Реквием по мечте

⚠️ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ Данная работа не рекомендуется к прочтению лицам, имеющим наркотическую или алкогольную зависимость, а также тем, кто находится в процессе реабилитации. В тексте детально, натуралистично и без романтизации описываются: - приготовление и употребление героина; - физические и психологические последствия зависимости (ломка, передозировка, галлюцинации, сепсис, ампутация); - социальное падение (проституция, тюрьма, психбольница, потеря семьи и идентичности). Автор не пропагандирует употребление наркотиков. Это мрачная драма о том, как мечты и надежды превращаются в проклятие, а надежда убивает быстрее иглы. Берегите себя. Если вам нужна помощь — обратитесь к специалисту. Сломанные крылья над Бруклином Одна глава. Без пощады. Часть первая. Бегство. Всё началось не в Бруклине. Всё началось в поместье Малфоев, за три года до того, как игла вошла в вену. Сначала была война. Потом победа, которая не принесла покоя. А потом была тишина — та самая, которая хуже любого крика. После битвы за Хогвартс Гермиона Грейнджер стала героиней. Её имя писали в «Ежедневном пророке», ей предлагали работу в Министерстве магии, Кингсли Брутвер лично жал ей руку и говорил: «Вы — будущее нашего мира». Но Гермиона не чувствовала будущего. Она чувствовала только дыру в груди — туда, где раньше были её родители, чьи лица теперь смотрели на неё с пустотой незнакомцев. Она стёрла их память, чтобы спасти, и они были живы — но для неё они умерли. Каждый раз, проходя мимо стоматологической клиники на магловской улице, Гермиона останавливалась и смотрела через стекло на отца, который смеялся с пациентами, на мать, которая что-то писала в карточке. Они не узнавали её. Никогда. Это была казнь, которая длилась каждый день. Нарцисса Малфой не стала героиней. Она стала предательницей в глазах одних и пособницей в глазах других. Да, она солгала Волдеморту, сказав, что Гарри Поттер мёртв. Но это не отменило того, что её муж носил Чёрную Метку, что её сын пытался убить Дамблдора, что их поместье служило штабом для Пожирателей смерти. Министерство не стало сажать её в Азкабан — слишком много было свидетелей её подвига, слишком многим она спасла жизнь. Но и прощать не стало. Малфоев изолировали. Неофициально, тихо, по-английски вежливо. На них смотрели как на прокажённых. Приглашения перестали приходить. Друзья, которые ещё вчера пили с Люциусом огневиски, сегодня переходили на другую сторону улицы. Даже домовики в поместье стали работать медленнее, словно чувствовали, что хозяева больше не хозяева. Люциус Малфой держался долго. Он пытался восстановить связи, вкладывал последние галеоны в сомнительные сделки, надеялся, что время лечит. Но время не лечило. Оно только усугубляло. И однажды в их дом пришло письмо, которое изменило всё. Письмо было от Николаса Паркинсона — отца Панси Паркинсон, старого знакомого Люциуса, который эмигрировал в Америку ещё до первой войны. Ник, как называли его свои, сделал себе имя в магической Америке. Не громкое — тихое, надёжное. Он специализировался на документах. На новых жизнях. На исчезновениях. «Люциус, — писал он размашистым, но аккуратным почерком, — до меня дошли слухи. Даже здесь, за океаном, слышно, как грохочет ваш падающий мир. Говорят, твою жену и сына ищут. Говорят, тебе самому осталось недолго на свободе. Я не спрашиваю, правда это или нет. Я предлагаю выход. Вермонт. Место тихое, глухое. Магическая община маленькая, никому нет дела до твоего прошлого. Я могу сделать документы. Новые имена. Новую жизнь. Приезжайте, пока не поздно. Поместье "Дубовая аллея" ждёт. Твой Ник». Люциус читал это письмо три раза. Первый — с холодной яростью, потому что Малфои не бегут. Второй — с ледяным расчётом, потому что Малфои выживают. Третий — с пустотой в груди, потому что выбора не было. Нарцисса узнала об этом плане через неделю. Люциус боялся её реакции — его холодная, гордая жена, которая скорее сожжёт поместье, чем позволит кому-то подумать, что она сдалась. Но Нарцисса, которую война выжгла дотла, посмотрела на мужа пустыми глазами и сказала только одно: «Когда едем?» Драко устроил скандал. Он кричал, что не будет бежать как крыса, что он Малфой, что Волдеморт мёртв, что им ничего не грозит. Нарцисса выслушала молча. А потом тихо спросила: «Ты хочешь закончить в Азкабане за то, что носил Чёрную Метку? Хочешь, чтобы твоя мать сгнила в камере для пособников? Или ты думаешь, что тебя ждёт что-то лучшее здесь, после всего, что ты сделал?» Драко замолчал. А через три дня собрал чемодан. Они аппарировали на побережье Мэна глухой ночью, когда луну закрыли тучи. Дальше — магловским транспортом. Автобус до Бостона. Поезд до Вермонта. Ник Паркинсон встретил их на захудалой станции, где пахло сеном и дизельным топливом, и улыбнулся той особенной улыбкой человека, который делает деньги на чужих трагедиях. «Добро пожаловать в Америку, — сказал он, пожимая руку Люциусу. — Здесь мы мистер и миссис Лукас и Натали Монтгомери. А ваш сын — Дэвид. Запомните эти имена. Они — ваша жизнь». Гермиона приехала позже. Она не планировала бежать. Она планировала умереть. После того как стёрла память родителям, после того как война кончилась, а боль не кончилась, она сидела в пустой квартире в Лондоне и смотрела на лезвие кухонного ножа. Три часа. А потом кто-то постучал в дверь. Это был Драко Малфой. Он выглядел так же паршиво, как и она: запавшие глаза, землистая