𝐒𝐨𝐮𝐥 𝐋𝐢𝐦𝐢𝐭

«Так из глаз он исчез,

как сошедший у дома снег.

Улетел высоко он,

подхвачен ветром морским.

Оборвался и крик

средь лазоревых облаков,

Потонула и тень

глубоко в сиянье луны...»

Потерял журавля - Бо Цзюйи

      «Живи... скотина!»       Истеричным голосом кричал на него его ненавистный шисюн, недостойный этого титула.       Первое, что он осознаёт, — это взгляд на что-то красное. Расплывающимся от искажения Ци взглядом, он понимает, что это кровь. Много крови. Ужасное количество крови. Он словно попал на скотобойню, а вокруг него должны остывать туши коров или свиней, которых только-только подвесили. Никто не мог быть жив с такой потерей крови, даже культиватор.       В глазах плывёт, его тошнит, он не уверен, пришёл ли в себя до конца или успел ещё раз потерять сознание. Всё тело ломит, адски болят духовные вены. Правая рука ничего не чувствует. Он даже не был уверен, лежал ли на ней или нет. Всё тело аж до корней волос ныло и молило добить его, чтобы перестать чувствовать. Во рту была кровь.       Второе, что он осознаёт, — ужасное чувство в среднем дяньтяне. Его словно проткнули насквозь. Изо рта вырывается кашель, словно он заново учился дышать, а тело, что он пытался поднять на дрожащих руках, заваливается на бок к стене, когда правая неестественно сгибается. Дрожащая левая рука пытается нащупать, чем его проткнули, но находит только целое ханьфу. Он не может собрать мысли достаточно, чтобы объяснить себе это. Ещё секунду назад он был в ярости на каждую каплю, падавшую с потолка. Сейчас же гнев и ярость постепенно сходили на нет, а на их место приходит отчаянная усталость. Тело не слушается, а и без того почти слепой взгляд ещё сильнее затуманился, превращая окружающий мир в набор размытых акварельных клякс, которые любила оставлять его младшая сестра. Он боялся терять сознание, ему нужно было вернуться к МяньМянь, но он не мог контролировать своё тело. Он видел светлое пятно перед собой, но даже представить не мог, что в тёмной пещере могло почти сиять во тьме.       Тело Лю Цингэ обмякло.       Третье, что осознаёт Лю Цингэ, когда его сознание возвращается вновь, — что всё его лицо в крови. Рот, глаза, нос, даже уши и те были в засохших струпьях крови. Веки не хотели открываться, слипшись воедино ресницами. Одно ухо заложило кровавой пробкой; во рту стоял кровавый ком, разрывая горло сухими струпьями, что, словно неровная чешуя дракона, топорщилась на каждом его выдохе; нос и вовсе не дышал. Его состояние было настолько ужасным, что одна мысль показаться в таком виде перед Му Цинфаном или довела бы лекаря до искажения ци, или до убийства.       Он не мог вспомнить, что произошло. Он вернулся с задания, попросил лидера секты разрешить ему уйти в уединение, а затем, как обычно, грызся с Шэнь Цинцю...       «Живи...»       Попытка встать в первый раз не увенчалась успехом. Он мгновенно рухнул лицом вниз. Попытался во второй, но уже осторожнее, медленнее. Всё тело выло в агонии. Мышцы его предавали, когда он едва смог приподняться на руках, не решаясь двинуться дальше. Единственный глаз, который удалось открыть, правый, смотрел в пол, не понимая, что за пятна на нём.       Уставший и заторможенный болью мозг видел в чернеющих пятнах под ним разные смутно похожие фигуры, но не складывал увиденное во что-то осмысленное.       Царапины, трещины, следы от меча, отпечаток кулака.       Кровь.       Он нахмурился. Столько крови потерять, это невероятно. Лю Цингэ удивлялся, как он ещё жив. Он медленно поднялся ещё, садясь на колени и пытаясь привести себя в порядок, собрать волосы и поправить одежду, когда комок в дальнем конце пещеры привлёк его внимание. Он сейчас был слаб, едва мог двигаться и использовать часть культиваторских навыков. Его взгляд в почти кромешной тьме сети пещер сейчас не многим был лучше, чем у смертного. Он порылся в кармане, ища ночную жемчужину, и, почти как взрывной талисман, метнул её в сторону непонятно чего в углу. Наполненная духовной энергией пещеры, она зажглась резким светом, на мгновение ослепляя Лю Цингэ.       Кровь. Опять. На самом деле, почти весь пол пещеры был залит ржавыми следами впитавшейся в пол крови. Камень вокруг так же собрал в себе узоры из рубиновых пятен, вереницей показывающей ужасную картину ошибки в прорыве.       Внутри Лю Цингэ была болезненная пустота, где-то в районе среднего дяньтяня, мучительно закручивающаяся в вихре ядра, словно оно нехотя вновь вспоминало, как правильно работать. Но ничто не могло сравниться с той дырой, которая разверзлась, стоило его взгляду привыкнуть к свету жемчужины.       Шатаясь, он похромал к странной куче в углу. Ноги быстро его предали и последние несколько шагов он прополз на коленях, не в силах оторвать взгляд.       Лопнувшая лента, некогда державшая густой каскад каштановых волос, лежала вымокшая в крови, и уже непонятно, какого цвета она когда-то была. Дорогие одежды пикового лорда были порваны в десятке мест, не осталось ни одного целого лоскута, что, казалось, навечно присохли ржавыми разводами к полу. Пергаменты некогда идеально красивых талисманов пропитались кровью и размякли, лёжа у правой кисти.       Зелёные глаза, что всегда смотрели с ненавистью и подозрением на окружающий мир, остекленели и застыли, глядя в потолок. Сю Я лежал разбитыми осколками у ног. Из-под рёбер торчал Чен Луань, пригвоздив тело, словно бабочку.       «Живи, скотина!»       Последнее и самое ужасное, что он смог осознать, когда пришёл в себя окончательно, — он убил Шэнь Цинцю.

