Реквием по мечте

Эпилог. Lux Aeterna (Бруклинская элегия) 1. Гарри и Марион. Две иглы, одно сердце. Это случилось в одну и ту же ночь, но в разных местах. Будто смерть решила не разлучать их даже в агонии. Гарри Голдфарб умер в своей вонючей квартире на авеню D, на том самом матрасе, где они когда-то с Марион мечтали о магазине одежды. Он сделал дозу — последнюю, потому что денег хватило только на один пакетик. Рука у него была одна, и она дрожала так сильно, что он промахнулся мимо вены трижды. Четвёртый раз попал. И нажал поршень. Героин был чистый — слишком чистый для человека, который весил сорок килограммов и имел сердце, похожее на изношенный мотор. Гарри почувствовал тепло, улыбнулся и подумал: «Марион… я сейчас приду». И не пришёл. Его нашли через два дня соседи — по запаху. Он лежал в позе эмбриона, сжимая в единственной руке фотографию Марион, где она ещё была красивой и живой. Марион Сильвер умерла на три часа позже. В грязном отеле «Бруклин Найтс», где сдавали комнаты на час. Она пришла на встречу к клиенту — толстому мужчине с липкими руками, который заплатил за ночь. Клиент ушёл в душ, а Марион увидела на тумбочке его запас — пакетик с героином, который он забыл. Она не думала. Она взяла шприц из своего рюкзака, приготовила дозу — на глаз, в два раза больше обычного — и вколола себе в вену на шее, потому что руки уже не кололись, там всё горело. Убил не героин. Убил фентанил, которым был резаный порошок — дешёвая отрава для дураков. Марион успела взять в руки альбом с эскизами, раскрыть его на той самой странице со свадебным платьем, которое никто никогда не сошьёт. Она умерла с карандашом в руке. На лице невесты, нарисованном на эскизе, она успела приписать одно слово: «Прости». Гарри и Марион похоронили в один день. В разных концах Бруклина. Никто не пришёл. 2. Тайрон. Химия из тюремной аптеки. Тайрон К. Лав не дожил до освобождения два месяца. В тюрьме «Райкерс-Айленд» он нашёл замену героину — химический коктейль, который варили мексиканцы из чистящих средств, таблеток от давления и какой-то дряни, которую воровали из медпункта. Тайрон знал, что это яд. Он знал, что от этого слепнут, гниют внутренности и мозг плавится. Но ломка была сильнее страха. Он вкалывал эту жижу в вену на ноге — туда, где надзиратели не проверяли. Однажды ночью его нашли в камере. Он лежал на нарах, лицом вверх, глаза открыты, но зрачки закатились так, что было видно только белки. Изо рта текла чёрная пена. Его тело ещё дёргалось, когда санитары забирали его в лазарет, но мозг уже умер. Отключился за десять минут до того, как сердце сказало «хватит». Тайрон не услышал, как медсестра сказала: «Ещё один. Отправляйте в морг». Он не услышал, как далеко-далеко, в Браунсвилле, его мать накрывает на стол — ждёт сына, о котором ей никто не сказал, что его больше нет. Тайрон К. Лав умер от того, что называл «тюремной химией». Чистящие средства, таблетки и молитвы, которых никто не услышал. 3. Гермиона. Кома. Спирт. Последний вдох. Она лежала в больнице Кони-Айленд уже третьи сутки. Гермиону нашли в подворотне за авеню C. Она лежала лицом в луже собственной рвоты, синяя, холодная, с иглой в локтевом сгибе. Нарцисса нашла её. Нарцисса вызвала скорую. Нарцисса ехала в машине и держала Гермиону за руку, хотя фельдшер говорил: «Отойдите, мы делаем укол адреналина». Гермиона не дышала. Сердце её останавливалось три раза по дороге. В реанимации её подключили к аппаратам, вкололи всё, что могли, и сказали: «Ждём. Может, очнётся. Может, нет». На третьи сутки врач решил обработать места уколов, чтобы не начался сепсис. Он взял спиртовую салфетку. Взял руку Гермионы — худую, бледную, всю в синих и чёрных следах от игл. И начал аккуратно протирать сгиб локтя. И тогда это случилось. Гермиона дёрнулась. Вся. Как будто спирт обжёг не кожу, а те нервы, которые уже считались мёртвыми. Её глаза открылись — широко, безумно, но невидяще. И она закричала. Не