кожа, трясущиеся руки, которые он прятал в карманах длинного пальто. «Грейнджер, — сказал он, не глядя на неё. — Моя мать… она хочет тебя видеть. Мы уезжаем. В Америку. Она сказала…» Он запнулся, проглотил комок. «Она сказала, что ты единственная, кто её поймёт». Гермиона хотела сказать «нет». Хотела закрыть дверь, вернуться на кухню, к ножу. Но вместо этого спросила: «Когда?» Через месяц она уже сидела в гостиной поместья «Дубовая аллея» в Вермонте, где Люциус Малфой — теперь Лукас Монтгомери — наливал ей чай из фарфоровой чашки, а Нарцисса — теперь Натали — смотрела на неё так, будто видела не врага, а единственное живое существо в комнате, которое понимает, что такое терять всё. Гермиона продержалась в Вермонте полгода. Спокойствие убивало её быстрее, чем война. Белые заснеженные поля, тишина, отсутствие криков и взрывов — это было невыносимо. Она начала пить. Сначала вино по вечерам. Потом виски по утрам. Потом она нашла в Бостоне человека, у которого можно было купить кое-что покрепче — кокаин, который она вдыхала через свернутую купюру в грязных туалетах клубов. Нарцисса нашла её в наркопритоне в Броктоне, когда Гермиона уже третьи сутки не выходила из забытья. Она не читала нотаций. Не угрожала. Она просто села рядом на грязный матрас, взяла Гермиону за руку и сказала: «Я тоже не могу без этого спать». Так они вдвоём и перешли с кокаина на героин. Это был логичный шаг — кокаин бодрит, а им нужно было забыть, отключиться, перестать чувствовать. Героин давал то, что не мог дать ни один алкоголь, ни один порошок: тёплую, сладкую пустоту. Люциус пытался их остановить. Драко кричал, что они конченные. Но ни один, ни другой не знали, что такое видеть лица мёртвых каждую ночь. Что такое чувствовать себя настолько виноватой, что единственное лекарство — это игла. И Люциус сдался. Не потому что не любил. Потому что понял — не сможет помочь. А смотреть, как две женщины, которых он… уважал? Любил? Спасал? — умирают заживо, было выше его сил. Он дал им денег. Последний раз. «Делайте что хотите, — сказал он, не глядя в глаза ни жене, ни Грейнджер. — Но когда вы умрёте, не зовите меня на похороны». Гермиона и Нарцисса уехали в Нью-Йорк. В Бруклин. В место, где никто их не знал, где не было магии, где не было прошлого. Только настоящее. А настоящее было сделано из белого порошка и надежды, которая с каждым уколом становилась всё прозрачнее. Часть вторая. Бруклин. Дно. Они снимали крошечную двухкомнатную квартиру на первом этаже доходного дома в районе Ист-Нью-Йорк. Стены в разводах сырости, раковина постоянно забита, а сосед сверху, огромный пуэрториканец по кличке Флако, каждую ночь включал сальсу и колотил по батареям. Район назывался «Алфавит-Сити» за то, что улицы нумеровались буквами — авеню A, B, C и D. Идеальное название для места, где люди учили свой личный алфавит падения. Откуда у них были деньги? Сначала — немного галеонов, которые Гермиона контрабандой вывезла из Британии, прихватив мамино кольцо и папины часы. Потом — вещи из ломбарда. Потом — уже не было ничего. Нарцисса нашла первое «знакомство». Через Флако. Тот торговал всем понемногу: травкой, колесами, кокаином. Но был у него один друг, настоящий итальяшка с Брайтон-Бич, который «держал» весь район на героине. «Это просто на время, — сказала Нарцисса в тот вечер, доставая из бумажного свертка пакетик с белым порошком. Она сидела на колченогом стуле в кухне, под единственной лампочкой без абажура. — Чтобы не болеть. Чтобы спать». Гермиона смотрела на неё с порога. Ей хотелось сказать «нет». Сказать, что она волшебница, что она Гермиона Грейнджер, что она придумает что-нибудь другое. Но Гарри перестал отвечать на совиные письма ещё год назад. От профессора МакГонагалл пришло одно — официальное, ледяное: «Вы исключены из Ордена Мерлина за распространение амнезии среди магловской семьи своей подруги». А семьи у Гермионы больше не было. «Ладно», — сказала Гермиона и закрыла дверь в их маленький ад. Первый укол не был похож ни на что в магическом мире. Ни одно зелье, ни одно заклинание не давало такого чувства. Гермиона лежала на продавленном матрасе без простыней, подтянув колени к груди, пока Нарцисса перетягивала ей руку резиновым жгутом из велосипедной камеры. «Ты уверена?» — спросила Нарцисса. Её собственные руки дрожали уже не от холода. От ломки. «Нет, — честно ответила Гермиона, глядя в потолок, где трещина напоминала молнию. — Делай». Жжение. Тепло, разливающееся от локтевого сгиба до кончиков пальцев. А потом — покой. Тот самый, которого не было два года. Тот самый, ради которого Гермиона перестала чистить зубы, есть по утрам и выходить на улицу, если не надо было достать дозу. Нарцисса легла рядом. Сначала они лежали на разных концах матраса, как два зверька, загнанные в одну клетку. Потом Нарцисса, потерявшая мужа, сына, дом и имя, вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, по-настоящему впервые за много месяцев. Гермиона не утешала. Она просто протянула руку. И Нарцисса взяла её. Пальцы сплелись. Грязные, с обкусанными ногтями, с синими следами от уколов, которые появятся позже, но пока что там только первые, робкие проколы. В этом не было любви в том смысле, который вкладывают в это слово поэты. Это была химия. Два падающих тела схватились за руки, чтобы вместе разбиться о дно. «Мы бы могли быть врагами», — прошептала Нарцисса, когда героин накрыл её второй волной. «Мы и были врагами, — ответила