━━━━ ◦: ✧虚✧ :◦━━━━

      «Прекрасные новости! Шэнь Цинцю мёртв!»       Не прошло и дня с момента, как пиковый лорд ЦяньЦао объявил о смерти пикового лорда ЦинЦзин, как новость распространилась по всей секте со скоростью лесного пожара.       Казалось, словно бы настал какой-то праздник в секте. Первыми и самыми громкими ходили ученицы Ци Цинци, радуясь, что «теперь можно ходить по всем пикам свободно, не боясь ничего». Следом за ними радовались, как ни странно, ученики БайЧжаня, словно пиковый лорд, с которым тёрки были только у их пикового лорда, лично им мешал жить.       Занимался день. Студенты пика лекарей о чём-то шептались, сбиваясь в стайки, передавая новости дальше. Он знал, что не пройдёт и большого часа, как Ци Цинци уже будет знать, что Му Цинфан его выписал. Лю Цингэ только выпустили из лазарета. Солнце лениво поднималось, когда он неспешно шёл пешком по горе лекарей. Смотреть на меч сейчас он не мог, а прогулка обычно помогала прочистить мысли. Перебинтованная рука висела в перевязи на плече, неспособная сейчас даже плотно сомкнуть пальцы. Он лично нёс тело Шэнь Цинцю на другую гору, отказываясь передать его кому-либо в руки, пока не положил его на кровать перед Му Цинфаном.       Всегда бледная кожа, что почти сияла при лучах солнца, посерела, всё ещё окровавленная и с чернеющими пятнами синяков, красных пятен ссадин и содранной кожи на костяшках. Его пальцы, что раньше изящно держали кисть, теперь все были изрезаны до костей.       Лю Цингэ с лёгкостью мог представить, как он пытался вытащить меч голыми руками, сверля его полными ненависти глазами. Глазами, что безучастно смотрели в потолок, пока Му Цинфан безуспешно нащупывал хоть какой-то признак жизни. Глазами, что ему не хватило духу закрыть. Глазами, в которых больше не было ненависти ко всему миру. Глазами, которые больше его не ненавидели.       Лю Цингэ шёл по радужному мосту, наблюдая, как мимо проносятся дети. Он не впервые видел смерть товарищей. В конце концов, он жил в мире, где боевые братья уходили на ночную охоту лишь для того, чтобы самим стать жертвой охотника покрупнее. Ещё в юношестве он видел смерти людей, с которыми разделял еду, палатку, комнату в общежитии. Смерть окружала жизнь культиватора, как саван мертвеца. Но почему-то именно эта смерть выбила его из колеи.       Его сознание было заторможенным, что он списывал на травы Му Цинфана. Мысли тянулись как кисель, а реальность ощущалась, словно он на дне глубокого озера.       Лю Цингэ услышал громкий свист откуда-то сверху, поднял голову, увидев быстро исчезающий свет от меча Юэ Цинъюаня. Мурашки пошли по коже, стоило только представить реакцию главы секты на новость. Он только-только вернулся с переговоров с другой сектой, готовясь к собранию лордов, как его огорошили "радостной" новостью, которая уже два дня как бродила по округе, спустившись с горы вместе с адептами секты, любившим посплетничать обо всём подряд.       Болезненный удар под дых вывел его из оцепенения. Лю Цингэ посмотрел вниз, встречаясь взглядом с тёмной макушкой в зелёных одеждах. Волосы, заправленные в два пучка с ярко-зелёными лентами, выдавали в девочке любимицу Шэнь Цинцю. Девочка не сразу поняла, с кем столкнулась, успев несколько раз поклониться, шмыгая носом. И только затем, когда подняла на него взгляд мокрых глаз, мгновенно замерла. Она смотрела на него, как олень смотрит на трёхголового змеедракона. Лю Цингэ непонимающе нахмурился, глядя на неё, не нужна ли ей помощь, раз она шла на пик лекарей. Он сделал к ней шаг и девочка вздрогнула, мгновенно увеличивая расстояние между ними в несколько шагов. Она перевела свой взгляд на Чен Луань и вновь на него, только потом, опомнившись, убежала обратно, откуда и шла.       Лю Цингэ был в замешательстве. Неужели она испугалась его? Это было глупо. Он никогда не отличался добротой к детям. Его собственный пик не даст ему соврать, он был даже в какой-то мере суров, если ни жесток к детям, когда дело касалось самосовершенствования. Он выжимал из них все соки на тренировке, требовал хороших результатов на соревнованиях и спаррингах и был непреклонен в наказаниях. Но чтобы его боялись просто так? Что же Шэнь Цинцю наговорил своим ученикам о нём?! Он ему выскажет на следующем собра...       Медленное понимание не сразу догнало его поток нарастающего гнева и раздражения. Не будет следующего раза. Они больше не сцепятся злыми взглядами через стол. Лю Цингэ пробрала дрожь. Так странно. Шэнь Цинцю, казалось, был той постоянной, которая всегда была неизбежной частью его рутины пикового лорда. Что бы ни происходило, он всегда знал, что Шэнь Цинцю неизменно появится на собрании и вновь будет раздражать всех присутствующих.       А затем он начал гневаться уже на себя. Всю свою жизнь он ненавидел этого напыщенного ублюдка. В мире не было силы, которая смогла бы примирить их, они были словно порох и искра — стоило оказаться в одном месте, как неизбежен был взрыв. Всю свою юность и карьеру пикового лорда он мечтал о дне, когда больше не увидит это вечно недовольное лицо.       И вот этот день настал. А он стоит посреди радужного моста с ощущением, словно это его сердце проткнули, а не сердце Шэнь Цинцю.       Лю Цингэ вернулся в свой дом на родном пике, поставил чайник, чтобы заварить чай Му Цинфана, для восстановления меридианов и сел за стол. Сломанная в трёх местах рука жутко ныла, осложняя его попытки медитировать.       «Я убью тебя, тупая скотина! »       Так зачем было лезть ко мне в пещеры? Чтобы добить?       Лю Цингэ сам не заметил, как его медитация перешла в воспоминания, где молодой ещё Шэнь Цзю валяется под ним в пыли, яростно царапаясь, кусаясь и пинаясь. Он всегда дрался так, словно от этого зависела его жизнь. Словно уличный кот, он всегда метил в слабые места, не чураясь грязными и бесчестными приёмами, будь то припрятанный нож или пыль в глаза.       Так какого чёрта ты полез ко мне?! Знал же, что силёнок не хватит!       Свист чайника вывел его из бесполезной медитации. Лю Цингэ ненавидел копаться в эмоциях. Для него всегда были загадкой его собственные эмоции и действия, что уж говорить про чувства других людей. Такие, как Шэнь Цинцю, всегда действовали по одному сценарию, а откроют рот, так у каждого на своё злодеяние по пятнадцать оправданий. Чего стоил сам Шэнь Цинцю. Даже протыкая его плечо насквозь, он уверял, что Лю Цингэ должен ему за спасение жизни, словно бы в это кто-то поверит после его обещаний смерти.       Чай Му Цинфана оказался горьким, с мелкими, оседающими во рту кусочками трав и неприятной плёнкой на языке. Как Шэнь Цинцю пил его так часто, учитывая его почти еженедельные искажения Ци?! Хотя, может поэтому он и ходит постоянно с этой недовольной рожей?       Лю Цингэ про себя хмыкнул весёлой мысли, думая, как бы её рассказать Ци Цинци на следующем собрании, пока лидер секты не слышит. Он сделал ещё глоток и вновь в голове всплыли кровавые разводы внутри пещеры. К горькому вкусу чая примешался металлический аромат, застывший в каменном тупике.       Лю Цингэ цокнул, откладывая чашку с целебным отваром подальше, намереваясь выпить его, когда тот остынет. Он вскочил обратно на ноги, отчего по всему телу прокатилась волна боли, а тошнота и головокружение заставили его пожалеть о таком глупом поступке, но он отказывался и дальше сидеть и вспоминать о теперь уже мёртвом шисюне. Он при жизни о нём столько не думал. И не планировал после его смерти уделять ему столько же времени.       Этот день он будет медитировать у обрыва! И он отказывался думать о Шэнь Цинцю!

