова и снова до самого прогревочного круга. Старт прошёл нормально. Он сохранил позицию, держался позади Ландо, который шёл третьим, пока Макс был где-то впереди. Первые круги — осторожно, шины прогреваются, дождь ещё не кончился, асфальт скользкий. Но с каждым кругом мысли возвращались. Тот поцелуй. Тепло. И холод реальности. На десятом круге он слишком поздно заметил, что «Макларен» перед ним сбросил скорость — замедлился, проблемы с двигателем? — и резко ушёл влево. Джордж не успел среагировать. Он нажал на тормоз, но колёса заблокировались на мокром асфальте, машину занесло, и он влетел в барьер. Удар. Темнота. Звенящая тишина. Потом — голоса. Жёлтые флаги. Маршалы. Отдалённый шум дождя и проезжающих болидов. — Я в порядке, — сказал он на вопрос Маркуса по радио, сам не понимая, где находится. — Я в порядке. Его вытащили из машины. Ноги дрожали, но он стоял. Голова кружилась, в глазах рябило от мигалок. — В медцентр, — сказал кто-то. — Просто проверить. Джордж кивнул. Он не чувствовал боли — только пустоту. И жжение на запястье. Белый свет. Белые стены. Холодный пластик кушетки под спиной. Врачи что-то говорили, проверяли пульс, задавали вопросы — как зовут, какой год, сколько пальцев показывает. Он отвечал автоматически, не слушая, не видя. Когда они ушли, в комнате стало тихо. Только гул вентиляции и собственное дыхание. Джордж смотрел на потолок, потом — на запястье. Часы сняли в боксах, и метка была видна целиком — голубая линия, цвета глаз Макса, яркая, чёткая. «Метка — знак взаимности, — думал он раньше. — Она есть у обоих». Но у Макса нет метки. Он искал — везде, на всех фото, на запястье при встрече. Пустота. Голая кожа. Ничего. «Может, она спит. Может, появится потом. Может, если я скажу…» Он не сказал. Не рискнул. И теперь сидит здесь, разбитый, один, и ждёт — кого? Зачем? Дверь открылась. Вошёл кто-то из команды, спросил, как дела, сказал, что машину уже увозят, что ушибы, но ничего серьёзного. Британец кивнул. Дверь тихо закрылась. Джордж остался один. Он ждал. Смотрел на дверь, слушал шаги в коридоре. Шаги приближались — и проходили мимо. Приближались — и затихали. Никто не зашёл. Через час он понял, что никто не придёт. Не Макс. Он ушёл на трассу, гнал свой болид, боролся за победу — и ему не было дела до того, что Джордж сейчас сидит на больничной кушетке и смотрит на свою голубую метку. «Если бы у него была метка, он бы чувствовал. Он бы пришёл». Джордж провёл пальцем по голубой линии. Она была тёплой — или это его пальцы горели? «Может, метка — это не знак того, что вы предназначены друг другу. Может, это знак того, что ты один». Мысль пришла внезапно, холодная, как вода из крана. Он замер, переваривая. «Метка — это не взаимность. Это одиночество. Это клеймо того, кто любит сильнее, кто остаётся один, кто носит на запястье цвет глаз того, кому всё равно». Он сжал запястье. Метка не исчезла. Она горела ровным, спокойным светом. Внутри расплывалось липкое чувство, близкое к безысходности. Он тряхнул головой, пытаясь откинуть его, — голова только закружилась, челюсти сжались. — Почему? Почему именно я? Тихий вопрос. Хотелось что-то швырнуть в стену, потребовать ответов, но от кого, когда сама судьба издевается над тобой, обрекая на подобное? В ответ — лишь ошеломляющая, противная тишина. За окном шумел дождь. Где-то далеко гудели трибуны. В комнате пахло дезинфекцией и одиночеством. Джордж закрыл глаза. Он не плакал — просто сидел, слушал, как сердце бьётся в груди, и чувствовал, как метка под пальцами пульсирует в унисон. Ему казалось, он никогда не был так одинок. И в то же время — никогда не был так близко к истине. Он открыл глаза и посмотрел на дверь. Она была закрыта. Никто не пришёл. Никто не придёт. И это было самое страшное — не то, что у Макса нет метки, а то, что Джордж всё ещё надеялся.