Гермиона, чувствуя, как немеет тело. — А теперь мы просто нищие наркоманки». «Но вместе?» — голос Нарциссы сорвался на полуслове. «Но вместе», — согласилась Гермиона и закрыла глаза. Внизу заиграла сальса, на улице кто-то орал на испанском, а на грязном матрасе две женщины из мира магии, который уже никогда не примет их назад, медленно уплывали в туман, где нет войны, нет Министерства, нет Драко и нет Гарри. Только тепло. Только тишина. И короткая бесконечность между уколом и пробуждением. Пробуждение всегда было самым страшным. Через месяц их дни превратились в рутину: проснуться с ломкой, найти деньги, найти дилера, сделать укол, отключиться, проснуться с ломкой снова. Повседневность ада. Нарцисса, которая когда-то командовала домовиками в поместье Малфоев и носила платья от французских кутюрье, теперь торговала своим телом за двадцать долларов и полпакета. Не потому, что хотела. Потому что ломка — это когда кости выворачиваются наизнанку, когда кажется, что под кожей ползают муравьи, когда рвёшь простыни зубами, лишь бы не закричать. Гермиона пыталась работать официанткой, но её трясущиеся руки роняли тарелки, а менеджер, толстый грек с масляными глазами, сказал: «Или ты даёшь мне, или ты уходишь». Она ушла. А через неделю вернулась — не за деньгами, за дозой. Грек ухмыльнулся и расстегнул ширинку. Гермиона смотрела в потолок, на трещину в форме молнии, и думала: «Интересно, Гарри Поттер знает, что его лучшая подруга теперь здесь?». Ей казалось, что если бы он знал, ему было бы больно. Ей хотелось сделать ему больно. Часть третья. Четыре всадника Бруклина. Они познакомились с остальной компанией через Флако. Как всё всегда и происходит в этом мире — через кого-то, кто знает кого-то. Гарри Голдфарб появился на пороге их квартиры в дождливый апрельский вечер. Худой, бледный парень с тёмными волосами до плеч и глазами, которые горели слишком ярко для наркомана. Мокрые волосы прилипли ко лбу, кожа — почти серая, но улыбка была мальчишеской, почти невинной — такой, которая заставляет верить, что он просто заблудший студент, а не торговец смертью в дозах. «Флако сказал, вам нужен постоянный человек, — сказал он быстро, с бруклинским акцентом, глотая окончания. — Я могу достать лучшее. И дешевле, чем у итальянца с Брайтона». Гермиона хотела ответить, но Нарцисса её опередила: «Докажи». Гарри улыбнулся. «Заходите завтра на авеню D, квартира 4C. Принесёте двадцать баксов. Покажу образец». Он ушёл так же тихо, как и пришёл. На следующий день они сидели в его квартире — ещё более грязной, чем их собственная, с запахом просроченной пиццы, пота и сладковато-химическим амбре увариваемого героина. Марион Сильвер была там. Высокая, с тёмными волосами, которые когда-то были роскошными, а теперь висели тусклыми прядями вдоль бледного лица. Гермиона сначала подумала, что она просто ещё одна наркоманка — та же трясущаяся рука с синими венами, то же пустое выражение. Но потом Марион посмотрела на Гарри — и Гермиона увидела то, чего не ожидала: любовь. Настоящую, живую, которую героин ещё не успел выжечь до конца. «Это моя девушка, — представил её Гарри, не отрывая взгляда от готовящегося раствора. — Талантливый дизайнер. Когда мы разбогатеем, откроем её магазин». Марион слабо улыбнулась и перевела взгляд на Гермиону. В её глазах было что-то похожее на узнавание: «Ты тоже из тех, у кого была мечта?» Гермиона кивнула. У неё была мечта. Стать министром магии. Изменить мир к лучшему. Теперь её мир умещался в пакетик белого порошка. В углу молча сидел Тайрон К. Лав — крупный чернокожий парень с лицом, слишком добрым для этого мира. Он не представился, просто кивнул, когда Гермиона посмотрела в его сторону. Тайрон был тихим, но когда Гарри попросил помочь с дозой, он встал и начал действовать быстро, умело, как человек, который прошел через это десять тысяч раз. «Держись, брат», — сказал он Гарри, когда игла вошла в вену. И Гермиона вдруг поняла, что эти четверо — Гарри, Марион, Тайрон и где-то за кадром мать Гарри, Сара, о которой он говорил с болью и виной — те же самые, что и они с Нарциссой. Потерянные люди, которые нашли друг друга в падении. Так началась их странная семья. Лето пришло в Нью-Йорк быстрое и злое. Температура поднялась до тридцати пяти, кондиционеров не было, и все жили с открытыми окнами, сквозь которые доносились сальса, сирены, редкие выстрелы и постоянный, как сердцебиение, шум города. Сначала было почти весело. Гарри и Тайрон нашли стабильного дилера — итальянца с Брайтон-Бич, который уважал оптовые закупки. Гермиона, используя навыки, полученные в школе за десять лет учёбы, стала вести учёт доз и денег. Она составляла таблицы, рассчитывала минимальную цену для перепродажи, оптимизировала расходы. Нарцисса, бывшая леди Малфой, научилась определять качество героина по цвету и запаху — чему её научили годы, проведённые в поместье, где она разбиралась в винах и зельях? Оказалось, навыки легко переносятся на уличную химию. Марион рисовала свои платья между уколами, и иногда они вчетвером сидели на крыше и смотрели на океан, где на горизонте мерцал заброшенный парк аттракционов в Кони-Айленде. «Клянусь, — говорил Гарри, затягиваясь сигаретой, — клянусь, когда мы разбогатеем, я куплю этот парк. Мы будем кататься на американских горках каждый день». Тайрон мечтал купить маме дом в пригороде, подальше от гетто. Марион — открыть бутик. Нарцисса — просто проснуться однажды в чистой постели и не чувствовать ломки. А