━━━━ ◦: ✧虚✧ :◦━━━━

      Лю Цингэ ненавидел слухи.       Самым омерзительным в его жизни было то, что люди умудрялись использовать вещи, которыми он гордился, против него.       Когда он прославился как сильнейший ученик Байчжаня, то сразу же пошли слухи о его низком интеллекте или отсутствии манер. И плевать, что он получил самое лучшее образование у учителей, какое их культиваторский клан вообще мог себе позволить.       Когда он стал самым молодым пиковым лордом за четыре столетия, то злые языки пронесли слух, что он жестокий дикарь, хотя единственным, кто это повторял, был Шэнь Цинцю, а в секте последнее, чему верили, — словам главной её змеи.       Когда Лю Цингэ убил Шэнь Цинцю во время искажения Ци, он услышал шёпот торговцев, что он отомстил второму пиковому лорду за старые обиды. Лю Цингэ, осматривавший тогда товары для подарка МяньМянь, резко вышел из лавки, громко хлопнув дверью. С горы он больше не спускался до следующего совещания лордов.       Дни шли медленно и лениво. Его ученики ходили гордые и окрылённые, словно какая-то невидимая угроза исчезла, стоило Шэнь Цинцю исчезнуть из жизни секты. Лю Цингэ за неимением другого дела, как медитировать у себя дома, начал думать. Что теперь будет с пиком ЦинЦзин? Насколько он помнил, ещё не было такого случая, когда один из двенадцати пиков потерял своего мастера, не оставив никого после себя. Ни у кого ещё не было главных учеников, готовых занять их место; Лю Цингэ не имел главного ученика и вовсе; не прошла церемония выбора имени поколения; не прошли коронации главных учеников; Лю Цингэ никто не победил; Мастера СинСи никто не перехитрил в интригах. А потому о вознесении или отставке поколения Цин не может быть и речи.       Но кто-то должен присматривать за ЦинЦзином. Лю Цингэ прогуливался по своему пику и видел, как его ученики тренируется, каждый в своём оружии. Где-то по два-три, где-то целыми группами, они собирались кучками, и каждый делился новыми добытыми формами меча. Каждый из них оценивал другого как перспективного противника, всё равно зная, что им придётся объединить усилия, чтобы попытаться его победить. Они все знали, что он сможет их одолеть даже в таком состоянии, но осторожно предпочитали не нарываться на гнев пикового лорда лекарей.       Седьмой день со смерти Шэнь Цинцю ознаменовался двумя вещами: аномально жарким днём, когда они должны были сжечь тело пикового лорда, и искажением Ци Юэ Цинъюаня. Они стояли у горящего костра, когда пиковый лорд КуСин читал молитвы, а пиковые лорды со временем уходили по своим делам. К закату у пепелища стояли только Юэ Цинъюань, Лю Цингэ и Си ЦинСяо, твёрдо намеревавшийся, казалось бы, продолжать читать молитвы аж до сорок девятого дня с погребения.       Лю Цингэ уходил с места сжигания с тяжёлым чувством тревоги за их главу. Он не знал, в каких отношениях состояли Юэ Цинъюань и Шэнь Цинцю, особенно учитывая рьяное отрицание последнего любой связи, которая у них вообще могла бы быть, но Чжаньмэнь-шисюн был его единственной ближайшей роднёй, какой ему так и не смогли стать остальные пиковые лорды ему, а потому именно ему предстояло собрать прах Шэнь Цинцю и поместить в храм предков. Вэй Цинвэй этим утром уже забрал Сю Я на свой пик для дальнейшего помещения его на кладбище духовного оружия. Меч с того дня, как Лю Цингэ собрал его осколки в ножны и закрыл обрубком с рукоятью, запечатался, отказываясь выниматься из ножен даже кузнечным мастером секты.       А затем посреди ночи их разбудили оглушающий всё живое рёв и гнетущая Ци по всей секте. Юэ Цинъюань получил искажение. Му Цинфан всю ночь просидел над его кроватью, уходя с пика бледнее мертвеца. Он не хотел ничего говорить, только сказал, что Чжаньмэнь-шисюн пожелал уйти в уединение в пещеры на неопределённый срок.       И вот спустя ещё неделю, как Юэ Цинъюань ушёл в медитацию, оставив на свою замену Вэй Цинвэя, оставшиеся пиковые лорды пришли на собрание. Всё казалось таким... нереальным, таким странным.       Вэй Цинвэй не привык выступать перед публикой и принимать важные решения. Ци Цинци, занявшая пост его правой руки и советника, сидела напротив Лю Цингэ, и это было неестественно. От этого вида у Лю Цингэ шли мурашки по коже. Словно место, которое занял когда-то давно, на первом собрании Шэнь Цинцю, не могло принадлежать никому другому. Не пропускавший ни одного собрания, даже будучи тяжело раненным или после искажения, Шэнь Цинцю был константой мира для всех пиковых лордов.       Теперь, когда двоих из них нет, остальные словно только сейчас стали просыпаться. Навалившаяся бумажная волокита, ответственность за собрания, переговоры с другими сектами и управление пиком ЦюнДин теперь распределилась между несколькими пиковыми лордами. Пик шпионов взял на себя бумажные дела первого пика, обучением его учеников пути культиватора занялся Вэй Цинвэй, а Ци Цинци, приняла на себя обязанности ответственного лица от имени секты. Они официально ещё не объявили, что Юэ Цинъюань ушёл со своего поста на неопределённый срок, а Лю Цингэ не знал, будут ли они достаточно готовы вообще когда-то об этом заявить. Через пару лет должен состояться Альянс Бессмертных, а там были все главы именитых сект.       Но каждый за столом, тем не менее, выглядел оптимистично, за исключением его, Му Цинфана и Шан Цинхуа. Они втроём как будто были лишними на празднике секты, а Лю Цингэ не мог понять, как они не видят, сколько работы им предстоит сразу без двух пиковых лордов.       Собрание было... ни шатко ни валко. Правая рука уже срослась, но всё ещё ныла, когда Лю Цингэ её перенапрягал, а потому он сидел и потирал её под редкими оценивающими взглядами их лекаря. Секта... собачилась. Стоило подойти к вопросу денег, как открылось самое главное — по всем параметрам Вэй Цинвэй был крайне некомпетентен в вопросе распределения бюджета. Про самые безответственные траты Шан Цинхуа приходилось вставать и говорить, что они не могут себе это позволить, но в остальном каждый из пиковых лордов тянул на себя одеяло бюджета, не желая лишаться уже имеющейся финансовой поддержки и желая получить большую.       