словами. Одним долгим, утробным, нечеловеческим звуком, от которого у медсестры выпал лоток с инструментами. Врач отшатнулся. Он видел это в фильмах, но никогда — в реальной жизни. Спирт на открытую рану наркомана, который уже три дня балансирует между жизнью и смертью — это не лечение. Это пытка. Гермиона выгнулась дугой на кровати, и все мониторы заверещали — давление упало до нуля, пульс исчез, кислород в крови рухнул. Врач крикнул: «Дефибриллятор!» Медсестра побежала. Но Гермиона не ждала. Её сердце сделало последний, четвёртый раз стук в этой поездке — и остановилось. Навсегда. Врач убрал спирт. Убрал руки. Посмотрел на ровную линию на мониторе и сказал тихо: «Время смерти — 14:47. Гермиона Грейнджер, 25 лет. Причина — острая сердечная недостаточность на фоне передозировки опиатов». Она не очнулась. Она не сказала прощальных слов. Она просто закричала от спирта — и умерла. 4. Нарцисса. Поцелуй мёртвых пальчиков. Она сидела в коридоре больницы, когда это случилось. Сидела на дешёвом пластиковом стуле, обхватив себя руками, и смотрела на дверь реанимации. Белые двери. Белые стены. Запах хлорки и смерти. Она ждала три дня. Не ела, не спала, не кололась — впервые за год у неё не было ломки, потому что страх за Гермиону перебил даже героин. Когда дверь открылась и вышел врач — с пустым лицом, с этим проклятым выражением, которое означает только одно — Нарцисса не закричала. Она встала. Подошла к нему. Посмотрела в глаза. Врач сказал: «Миссис Монтгомери, нам очень жаль. Мы сделали всё возможное». Нарцисса молча прошла мимо него. Вошла в палату, где на койке лежало тело, уже накрытое белой простыней до подбородка. Лицо Гермионы было спокойным. Почти красивым. Без гримасы боли, без судорог, без синевы. Смерть забрала страдание и оставила только пустую, мраморную маску. Нарцисса села на край кровати. Взяла руку Гермионы. Ту самую, которую врач протирал спиртом. На сгибе локтя осталась красная полоса — химический ожог, который она не почувствовала, потому что уже была мертва. Нарцисса поднесла руку Гермионы к своим губам. И начала целовать каждый палец. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Медленно, нежно, так, как целуют любимого человека, когда знают, что это в последний раз. Она целовала синие следы от игл. Она целовала грязь под ногтями. Она целовала холодную кожу, которая уже не могла ответить на тепло. И плакала. Не рыдала. Слёзы текли по её щекам беззвучно, падали на лицо Гермионы, смешивались с больничной тишиной. — Я люблю тебя, — прошептала Нарцисса. — Я не знала, что так бывает. Я думала, что любовь — это долг, это семья, это имя. А ты... ты просто взяла меня за руку в той грязной квартире. Ты не спросила, кто я. Ты не спросила, что я сделала. Ты просто... была рядом. И теперь тебя нет. А я даже не сказала тебе. Ни разу. Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Я люблю тебя, дура. Ты слышишь? Мёртвые не слышат. Нарцисса знала это. Но продолжала целовать холодные пальцы, пока в дверь не вошла медсестра и не сказала: «Миссис, вам нужно уйти. Мы должны подготовить тело». Нарцисса встала. Посмотрела на Гермиону в последний раз. И вышла. В туалете больницы она достала из кармана шприц. Последний. Приготовила дозу — ту, которую берегла на чёрный день. Чёрный день настал. Она перетянула руку жгутом, нашла вену — последнюю, которая ещё не спалилась — и уже поднесла иглу к коже. Один укол. Три секунды. И она будет с Гермионой. Там, где нет боли, нет игл, нет Бруклина. «Прости меня, Драко», — подумала она и нажала на поршень. 