у Гермионы мечты не было. Она потеряла её где-то между первой дозой и сотой. Осталось только одно желание: чтобы всё это кончилось. Либо жизнь, либо боль. Ей было всё равно. Именно поэтому она почти умерла первой. Часть четвёртая. Передоз. Это случилось в конце июля. Гарри принёс новую партию — «сахарную», как он сказал. Чистый, сильный, почти не резаный. Дорогой. Но они взяли на четверых, скинувшись последними долларами. «По чуть-чуть, — предупредил Тайрон, когда Гарри нагревал ложку зажигалкой. — Эта штука выносит мозг». Гермиона кивнула, но когда они сделали свои дозы, она почувствовала, что этого мало. Знакомое тепло пришло, но оно было бледным, недостаточным. В её голове крутилась одна и та же фраза, как заевшая пластинка: «Ещё. Ещё. Ещё». Она подождала, пока Нарцисса отключилась — та спала, свернувшись калачиком, её дыхание было медленным, почти не слышным. Потом Гермиона тихо встала, взяла ложку, зажигалку, шприц и ушла в ванную. Ванная была маленькой, с заляпанным зеркалом и ржавым краном, который капал без остановки. Гермиона села на унитаз, дрожащими руками приготовила дозу — в полтора раза больше обычного. «Я умная, — сказала она себе, глядя на мутный раствор. — Я контролирую процесс. Я знаю свои пределы». Она не знала. Никто не знает. Игла вошла в вену на локтевом сгибе — туда, где уже было несколько проколов, которые начинали гноиться. Поршень потянулся назад, чтобы убедиться, что попала в вену, а не в артерию. Кровь окрасила раствор розовым. И она нажала. Сначала всё было нормально. Тепло разлилось по телу быстрее, чем обычно, сильнее, чем обычно, и Гермиона улыбнулась своему отражению — бледному, с запавшими глазами и синими кругами под ними. «Вот, — подумала она. — Это оно. Это то, ради чего мы все здесь». Потом мир начал дробиться. Сначала звук — словно кто-то включил радио на полную мощность и крутит ручку настройки: голоса, шумы, крики, музыка, снова голоса. Потом свет — лампочка в ванной вспыхнула и погасла, но на самом деле это у неё в глазах потемнело. Потом дыхание — вдох, выдох, ещё вдох, но воздуха нет, будто кто-то залил лёгкие бетоном. Сердце забилось как бешеное — бум-бум-бум-бум-бум, быстрее, чем у кролика, быстрее, чем у птицы в клетке. Бум-бум-бум-бум — слишком быстро. Бум-бум-бум — остановка. Секундная. Вечность. Бум-бум — снова, но слабее. Бум. Пауза. Тишина. Она упала лицом в грязный кафель. Губы посинели. Глаза закатились так, что остались только белки. Тело выгнулось дугой и обмякло — как тряпичная кукла, которую ребёнок бросил на пол. Вода в кране капала. Кап. Кап. Кап. «ГАРРИ!» — крик Нарциссы пробил стены. Она проснулась от того, что Гермионы не было рядом. Та всегда спала рядом. А тут — пустота, холодная простыня, и дверь в ванную приоткрыта, оттуда льётся жёлтый свет. Нарцисса вскочила, ударилась ногой о стул, даже не заметила. Распахнула дверь. Увидела Гермиону на полу — синюю, не дышащую, с иглой, всё ещё торчащей из локтя. Увидела лужу жёлчи под её щекой. Увидела, как её грудь не поднимается. И закричала так, как не кричала даже когда Волдеморт стоял в её гостиной. Гарри влетел в ванную первым. Тайрон и Марион следом, столпившись в дверях. Гарри не растерялся — он видел это не раз. Видел, как умирал его лучший друг в прошлом году. Видел, как мать чуть не умерла от таблеток. Видел, как Тайрон однажды не дышал три минуты, пока Гарри колотил его по груди. «Доставай иглу, — скомандовал он голосом, который не терпел возражений. — И лёд. Из морозилки. БЫСТРО!» Тайрон исчез, и слышно было, как он грохочет на кухне, открывая холодильник. Гарри вытащил иглу — резко, чтобы не повредить вену ещё больше — и перевернул Гермиону на бок, в восстановительное положение. Проверил пульс: нитевидный, один удар за пять секунд, почти не прощупывается. «Сердце останавливается», — сказал он сквозь зубы. И начал делать непрямой массаж. Раз, два, три, четыре, пять — надавливания на грудную клетку, ритмично, с силой, которую от такого худого парня никто не ожидал. «Давай, сучка, — бормотал Гарри, не прекращая надавливаний. — Не умирай здесь. Я не хочу убирать ещё один труп в этом году. У меня и так три трупа на счету, поняла? ЧЕТВЁРТЫМ БУДЕШЬ ТЫ, ЕСЛИ НЕ ОЖИВЁШЬ!» Нарцисса стояла в углу, вцепившись в косяк побелевшими пальцами, ногти ломались, оставляя царапины на дешёвой краске. Она не плакала. Она просто ждала, и в этом ожидании было что-то первобытное, материнское, хотя Гермиона не была её дочерью. Или была. В этом аду все стали друг другу семьёй. Тайрон вернулся с куском льда, завёрнутым в грязное полотенце. Гарри положил лёд Гермионе на грудь — холод заставляет кровь приливать к мозгу — и продолжил массаж. Десять надавливаний. Двадцать. Тридцать. Ничего. «Гарри…» — начала Марион из дверного проёма, её голос дрожал. «ЗАТКНИСЬ, МАРИОН!» Гарри даже не повернулся. Сорок. Пятьдесят. Гарри уже тяжело дышал, пот капал с его лица на бледное тело Гермионы, капли смешивались с её желчью на грязном кафеле, и это было так отвратительно, так по-человечески, так реально. «Ты, блядь, Грейнджер, — прохрипел Гарри, надавливая снова и снова. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, откуда ты взялась с этой своей ледяной королевой. Но ты умная, ты, сука, всё на свете знаешь. ЗНАЙ И ЭТО: ТЫ НЕ УМРЁШЬ В МОЕЙ ГРЯЗНОЙ ВАННОЙ. СЕЙЧАС, СУЧКА, СЕЙЧАС!» И на шестьдесят первом надавливании Гермиона сделала вдох. Хриплый, судорожный, как у новорождённого, как у утопленника, которого вытащили из воды на последней секунде. Глаза открылись — мутные, невидящие, расширенные зрачки не реагировали на свет. И она вывернулась на бок, её вырвало прямо на грязный кафель — остатками ужина, жёлчью и чем-то чёрным, похожим на молотый кофе. Кровь в желудке. Гарри откинулся назад, прислонившись к стене, и закрыл глаза. Его руки дрожали. «Вот так, — сказал он тихо. — Не умирай, умница. Мы тут все умрём, но не сегодня». Нарцисса рухнула на колени рядом с Гермионой, не замечая лужи, и взяла её за руку. Взяла и не отпускала. Гермиона всё ещё не понимала, где она, кто она, её зрачки то расширялись, то сужались, но тепло знакомых пальцев пробилось сквозь туман. «Жива, — прошептала Нарцисса, и в её голосе впервые за много месяцев прозвучало что-то, кроме боли. — Жива, дура. Жива». Через час Гарри и Тайрон сидели на лестничной клетке. Гарри курил, Тайрон крутил в руках зажигалку, глядя на мутное бруклинское небо, которое никогда не было по-настоящему тёмным — городское зарево всегда подсвечивало облака снизу, создавая иллюзию, что даже ночью здесь не наступает полная тьма. «Ты мог её не спасти, — сказал Тайрон тихо. — Дозу она взяла адскую. Я видел таких. В прошлом году у нас в квартале парень взял столько же. Он умер. Мы нашли его через два дня, когда запах пошёл». «Знаю, — Гарри выпустил дым в воздух, и тот смешался с вечерней сыростью. — Но смотри, брат. У неё в глазах что-то есть. Не как у нас. Что-то... умное. Может, она нам пригодится. Может, она нас всех вытащит». Тайрон горько усмехнулся. «Из этой дыры? Никто никого не вытаскивает отсюда. Ты посмотри на нас, Гарри. У тебя гангрена на руке начинается, я видел, как ты прячешь пальцы. У Марион чёрные синяки под глазами, потому что она не ест уже неделю. А эти две... они вообще не из этого мира. Я вижу, как они иногда смотрят на вещи — как будто ждут, что те засветятся или взлетят. Они или сумасшедшие, или... не отсюда. В любом случае, брат, мы все умрём. Вопрос только в том, сколько ещё уколов мы успеем сделать до этого». Гарри не ответил. Он затушил сигарету о перила и ушёл в квартиру, к Марион. Часть пятая. Ампутация Гарри. Гарри Голдфарб знал, что его рука гниёт. Он знал это уже месяц, но продолжал делать вид, что ничего не происходит. Каждый раз, когда он готовил дозу, он смотрел на левое предплечье, на тёмное, почти чёрное пятно, которое ползло вверх от локтя. Кожа вокруг была горячей, влажной, с неприятным сладковатым запахом, который невозможно перебить ничем — ни одеколоном, ни травой, ни даже героином. «Тебе нужно к врачу», — сказал Тайрон в тот день. Они сидели в квартире Гарри, воздух был спёртым, с запахом грязных носков и давно не выносимого мусора. На столе валялись использованные шприцы, ложка с чёрным налётом, ватные шарики с бурыми пятнами крови. «Нет денег», — ответил Гарри, не глядя на него. Он перетянул правую руку жгутом — левую уже не мог использовать, вены там давно спалились — и искал взглядом точку для укола. «Гарри, я серьёзно. У тебя гангрена. Тебе отрежут руку, если ты не…» — «ЗАТКНИСЬ ПРО РУКУ!» Гарри взорвался, и в его голосе было столько ярости, что Тайрон отшатнулся. Гарри тяжело дышал, игла дрожала в его пальцах. «Ты понял? Никто ничего не отрежет. Я справлюсь. Я всегда справлялся». Он не справился. Через три дня рука распухла до нелепых размеров, пальцы почернели, и Гарри потерял сознание на лестничной клетке, когда возвращался от дилера. Его нашла старуха с третьего этажа, миссис Эрнандес, которая выносила мусор. Она закричала на испанском, вызвала скорую, и Гарри увезли в больницу Кони-Айленд. В больнице он очнулся на каталке, когда его уже везли в операционную. Потолки были белыми, слишком яркими после вечной бруклинской тьмы. Пахло дезинфекцией и смертью. Какой-то мужчина в зелёном халате наклонился над ним и сказал: «Парень, нам пришлось ампутировать руку выше локтя. Вы чуть не умерли от сепсиса». Гарри посмотрел на своё левое плечо, туда, где раньше была рука. Там была культя, замотанная в бинты с жёлтыми пятнами сукровицы. Он не почувствовал ничего. Ни боли. Ни страха. Ни облегчения. Только пустоту — такую же, как в вене, когда не попадаешь с первой попытки. «Моя рука, — сказал он тихо. И вдруг засмеялся. Дико, истерично, так, что санитар обернулся. — Моя, блядь, рука. Та, которой я держал иглу. Её больше нет. А я всё ещё живой». — «Вам повезло», — сказал врач. «Повезло? Мне отрезали руку, а вы говорите, что мне повезло?» — «Вы живы», — просто ответил врач и ушёл. Гарри выписали через три дня. Он вернулся в Бруклин с одной рукой и пустыми карманами. Марион встретила его на пороге, и когда увидела культю, её лицо побледнело так, что стало одного цвета со стеной. «Господи, Гарри…» — «Я теперь однорукий калека, — сказал он, проходя мимо неё в квартиру. — Бизнес кончился. Тайрон больше не хочет со мной работать, потому что боится, что я его заложу. Мать меня не узнаёт, когда я звоню. А ты, Марион…» Он посмотрел на неё. В его глазах не было злобы. Только усталость. «Ты всё ещё любишь меня?» Марион не ответила. Она смотрела на его культю и сжимала в кармане пакетик с дозой, который купила на последние деньги — те, что заработала на коленях перед каким-то толстым мужиком в грязном отеле. «Я люблю тебя, Гарри, — сказала она наконец. — Но любовь не платит за героин». Гарри кивнул, словно ожидал этого. Он сел на кровать, достал ложку и зажигалку. Теперь он учился готовить дозу одной рукой. Учился затягивать