В обычное время Лю Цингэ считал Вэй-шисюна странноватым, но приятным человеком, с которым всегда было интересно обсудить новые виды оружия, формы меча и как их улучшить. Но сейчас, видя, как он не справляется с потоком вопросов на собрании, когда теперь уже десять пиковых лордов перетягивают полотно бюджета на себя, он понимал, что его попытки неловко отшутиться были скорее защитной реакцией, чтобы разбавить обстановку, но постепенно начинали раздражать.       Лю Цингэ смотрел на них, как на коршунов, слетевшихся на падаль, а потому не мог больше здесь находиться. А потому он досидел ровно до момента, как Вэй Цинвэй начал зачитывать задания, которые должны были быть распределены между пиковыми лордами, но Лю Цингэ взял все три и просто вышел из зала совещаний. Он точно знал, что одно из них от Му Цинфана, так как за последнее время ему пришлось изрядно потратиться.       Поэтому не был удивлён, когда почти две недели спустя он нашёл себя на вершине давно затухшего вулкана, смотрящего на границу его секты и мира смертных, и чувствуя себя лучше. Лю Цингэ был уверен, что Му Цинфан специально собрал список таким образом, чтобы Лю Цингэ мог восстановиться понятным для него способом — преодолевая пределы своего физического тела.       Под конец третьей недели он начал вспоминать о собрании и думать: «Что бы сделал Шэнь Цинцю? Попытался бы ли он занять место лидера, как подобало правой руке? Смог бы он остановить балаган на собрании? Посмел ли кто-либо ему перечить?».       Спустя ещё пару дней, когда он выслеживал стадо плотоядных бизонов севера, он понял, что нет. Шэнь Цинцю не стал бы лидером. Не потому, что сам бы не захотел, а из-за того, что в секте не было ни одного человека, который бы согласился считаться с ним, как с лидером, и как бы ни хотелось Лю Цингэ это отрицать, он сам был бы первым человеком, который бы воспротивился этому лидерству.       Сидя у костра, на котором готовилось мясо плотоядного бизона, Лю Цингэ представлял, как тот, сидя напротив, кривит лицо, недостаточно быстро закрыв его веером, словно специально давая Лю Цингэ увидеть гримасу. Цингэ всегда думал, что Шэнь делает это специально, чтобы увидеть его реакцию, и забавлялся результатом. И если раньше он находил это раздражающим, то сейчас, испытывая нежелание возвращаться в секту, понимал, что её ему не хватает.       Прошло полтора месяца. У Лю Цингэ кончались оправдания избегать секту, а потому он полетел к границе с демоническим миром, где всегда были рады помощи пикового лорда. Выслеживать демонов было сложнее, чем монстров хотя бы потому, что их следы редко отличались от человеческих. Иногда, когда он видел вокруг себя множество зелени бамбуковых лесов вдоль чернеющей границы с демонами, Лю Цингэ вспоминал, как Шэнь Цинцю обиженно сопел, обещая ему совестную пытку, в те дорогие его сердцу моменты, когда он мог его переспорить. В такие дни он вёл себя особенно тихо и незаметно, словно выжидая и набираясь сил для следующего болезненного укуса новыми пренебрежительными упрёками и недовольством. Будто бы физическое бессилие против Лю Цингэ в бою переходило в словесную пытку, где он явно был в преимуществе.       Второй месяц закончился тем, что у Лю Цингэ не осталось веских причин и ему пришлось возвращаться в секту. Когда он собирал свой лагерь на ночь, Лю Цингэ неожиданно осенило, что он скучает по Шэнь Цинцю. Нелепая мысль чуть не заставила Лю Цингэ упасть с меча.       По дороге его встретило сообщение с духовной птицей от Сюан ЦинДана. Он услышал слухи, что на востоке от места, где река выходит в море, появились сообщения о гигантских рыбах в небе, и Сюан ЦинДан хотел бы, чтобы Лю Цингэ расследовал, насколько они опасны, и прислал отчёт, от которого пиковый лорд ЙиШу будет отталкиваться, решая, нужно ли отправлять его учеников на исследование или на регуляцию популяции.       Не сразу, но перечитав сообщение несколько раз, ему стало понятно, что Сюан-шиди хотел дать ему ещё время вне секты, видимо, заметив, как тому неуютно на собраниях. И Лю Цингэ был ему благодарен.       Чуть сильнее Лю Цингэ был бы ему благодарен за более конкретное описание. В обычное время он ненавидел тратить время на излишнюю подготовку. Ещё меньше он любил общаться и задавать вопросы. Но сейчас, стоя у места, откуда пошли слухи, он готов был признать, что Шэнь Цинцю бы справился лучше. Он бы знал, — Лю Цингэ готов был поклясться чем угодно, даже своим золотым ядром, что Шэнь Цинцю знал бы и не преминул бы об этом сообщить! — что речь шла не просто о летучих рыбах, а о гигантских китах, плавающих среди облаков в ночном небе, видимо, путь их миграции проходил через эти земли. Всё, что знал о них Лю Цингэ, так это то, что ему в детстве рассказывала мать. Детские сказки о принцессе целого племени, живущего на спинах китов, слабо ему помогали узнать о том, опасны ли они для людей, разумны ли они, или почему вообще в этот раз они мигрируют через их земли.       Знал он только то, что это было очень красиво, когда из плотного облака, рыжего в закатных лучах, иногда виднелся силуэт усатого кита. Они плыли небольшой стаей. Семь особей, три из которых были намного меньше, видимо, являясь потомством. Они иногда издавали громкие приятные завывания, разносившиеся на километры в разные стороны. Мать говорила ему, что это песни китов, и хоть песней он не мог это назвать, но всё равно это впечатляло, особенно когда вместе с громом и фонтаном из спины этот вой разнёсся по долине, ознаменовав ливень из тучи, в которой путешествовали существа.       Подлетая к ним ближе, Лю Цингэ чувствовал от них огромную духовную силу. Казалось, что внутри этих существ кто-то провёл духовные реки, сравнимые с тем, что были на земле. Ступая на спину самого крупного из них, Цингэ чувствовал себя словно в глубинах пещер секты, только с видом медленно проплывающего мимо пейзажа. Он путешествовал так несколько дней, медитируя, охотясь на летающих чудовищ, которых привлекали киты, и размышляя, чем они вообще питаются.       В один из таких дней, когда он не мог больше отрицать, что его компетенции тут не хватит, для силы тут нет нужды, а ещё пара дней и он даст маленькому китёнку, что любил толкать его, пока он пролетал на мече мимо него, имя, он попытался написать отчёт. Скомканное, помятое в нескольких местах сообщение содержало в себе минимум полезных данных. Лю Цингэ просто не знал, как ещё описать то, что он никогда доселе не видел.       Он как никогда чувствовал свою неполноценность. Он не умел так восхитительно изображать увиденное, как изредка это делал парой мазков Шэнь Цинцю, а также не был таким же мастером слова, как тот. Ни высота, ни размер в шагах, ни скорость полёта, ни даже сила духовной энергии внутри существ не показывает то, насколько это всё красиво. Солнце только начало клониться к закату, неуверенно окрашивая небо в оранжевые тона, когда кит, на котором он сидел, решил гейзером брызнуть в воздух.       Пролетая мимо облаков и сквозь брызги кита, Лю Цингэ увидел то, отчего его сердце на мгновение остановилось.       Острый, как сотня игл, взгляд, который не могли скрыть даже трепавшиеся на ветру волосы, отливавшие золотом в солнечных лучах; зелёный шёлк метался из стороны в сторону, пытаясь скрыть невероятно тощую фигуру от холода; бледная кожа, словно никогда не знавшая солнечных лучей, сияла под золотом преломления солнечных лучей. Алый разрез губ скривился в недовольстве.       Шэнь Цинцю.       Стоявший недовольной статуей самого себя с лицом, полным нежелания здесь находиться.       Лю Цингэ моргнул, но силуэт растворился только когда закончились облака. Разноцветные брызги китов забрали с собой красивый профиль лица, обрамлённый зелёными шелками. Он был таким настоящим, Лю Цингэ готов был поклясться, что он стоял прямо перед ним. Миллиарды мыслей пролетали за секунду. Как? Что? Почему это произошло? Шэнь Цинцю был мёртв, он точно это знал. Он видел его тело. Он видел, как его сожгли. Почему? Злой дух? Это же невозможно! Каждый пиковый лорд проходит обряд очищения духа. Даже после такой жестокой смерти он должен был переродиться! Это морок китов?       Лю Цингэ сидел неподвижно до того момента, как последний луч солнца спрятался за горизонт, только лишь тогда он ступил в ночной лес со спины гиганта. Они пели прощальную песнь ему в спину, а юные киты прыгали через больших родителей, хвастаясь трюками, которые они вместе выучили. Он провожал их взглядом, пытаясь успокоить сердце. Это не мог быть Шэнь Цинцю. Вне всяких сомнений, это было бы слишком жестоко для любого бога, привязать жертву к убийце.       Он сидел на поляне неподвижно, медитируя и успокаивая встревоженные сердце и воспоминания. Злые духи источали определённую ауру и он, даже будучи не духовным культиватором, должен был чувствовать подобное пренебрежение к правилам реинкарнации. Да даже если бы не он, то как минимум Му Цинфан! Он лучший мастер духовного пути, который у них был. Он точно почувствовал бы что-то неладное.       Утро следующего дня встретило его с полной уверенностью, что это был морок китов. Он провёл долгую неделю, всё ещё раздумывая, что написать в отчёте, бесцельно бродя по округе. Маленькие деревеньки давали задания явно не уровня пикового лорда, но это давало ему повод отложить написание ещё на день или два.       Но в секту пришлось вернуться, рано или поздно. Чем ближе он летел, тем сильнее сжимался узел в животе и разгорался стыд. Он бросил свою секту почти на три месяца в самый сложный для неё период. И это чувствовалось. В притихшем, словно выжидающем состоянии студентов ЦюнДина, по тишине коридоров, ведших к залу собраний, по недовольному лицу Ци Цинци, что сверлила его взглядом. Лю Цингэ встретили не как товарища, что хорошо выполнил порученные ему миссии, но как предателя, который сбежал с тонущего корабля на последней шлюпке. Ци Цинци, которой теперь приходится выполнять роль правой руки и стратега секты, не понравилось, что он почти три месяца отсутствовал. Хотя раньше она всецело приветствовала и завидовала его возможности подолгу отсутствовать.       Видимо, зависть и в этот раз её настигла, но теперь не светлая, полная радости за своего шиди, а недовольная и злая, что он смог себе позволить то, что недоступно ей. Она выглядела уставшей. Очень уставшей. Даже желания долго спорить у неё толком не было, а это у женщины, которая любила злить Шэнь Цинцю, просто из любви к спорам!       Собрание через пару дней прошло ещё хуже, чем его прошлое. Шан Цинхуа таки заработал себе отклонение Ци и уже вторую неделю лежал под личным присмотром Му Цинфана на его пике. После того, как его попытались заставить работать сразу после этого, это всё вылилось в некрасивый скандал, где Му-шиди угрожал исполняющим роли Шэнь Цинцю и Юэ Цинъюаня, что обездвижит их до конца срока выздоровления Шан Цинхуа. Ци Цинци явно оскорбилась этим, а потому демонстративно игнорирует Му Цинфана.       Теперь два пиковых лорда из девяти оставшихся не разговаривают друг с другом больше необходимого. Лю Цингэ не мог поверить, что они так быстро могли рассориться. Сейчас вся бумажная волокита с трёх пиков пала на Ци Цинци, отчего та в скором времени начнёт напоминать Шан Цинхуа. Вэй Цинвэй искренне пытается понять все эти высокие перипетии интриг с другими сектами и наладить контакт с поставщиками секты, при этом глава пика шпионов отчаянно следит, чтобы он не потратил больше денег, чем необходимо и есть в бюджете.       Лю Цингэ видел, как другие пиковые лорды начали брать на себя не только присмотр за своим пиком, как могли, разгружали своих товарищей, однако получалось это из рук вон плохо. Они были взрослыми людьми, мастерами своей секты, лордами своих вершин. Но обычная бухгалтерия и финансовые вопросы с поставками трав, продовольствия и одежды ставили в тупик всех девятерых. Они были беспомощны против задержек поставок, случайных ошибок в номенклатурах и неверно выбранном торговом пути.       Это сводило с ума. Он думал, что секта может пасть только в бою с неравным противником и из-за бесчестия, но реальность была такова, что её медленно грызли коррупционные махинации торговцев, неуместные шутки, слухи и финансовая безграмотность.       