жгут зубами. Учился втыкать иглу в вену правой руки, которая уже начинала гноиться на сгибе локтя. Это было унизительно. Но героин, когда он наконец нашёл вену и нажал поршень, был всё таким же сладким. И горе от потери руки утонуло в тёплой волне, как всё остальное. Часть шестая. Проституция Марион. Марион Сильвер помнила время, когда её пальцы касались не грязных простыней в дешёвых отелях, а дорогой ткани. Шёлк. Бархат. Хлопок высшего качества. Она шила платья — красивые, нереальные, такие, которые женщины носят на красных дорожках и светских раутах. Теперь её пальцы сжимали долларовые купюры, которые она вытаскивала из кармана очередного клиента, пока тот справлял нужду в ванной. Всё началось с Гарри. Когда ему отрезали руку, бизнес встал. Тайрон ушёл, потому что не хотел тащить на себе калеку. Денег не было. Ломка была. И Марион сделала выбор — или, вернее, выбор сделал за неё героин. Первый раз был со знакомым Флако, толстым пуэрториканцем с липкими ладонями и запахом чеснока изо рта. Он дал ей сорок долларов и полпакета. Марион сделала это в его машине, припаркованной у помойки. Он кончил за три минуты, тяжело дыша ей в затылок, и когда вышел, она лежала на заднем сиденье и смотрела в потолок, где болталась голая лампочка. «Нормально, — сказала она себе. — Это просто тело. Это не я». Но это была она. И с каждым разом отрывать себя от происходящего становилось всё труднее. Второй клиент был хуже. Третий — ещё хуже. Пятый — сорокалетний мужчина, который заплатил двести долларов и попросил её надеть школьную форму. Марион надела. Она стояла перед ним в короткой юбке и белой блузке, а он смотрел на неё и улыбался так, будто она была его игрушкой. Ей хотелось выплюнуть ему в лицо, но она улыбнулась в ответ и сказала: «Что дальше, папочка?» Когда он ушёл, она села на пол в ванной и включила душ. Вода была ледяной, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только грязь, которая въелась под кожу и которую не смыть никаким мылом. Гарри знал. Он всегда знал, когда Марион возвращалась с очередной встречи — по её пустым глазам, по тому, как она шла сразу в душ, по запаху чужих духов, который не выветривался из её волос. «Не надо, — сказала она однажды, когда Гарри попытался её обнять. — Не трогай меня. Я грязная». — «Ты не грязная», — сказал он, но его голос дрожал, потому что они оба знали правду. «Я сплю с мужчинами за деньги, Гарри. За деньги, которые мы тратим на героин. Чем это, по-твоему, называется?» Гарри не ответил. Он просто взял ложку и начал готовить дозу. Для неё. Для себя. Для них обоих. Потому что это было единственное, что они умели делать вместе, не причиняя друг другу боль. Через два месяца Марион перестала считать клиентов. Она перестала их запоминать. Лица сливались в одно — серое, безликое, с одинаковыми руками, которые трогали её тело, которое больше не принадлежало ей. Однажды она сидела на кровати в какой-то ночлежке, разглядывая свои руки — исхудавшие, с длинными пальцами, которыми она когда-то рисовала эскизы. На пальцах не было колец. Не было колец, потому что Гарри никогда не сделает ей предложение. Потому что Гарри, возможно, умрёт в следующем месяце. Потому что она сама, возможно, умрёт ещё раньше. Она взяла альбом, который не открывала уже полгода. На первой странице был эскиз свадебного платья — воздушного, белоснежного, с длинным шлейфом и вышивкой в виде маленьких звёзд. Марион взяла ручку и нарисовала на лице невесты пустые глаза. Такие же, как у неё самой. Часть седьмая. Тюрьма Тайрона. Тайрона взяли в среду вечером. Обычный рейд — полицейские врезались в дверь его квартиры, когда он сидел на кухне и закатывал дозу в шприц. Он не сопротивлялся. Даже не попытался спрятать наркотики. Просто поднял руки, когда увидел стволы, и спокойно сказал: «Я сдаюсь». В участке его били. Не сильно, не до крови — просто чтобы напомнить, кто здесь главный. Потом был суд, быстрый, как выстрел: «Хранение с целью сбыта. Шесть лет тюрьмы строгого режима. Следующий». Тайрона увезли в тюрьму «Райкерс-Айленд», ту самую, которую все боялись. Там не было героина. Там были крысы, вшивая еда, надзиратели, которые закрывали глаза на насилие, и другие заключённые, которые чуяли слабого за версту. Тайрон был крупным. Он не был слабым. Но он был наркоманом в ломке. Первые три дня он не ел, не спал, не мог стоять. Его тошнило, кости выворачивало наизнанку, а кожа горела так, будто его поджаривали на медленном огне. Он лежал на нарах в общей камере, свернувшись калачиком, и сжимал зубы, чтобы не закричать. «Эй, чёрный, — сказал ему кто-то из сокамерников. — Ты чего, ломаешься?» Тайрон не ответил. «Слышь, я к тебе обращаюсь. Ты чей? Гангстер? Браток? Или просто торчок вонючий?» — «Пошёл ты», — прохрипел Тайрон. Его избили в тот же вечер. Вчетвером. Били ногами, кулаками, чем-то металлическим. Тайрон не защищался — у него не было сил. Он просто лежал на полу и считал удары. Один. Два. Три. Десять. Двадцать. Потом потерял сознание. В лазарете ему зашили губу и сказали, что у него сломано два ребра. Тайрон лежал на койке, смотрел в потолок и думал о маме. Она не знала, где он. Она, наверное, сидит в своей маленькой квартирке в Браунсвилле, ждёт звонка, надеется, что её сын наконец-то нашёл работу и перестал воровать. Он не мог ей позвонить. У него не было денег на телефон. И даже если бы были — что бы он сказал? «Мама, я в тюрьме за героин. И я всё равно буду сидеть на игле, когда выйду, потому