Это чувствовали все двенадцать вершин, но не понимали, откуда идёт напряжение. Ветра практически не было, что было крайней редкостью в горах. Это ощущалось зловеще, словно что-то притаилось в тенях вечерних. Хрупкий мир Лю Цингэ развалился окончательно, когда он увидел, что его собственный пик почти полностью пуст. Пара учеников, которые были слишком малы, чтобы старшие взяли их на свою вылазку, рассказали ему, что они — почти полным пиком, — пошли на пик учёных. Узел, стоявший почти комом все эти дни, затянулся и упал камнем на дно желудка.       Ещё никогда так быстро он не прыгал на меч и не летел к чужой вершине лишь для того, чтобы в ужасе замереть.       Огонь.       Пик ЦинЦзин горел. Лю Цингэ стремительно направился к вершине, где был самый яркий очаг. Он видел силуэты в сине-серых одеяниях, радостно кружащихся и подбрасывающих талисманы в... дом Шэнь Цинцю.       Бамбуковое здание пылало, словно сухостой в жаркую летнюю ночь. Маленькие фигуры в зелёном бегали мелкими кучками, таскали вёдра, но это лишь вызывало смех у его учеников.       Он был в ужасе. Он был в ярости.       Лю Цингэ направил лезвие меча вниз, падая со скоростью звезды на небосклоне, в полёте спрыгнув с меча и взмахнув плоской стороной в сторону горящего дома. Часть огня в мгновение исчезло, залитое поверх водой учеников. Ученики, поверженные силой и скоростью ветра, покатились по земле, остальная же их часть не могла пошевелиться, пытаясь сопротивляться давлению его духовной силы, бушующей вокруг него. Он приземлился внутри круга своих же учеников, замерших от ужаса и непонимания.       — На вершину. Живо! — Лю Цингэ говорил это сквозь зубы, запоминая взглядом каждое лицо, стоявшее в синей мантии. Ему пришлось всё же уменьшить интенсивность своей духовной силы, когда самые слабые ученики начали падать без сознания. Он тяжело вздохнул, выдыхая горячий пар из Ци, вновь запечатывая поток внутри тела. — Я дважды повторять не стану. Увижу хоть одного — кубарем покатитесь из секты к своим родителям!       Его учеников как ветром сдуло. Напуганные ученики ЦинЦзина неуверенно продолжали нести вёдра и кидать первые печати для тушения пожара. Он не мог им помочь, неподвижно стоя и глядя, как бегают дети Шэнь Цинцю все в копоти. Он видел на их лицах печаль и отчаяние, но своих чувств не ощущал, словно вместе со своей духовной силой где-то глубоко внутри он запечатал и их.       Было только непонимание. Как такое могло произойти? Шэнь Цинцю ненавидели, казалось бы, все на двенадцати вершинах ЦанЦюн, в других четырёх главных сектах и паре сект в округе. В мире не было человека, который сказал бы, что испытывал к нему какие-либо тёплые чувства, кроме терпения. Казалось, при общении с ним лорд вершины КуСин становился на шаг ближе к возвышению.       Но то, как всё стремилось развалиться, будто было сделано из рисовой бумаги и веры в светлое завтра, просто ошеломляло. Он привык к тому, что всё работает отлажено и само, без его вмешательства, что неожиданный хаос сломал его пик, его мироощущение и, казалось, всю секту.       От бамбукового домика остался только тлеющий остов. Внутри него почти всё было залито. Чайные сервизы, что когда-то стояли на полках, лопнули от огня и рассыпались по полу. Картины на шёлке обуглились. От окон остались чёрные проёмы. Дверь, что он вышибал чаще, чем позволено для культурного общения между двумя мастерами, теперь лежала у входа. Лю Цингэ шёл внутри осторожно, стараясь не провалиться и не нанести повреждений ещё больше, чем уже сделали его ученики. Он не знал, что искал, просто осматривая три небольшие комнаты, никогда до этого не задумываясь, как кто-то уровня достатка пикового лорда, самого избалованного богатством и слугами из всех, мог жить в таком маленьком доме. Он был едва больше чайного домика в поместье Лю.       Под ногой что-то хрустнуло. Он осмотрелся. На полу лежал десяток опавших листьев веера. Целый шкаф был забит веерами под любое настроение Шэнь Цинцю, но носил он всего парочку из них. Остальные, теперь уже в разводах от угля, пепла и воды, стояли на полках, как его личная гордость.       Он поднял один из немногих уцелевших вееров. Бамбуковые листья на ветру. Этот Шэнь Цинцю брал на встречи с другими сектами. Лю Цингэ видел его всего два раза, когда тот едва успевал спрятать за ними отвращение к мастеру Хуаньхуа.       Лю Цингэ спрятал тот в складки ханьфу, направляясь ниже по склону. Он искал своих учеников, которые, по глупости своей или от бесстрашия, посчитали бы, что он шутит или преувеличивает. Лю Цингэ пытался не злиться на них, ведь большинству его учеников не было и шестнадцати. Но он не мог. Как бы сильно он ни ненавидел Шэнь Цинцю, он не понимал, почему. Почему они решили, что это хорошая идея? Зачем они жестоко глумились над остатками вещей погибшего? Для чего? В этом же нет какой-то справедливости или чести.       Мастер зала живописи встретил его, сидя на ступеньках и глядя, как ученики рассыпались возле учебного здания, туша в нём пожар. Сгорбившийся мастер смотрел в пылающие окна с какой-то отрешённой грустью. Он держал в руках, видимо, то немногое, что успел вынести, пока разгорался пожар. Лю Цингэ не знал, стоит ли ему начинать разговор, но тот обратился к нему первым:       — Когда Шэнь-лаоши занял пост главы вершины, его первым приказом было переместить кабинеты живописи в восточное крыло. Он считал, что утренний лес особенно красив до начала утренней жары, — голос мужчины был мягким и спокойным. Казалось, ничто не способно его поколебать. Только пальцы, сильнее сжавшие кисть и свёрнутые рулоны, выдали его тревогу. — Я никогда не думал, почему именно он это сделал, ведь это другой конец здания, так далеко к нему идти. Пока спустя несколько лет не понял, в этом-то и суть. Никто не мешал, позволяя сосредоточиться на работе с кистью. Я с самого своего восхождения на пик преподавал адептам ЦинЦзин, но за это время мне и в голову не пришло, что учеников могут отвлекать или раздражать шум и другие ученики.       Лю Цингэ слушал его, не зная, что сказать, да и казалось, что в этом нет нужды. Он помнил, как сам иногда подходил к указанному окну у западной стены, выискивая Шэнь Цинцю, дабы спросить с него о том, откуда взялся новый слух про Лю Цингэ. Обычно их источником всегда был Шэнь Цинцю, а его маленькое змеиное гнездо по имени ЦинЦзин помогало ему в распространении. Ци Цинци всегда ругалась на него, — она ходила на те же занятия, что и Шэнь Цинцю, — говоря, что после его появления занятия можно было считать законченными, так как они гремели и кричали так громко, что вода в чернильнице дрожала.       — Если я могу чем-то помочь, то смело обращайтесь... — запнулся Лю Цингэ, не зная, как обратиться к мужчине перед ним.       — Мун Нин, — мягко подсказал ему мастер, улыбаясь. — Мы с Шэнь-лаоши учились вместе. Вряд ли вы меня помните, Лю-лаоши, ведь тогда вы были заняты только Шэнь Цинцю.       Лю Цингэ стало стыдно, ведь мужчина перед ним был прав. Он не помнил никого из адептов с ЦинЦзин, кроме самого Шэня. Он и своих-то не сильно помнил. Большинство шиди одного поколения с мастером пика обычно сменяют предыдущих мастеров зала, чтобы лучше соответствовать новому мастеру и остаются верными его методике. Исключениями были только КуСин, где уважался возраст и уроки прошлых мастеров, и... БайЧжань. Но ученики БайЧжаня обычно либо разбредались по миру, ища свой собственный путь стать мастером. Либо шли к границе с демоническим миром охранять территории людей.       Из его поколения, на пике БайЧжань остались всего двое учеников: бывший главный ученик его мастера и он сам — остальные мастера были старше даже его мастера. Оттого и было страннее, что на ЦинЦзин, после восхождения поколения Цин сменилось всего двое мастеров.       — Если вы ищите другие места пожара, то их ещё три, но почти все потушены, — продолжил добродушно Мун Нин. Лю Цингэ кивнул, понимая, что их разговор окончен. Мастер ЦинЦзин поднялся перед ним и как мог поклонился. — Прошу прощение за дерзость, Лю-лаоши, но... что с бамбуковым домом?       — Он... — у Лю Цингэ сжалось горло, но Мун Нин, казалось, понял, что он имел в виду, и печально кивнул. — Некоторые вещи там ещё уцелели, но сам дом прогорел до фундамента.       — Что ж, печальный конец любого строения, оставленного людьми, —грустно произнёс он. — Извините меня, мне необходимо найти помещение, где можно найти укрытие для оставшихся вещей, пока не начался дождь.       Лю Цингэ кивнул мужчине, пропуская того вверх по лестнице. Глядя ему в спину, он видел всю ту же прямую и сильную осанку, как и у его лорда, только одежды были не такими богато украшенными и лёгкими. Грубое зелёное ханьфу было накинуто поверх мягких салатовых одежд. Кое-где виднелись пятна от туши и красок, но руки, сжимавшие его ношу, были чистыми. Волосы аккуратно заплетены и подколоты короной мастера зала. Он обернулся на Лю Цингэ и мягко улыбнулся ему в лёгком поклоне, и Цингэ ответил ему, уходя с места встречи ниже.       В конце дороги перед самым поворотом его встретило дымящееся и тлеющее здание. Оно выглядело лучше, чем прошлые два, но всё ещё было не в лучшем виде. Общежитие для адептов. Первый этаж был залит водой, и это здание явно тушили быстрее, чем прошлые, и менее осторожно. Или людей там было больше. Двухэтажный павильон имел П-образную форму с закрытым двориком внутри и двумя входами по разные края здания. У обоих выходов стайками столпились ученики. Они выглядели крайне уставшими, напуганными, побитыми, и кто в чём.       Видимо, ученики уже готовились ко сну, когда шум и горящее здание заставили их выбежать, получив засаду в виде его учеников. Глядя на них, Лю Цингэ накрывала злость и обида за свой пик. Столько лет он боролся с Шэнь Цинцю за честь своей вершины, когда его ученикам понадобилось всего несколько часов без присмотра для организации такого ущерба и хаоса.       — Кто здесь является старшим учеником? — Лю Цингэ обратился к самой большой кучке у входа в мужское крыло. Он посмотрел на юношей, что, по-видимому, участвовали в основном тушении, так как были все в копоти и пепле. Они резко обернулись на его голос, отряхиваясь и выравнивая усталую осанку. Лю Цингэ видел эти движения тысячи раз у другого человека, доведённые до автоматизма, и теперь начал замечать, как они шли дальше.       — Мин Фань, Лю-шибо, — неуверенно и с некоей настороженностью сказал юноша. Ему едва ли было больше пятнадцати, а его голос дрожал, будто бы меньше года как сломался, а голова была опущена в знак уважения. — Он вон там стоит.       Юноша указал рукавом на кучку поменьше, лежавшую на траве, пытавшуюся отдышаться, словно их ещё недавно заставили сбегать туда и обратно до границы с миром демонов. Цингэ подошёл к ним, возвышаясь над уставшими учениками. Хотя бы это ему было привычно.       — Ты Мин Фань? — обратился он к ученику в более тёмных зелёных одеждах. Ученик испуганно подскочил и встал, низко поклонившись Лю Цингэ.       — Д-да! Этот ученик Мин Фань! Ч-чем могу быть полезен Лю-шибо? — дрожащим голосом, застигнутым врасплох, юноша напомнил ему молодого Шан Цинхуа.       — Собери учеников к рассвету у главной площади. Вы временно переезжаете на мой пик, — Лю Цингэ развернулся на каблуках, возвращаясь на свой пик на мече. По пути, он пытался продумать, чего может недоставать детям с ЦинЦзин на БайЧжане. Отвлёкся только когда достиг главного тренировочного поля своей вершины, и его настроение быстро приобрело вновь раздражённый вид.       Дети не выглядели раскаявшимися. Самым младшим было пятнадцать, а самые старшие достигали двадцати, но все они чувствовали и выглядели словно сделали что-то героическое. И Лю Цингэ от этого тошнило.       — Есть чему гордиться? — глаз зацепился за тех нескольких учеников, которых он отогнал от бамбукового домика, прячущихся за спинами своих товарищей. Трусы. — Я спросил, есть чем гордиться?! Отвечайте!       — Справедливость вновь восстановлена, шицзунь! — явно не видя злость Лю Цингэ, ляпнул гордо мальчишка. Он вышел вперёд и Лю Цингэ понадобились вся сила воли и выдержка, что в нём годами тренировал Шэнь Цинцю. Он хотел отправить пинком этого глупца на пик ЦяньЦяо, но понимал, что его друг такого жеста не оценит.       — Какая. К чёрту. Справедливость?! — выговаривая каждую букву, говорил он, сорвавшись только под конец. — Вы вторглись на чужой пик, избили учеников чужого мастера, подожгли несколько зданий и сожгли дом покойного мастера секты. Это вы зовёте справедливостью?! Надругательство над памятью убитого и глумление над скорбящими по нему?!       Толпа детей в одночасье стихла, видимо, не думая, что именно так это и выглядело. Именно таковым и являлось.       — Вы должны были быть защитниками ЦанЦюн. Её опорой, могущественной армией в час, когда понадобится нам вмешаться. И что я вижу, вернувшись с собрания? — он разочарованно покачал головой, опустив плечи. Глубокое сожаление и горечь сжигали его изнутри. — Как мой пик, словно стая шакалов, нападает на беззащитных. И не вызывая на честный спарринг, а идёт толпой, ночью, нападая исподтишка. Я спрошу только один раз. И если не получу ответ — каждый, кто стоит на этой площади передо мной, сегодня же соберёт свои вещи и покатится обратно, откуда вылез! Почему?       Ученики повалились на колени, наперебой крича извинения, и каждый оправдывался как мог. Они знали, что их мастер не станет бросать слова на ветер. Они его уважали. Они его боялись.       — Этот ученик просит прощения, Лю-шицзунь! Это я подбил остальных на эту авантюру! — подошёл к нему один из его старших учеников. Юноша сел на колени перед Лю Цингэ, уставившись взглядом вниз, сложившись на земле, не смея смотреть на мастера. — Я считал себя вправе решать, что справедливо, а что нет.       —Ты считал справедливым сжигать чужой пик? — Лю Цингэ жестом приказал всем остальным заткнуться.       — Я считал несправедливым, что все остальные одиннадцать пиков радовались смерти змее Цин... то есть, радовались смерти Шэнь-шибо, но ЦинЦзин оплакивали столь неблагородного мастера. Они должны были первыми радоваться, что их мастер освободил свой титул раньше времени и им не пришлось его терпеть более.       — Ты бы не печалился, если бы погибли твои родители? — юноша вздрогнул, когда Лю Цингэ задал этот вопрос. Он видел непонимание в его глазах, и это только сильнее разочаровывало. Как же он так облажался, что не донёс им такую важную мысль, пока не стало поздно? — Шэнь Цинцю был для них мастером, каким каждый пиковый лорд является для своего пика. Как бы вы ни относились к мастеру Шэню, он являлся для них учителем, который наставлял их на пути совершенствования. Кто имеет право решать, по кому стоит горевать, а по кому нет? Убитая горем вдова не имеет права горевать о погибшем муже, даже если он был коррупционером? Мать не имеет права оплакивать сына-вора? Дети не имеют права сожалеть о смерти родителей-разбойников? Вы заменяете любовь справедливостью, не понимая, что любовь — самая несправедливая вещь в мире. Кому-то она даётся безусловно, просто за факт существования, а кто-то должен выгрызать её зубами, доказывая, что он её достоин. Кто дал тебе право быть судьёй?       Юноша молчал, не поднимая головы, но Лю Цингэ видел его трясущиеся плечи, он видел, как напряглась вся его спина, словно его слова били больнее любого кнута. Лю Цингэ видел, как тот сожалел о содеянном, явно не подумав дважды.       Лю Цингэ было жаль юношу. Он видел в нём себя, когда его мастер ещё не вознёсся, когда его самым серьёзным испытанием было вытерпеть бормотание Шан Цинхуа и оскорбления Шэнь Цинцю. Лю Цингэ мог понять его, но от этого становилось лишь горше.       — Прочь. Все вон с вершины! — приказал он. Ужас застыл в глазах учеников, и Лю Цингэ понял, что именно ввело их в ужас. — Каждый из присутствующих будет отрабатывать три месяца на горе АньДин. Если хоть на одного из вас будут жаловаться другие ученики — полетите с горы быстрее телеги со скалы. Вы меня поняли?       Толпа учеников быстро закивала, обнадёженная тем, что им дали возможность исправить все свои ошибки. Их не пугало даже то, что ученики Аньдина обычно самые загруженные и уставшие. Для физических культиваторов физический труд и использование своей силы были скорее соревнованием, чем испытанием.       Холм очень быстро опустел. Лю Цингэ точно не помнил, сколько осталось у него учеников. Пара учениц и три-четыре младших ученика? Он не был уверен, так смело выкидывая почти полным составом свою вершину на попечительство ещё одной вершине без лорда, хоть и временно. Он тяжело выдохнул, словно разом лишаясь почти всех сил, но у него было мало времени. Скоро рассвет.       Несмотря на то, что он сам отослал своих учеников на АньДин, ему так же пришлось туда лететь. Лю Цингэ не знал, как долго будут идти восстановительные работы и кто будет ответственным за целую вершину без мастера, но он знал, что его чувство справедливости требовало действий.       И когда он спорил со старшим учеником АньДин о срочной поставке на БайЧжань полного набора инструментов для пика ЦинЦзин, а также туши и красок, оплачивая всё из своего кармана, он понимал, что не может поступить иначе.       Солнце поднималось лениво на горном хребте ЦанЦюн. Оно не спешило распаляться летней жарой или весенним теплом, предпочитая вызывать мурашки утренней росой и непривычной свежестью горных сквозняков. Лю Цингэ видел, как маленькие фигурки в зелёном стояли у восточного спуска с горы на площадке для мечей. Лю Цингэ видел их настороженные взгляды. Лю Цингэ чувствовал их неуверенность и напряжение. Лю Цингэ испытывал всё то же самое.       — Все из присутствующих могут лететь? — он дождался неуверенного отрицательного ответа от Мин Фаня. — Тогда разбейтесь по парам: те, кто может лететь на мече, и те, кто не могут.       — Лю-шишу, прошу, можете сказать, куда мы направляемся? — подал голос встревоженный Мин Фань. Юноша прятал за своей спиной девочку на пару лет младше него, словно Лю Цингэ планировал её съесть. Девочка же, напротив, с любопытством выглядывала, будто бы лорд БайЧжаня — диковинная рыбка или кролик с необычным окрасом. Он мог только насмешливо хмыкнуть на такое поведение (брата и сестры?). Лю Цингэ не знал наверняка, но в движениях Мин Фаня он видел те же действия, что и у себя, когда защищал Лю МяньМянь.       — До завершения ремонтных работ вы переезжаете на БайЧжань.