что без неё я не могу жить». Через неделю ломка прошла. Тело привыкло к отсутствию наркотика. Но душа — нет. Каждую ночь Тайрон просыпался в холодном поту, потому что ему снилось то же самое: ложка, зажигалка, шипение растворяющегося порошка, и его рука, которая тянется к шприцу, но не может его найти. В тюрьме «Райкерс» не было героина. Но были другие наркотики — которые можно сварить из подручных средств, которые можно купить у надзирателей, которые можно найти в упаковках из-под еды. Тайрон попробовал всё. Потому что пустота внутри была сильнее страха перед наказанием. Однажды ночью он взял иглу, которую выменял на пачку сигарет у фельдшера. Набрал в шприц какой-то мутной жидкости, которую ему продал мексиканец из соседней камеры. И вколол себе в вену на ноге — туда, где надзиратели не проверяют. Уколол и вырубился. Очнулся через два часа с красными глазами и чувством, что его мозг прожарили в микроволновке. Это был не героин. Это был какой-то дешёвый заменитель, который на минуту даёт эйфорию, а потом оставляет тебя в аду на несколько часов. Тайрон сел на нары и заплакал. Впервые с тех пор, как его посадили. Он плакал не от боли и не от страха. Он плакал от того, что понял: даже здесь, в тюрьме, даже без доступа к нормальным наркотикам, он не может остановиться. Потому что остановка — это смерть. А смерть — это единственное, чего он боялся больше всего на свете. Часть восьмая. Психоз Сары. Сара Голдфарб, мать Гарри, жила одна в своей маленькой квартирке в Брайтоне. Её муж умер много лет назад. Сын почти не навещал. Единственным утешением был старый телевизор, который показывал её любимые ток-шоу. Всё началось с письма. Она получила приглашение стать участницей телеигры, и это стало её единственной мечтой. Чтобы поместиться в своё любимое красное платье, она начала принимать таблетки для похудения — амфетамины, которые прописал ей какой-то сомнительный врач. Сначала всё было хорошо. Она худела. Она прыгала перед зеркалом, представляя, как выходит на сцену и публика аплодирует ей. «Сара! Сара! Сара!» — скандировали воображаемые зрители. Потом таблеток стало не хватать. Она начала принимать больше. Потом — ещё больше. Потом она перестала спать, перестала есть, перестала различать, где реальность, а где галлюцинация. Холодильник начал разговаривать с ней. Не по-настоящему, конечно, но она слышала его голос — низкий, жужжащий, как у старого холодильника, который вот-вот сломается. «Сара, — говорил холодильник, — посмотри на себя. Ты уродлива. Ты никогда не попадёшь на телевидение». — «Заткнись», — шептала Сара, трясущимися руками доставая очередную таблетку. — «Я буду знаменитой. Ты увидишь». Телевизор тоже начал показывать странные вещи. Ведущий ток-шоу поворачивался к ней, смотрел прямо в глаза и говорил: «Сара, мы ждём тебя. Но ты должна похудеть ещё. Ещё. ЕЩЁ». Она худела. Кости выпирали из-под тонкой кожи, лицо осунулось, глаза ввалились. Но она продолжала принимать таблетки, потому что голоса в голове становились всё громче, и единственный способ их заглушить — это ещё одна доза амфетамина. Однажды ночью Сара галлюцинировала, что её холодильник ожил и начал двигаться к ней, открывая дверцу и показывая пустые полки. Она закричала. Соседи вызвали полицию. Полиция вызвала скорую. Сару увезли в психиатрическую больницу, где ей поставили диагноз: «Психостимуляторный психоз, вызванный длительным приёмом амфетаминов». Она лежала на койке, привязанная ремнями, и смотрела в потолок. Её глаза были широко открыты, но она ничего не видела — только свои галлюцинации, которые продолжались даже под действием успокоительных. «Я буду на телевидении, — шептала она, когда медсестра ставила ей капельницу. — Я буду знаменитой. Вы все увидите». Гарри не знал об этом. Он сидел в своей бруклинской квартире с одной рукой и пустыми глазами, готовил дозу, и в его голове тоже звучали голоса. Только они говорили не о телевидении. Они говорили о том, что он никогда не выберется. Что он умрёт здесь, в этой дыре, с иглой в вене. Что его мать умирает где-то в больнице, и он даже не может попрощаться. А героин всё тек по венам. И в его последней, единственной руке дрожал шприц. Часть девятая. Нарцисса. Точка невозврата. Нарцисса Малфой, которая когда-то была королевой чистокровных балов и хозяйкой самого роскошного поместья в Англии, теперь стояла на коленях в грязной подворотне Бруклина и умоляла дилера по имени Эктор дать ей дозу в долг. «Пожалуйста, — голос её сорвался. В этом голосе не было гордости, не было холода, не было ничего, что напоминало бы леди Малфой. Только животный, первобытный страх перед ломкой. — Я заплачу завтра. У меня есть вещи. Я продам». Эктор — коротышка с золотой цепью на шее и вечной сигаретой в зубах — посмотрел на неё сверху вниз. Он усмехнулся. «Вещи, говоришь? Какие вещи, старая? Ты уже всё продала. Даже обручальное кольцо пропила, я видел». — «У меня есть кое-что ещё», — прошептала Нарцисса. Она расстегнула пуговицу на блузке, и Эктор замер. Он понял, что она предлагает. «Ты серьёзно? — он наклонился к ней, разглядывая лицо. — Ты, леди? В грязи? На коленях?» — «Пожалуйста», — повторила Нарцисса, и слёзы, которых она не позволяла себе годами, наконец потекли по её щекам. — «Я не могу больше терпеть. Я умру». — «Умрёшь? — Эктор засмеялся. — Нет, ты не умрёшь. Ты будешь ползать передо мной, пока я не скажу хватит. А потом ты получишь свою дозу. Идёт?» Нарцисса закрыла глаза. Где-то внутри, в самой глубине её существа, голос — тот самый, который когда-то командовал домовиками и замораживал взглядом врагов — кричал: «Остановись. Ты Малфой. Ты леди. Не смей». Но ломка кричала громче. «Идёт», — сказала она. Эктор расстегнул ширинку. Нарцисса опустила голову. Через двадцать минут она сидела на корточках в той же подворотне, дрожащими руками доставая из кармана пакетик с героином. В её голове не было мыслей. Ни о Драко, который, наверное, думает, что она мертва. Ни о Люциусе, который сказал, чтобы она не звала его на похороны. Ни о Гермионе, которая ждёт её в их вонючей квартире с иглой наготове. Только одна мысль: «Быстрее. Быстрее. Быстрее, пока боль не вернулась». Она приготовила дозу руками, которые тряслись так сильно, что половина порошка просыпалась мимо. Она ввела иглу в вену на шее — потому что все остальные вены уже были перебиты. И нажала поршень. Тепло пришло мгновенно. Всепоглощающее, сладкое, убивающее. И в этом тепле, в этом кратком миге между жизнью и смертью, Нарцисса наконец увидела лицо своего сына — таким, каким он был в пять лет: пухлые щёки, светлые волосы, счастливая улыбка. «Прости меня, Драко», — подумала она, и тьма накрыла её. Она не умерла. Гермиона нашла её через час, когда поняла, что Нарцисса не вернулась с «дел». Нашла в подворотне, бледную, с иглой, всё ещё торчащей из шеи, с тёмными кругами под глазами, с остатками рвоты на губах. Гермиона вытащила иглу. Перевернула Нарциссу на бок, чтобы та не захлебнулась. И села рядом, прислонившись спиной к мусорному баку. Она не плакала. Плакать было бесполезно. «Мы умрём здесь, — подумала Гермиона. — Мы обе умрём здесь, в этой вонючей подворотне, и никто даже не заметит. Наши тела найдут через три дня, когда запах станет невыносимым. И это будет наша эпитафия: "Здесь лежат две ведьмы, которые слишком много боялись жить"». Нарцисса открыла глаза. Мутные, невидящие. И прошептала: «Гермиона… я больше не могу». — «Знаю, — сказала Гермиона. Она взяла Нарциссу за руку — грязную, с обломанными ногтями, с синими следами от игл на сгибе локтя. — Я тоже не могу». И они сидели так, в темноте, пока не наступило утро. А когда солнце поднялось над Бруклином, позолотив мусор и грязный снег, они поднялись, отряхнулись и пошли искать следующую дозу. Потому что это всё, что у них осталось. Часть десятая. Эпилог без надежды. В Бруклине не было чудес. Не было счастливых концов. Не было финальных сцен, где герои обнимаются под музыку и обещают начать новую жизнь. Была только грязь. Только иглы. Только пустота, которую ничто не могло заполнить — ни любовь, ни дружба, ни даже смерть. Гарри лишился руки, но продолжал колоться одной рукой. Марион продавала тело и рисовала платья, которые никогда не будут сшиты. Тайрон гнил в тюрьме и варил наркотики из того, что найдет. Сара сходила с ума в психиатрической больнице, всё ещё веря, что попадёт на телевидение. А две женщины, сбежавшие из волшебного мира, чтобы забыть войну, забыли себя. И теперь они были такими же, как все остальные наркоманы Бруклина — без имени, без прошлого, без будущего. Только игла. Только доза. Только короткий миг покоя перед следующим пробуждением. А пробуждение, как всегда, было самым страшным. Иногда, в редкие минуты просветления, когда героин ещё не успел снова захватить разум, Гермиона смотрела на свои руки — те самые, которые когда-то держали волшебную палочку из виноградной лозы и сердечной жилы дракона. Теперь на этих руках были только синие следы от игл, грязь под ногтями и мелкие ссадины. Она пыталась вспомнить заклинание. Любое. «Люмос». «Вингардиум Левиоса». «Экспекто Патронум». Но в голове была только пустота. Не потому что магия ушла — магия не уходит, она в крови. А потому что та часть мозга, которая отвечала за заклинания, была убита десятками тысяч микрограммов героина, растворённого в дешёвой лимонной кислоте. Гермиона больше не была ведьмой. Она была просто наркоманкой, которая иногда видела странные сны про замок и старую ведьму с бородавкой на носу. Нарцисса лежала рядом и тоже смотрела в потолок. Ей снилось поместье. Она слышала, как Драко играет на пианино в гостиной, как Люциус читает газету у камина, как пахнет свежим чаем и розами из оранжереи. А потом она открывала глаза — и видела трещины на дешёвой штукатурке, слышала, как Флако орёт на кого-то на испанском сверху, чувствовала запах мочи из ванной, которую залил сосед снизу. И игла снова входила в вену, потому что реальность была невыносима. И так будет продолжаться до тех пор, пока однажды — может быть, завтра, может быть, через месяц — одна из них не возьмёт слишком много. Или слишком мало. Или просто не проснётся. В Бруклине это случается каждый день. Никто не считает. Никто не помнит. А в это время в магической Британии, за тысячи миль отсюда, Гарри Поттер сидел в своей гостиной в доме на Гриммо, смотрел на пустующее кресло и думал о том, почему его лучшая подруга перестала отвечать на письма. Ему говорили, что она уехала. Что она в Америке. Что она жива. Ему не говорили, что она мёртва уже два года — просто тело ещё двигалось, дышало, искало вену. Он не знал. И, наверное, было лучше, что не знал. Потому что знание — это боль. А они все уже настрадались на этой войне. Пусть у героев будут счастливые концы. А тем, кто проиграл — тем, кто сломался, тем, кто упал — им остаётся только Бруклин. Только игла. Только тишина. И капающий кран в ванной, который никто никогда не починит. Конец.