5. Драко. Спасение. Игла не вошла в вену. Потому что дверь кабинки туалета распахнулась ударом ноги. Драко Малфой — старше, худее, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё с той самой малфоевской упрямостью — выбил дверь с такой силой, что замок треснул. Он выхватил шприц из рук матери. Сломал его пополам. И упал перед ней на колени. — Мама, — сказал он. Голос его дрожал, но глаза были сухими. — Мама, посмотри на меня. Я здесь. Я приехал. Папа внизу, в машине. Мы искали тебя полгода. Полгода, мама. Ты не оставила ни адреса, ни письма, ничего. Мы думали, ты мертва. А ты... ты здесь. Ты жива. И ты не умрёшь сегодня. Поняла? НЕ СЕГОДНЯ. Нарцисса смотрела на сына. Он был похож на Люциуса — тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Но в глазах было что-то другое. Живое. Настоящее. Не малфоевское. — Она умерла, Драко, — прошептала Нарцисса. — Гермиона умерла. Я любила её. Ты понимаешь? Я, Нарцисса Малфой, полюбила грязнокровку. Полюбила так, что готова была умереть вместе с ней. Драко не дрогнул. Он взял мать за руки — грязные, в следах от игл, в чужой крови, которую она не смыла. И сказал: — Я знаю. Я всегда знал. С того самого дня, как ты попросила меня найти её в Лондоне. Ты смотрела на неё так, как никогда не смотрела на отца. И знаешь что, мама? Это нормально. Это единственное нормальное, что случилось с нашей семьёй за последние десять лет. Нарцисса разрыдалась. В голос. Впервые в жизни она позволила себе эту роскошь — плакать на плече у сына, как маленькая девочка, которой страшно и больно, и которая не знает, как жить дальше. Драко обнял её. Он не говорил, что всё будет хорошо. Потому что это было бы ложью. Гермиона умерла. Гарри и Марион умерли. Тайрон умер. Но Нарцисса — жива. — Поехали домой, мама, — сказал Драко. — Папа купил дом в Коннектикуте. Там тихо. Там нет героина. Там есть сад и старый пёс, которого мы назвали Люциусом-младшим. Отец в бешенстве, но терпит. Поехали. Пожалуйста. Нарцисса подняла голову. Посмотрела в разбитое зеркало больничного туалета. На себя — старую, седую, с запавшими глазами, с лицом, которое война и наркотики превратили в маску смерти. Она не узнавала себя. Но она узнавала руки сына, которые сжимали её ладони. И она кивнула. — Поехали, — сказала она. 6. Бруклин. Дождь. И капающий кран. Они вышли из больницы под дождь. Люциус Малфой — седой, с тростью, но всё ещё прямой, как палка — ждал у машины. Он не обнял жену. Не сказал ни слова. Просто открыл дверь. Нарцисса села на заднее сиденье. Драко сел за руль. Машина тронулась. В зеркале заднего вида исчезала больница Кони-Айленд, где в морге лежало тело Гермионы Грейнджер. Без палочки. Без магии. Без последнего слова. Только бирка на ноге и холодный стальной стол. Нарцисса смотрела в окно на прощающий Бруклин — грязный, мокрый, с горящими вывесками круглосуточных магазинов и фигурами наркоманов в подворотнях. Она не плакала больше. Слёзы кончились. Внутри была только пустота — огромная, как океан, и такая же холодная. Она вспомнила тот первый укол. Тот первый раз, когда они с Гермионой лежали на грязном матрасе, держались за руки и уплывали в тёплый туман. «Мы бы могли быть врагами», — сказала тогда Нарцисса. «Мы и были врагами», — ответила Гермиона. «А теперь мы просто нищие наркоманки». «Но вместе?» — «Но вместе». Они не были врагами. Они были единственным настоящим, что случилось в жизни друг друга. И теперь одной из них больше нет. Машина выехала на мост. Бруклин оставался позади. А в маленькой квартире на авеню C, где когда-то две женщины учились забывать войну с помощью иглы, всё ещё капал кран. Кап. Кап. Кап. Никто не пришёл его починить. Никто не придёт никогда. Финал. Lux Aeterna. В больнице Кони-Айленд погас свет в палате, где умерла Гермиона. В тюрьме «Райкерс-Айленд» упала капельница над пустой койкой Тайрона. В отеле «Бруклин Найтс» горничная нашла альбом с эскизами и выбросила его в мусор. В квартире на авеню D соседка забрала фотографию Гарри, чтобы вставить её в рамку для своего покойного мужа — ей было всё равно, кто на фото. В психиатрической больнице Сара Голдфарб всё ещё ждала звонка с телевидения. А в машине, едущей в Коннектикут, сидела женщина, которая потеряла всё. Муж не смотрел на неё. Сын сжимал руль так, что костяшки побелели. А она смотрела на свои руки — те самые, которые целовали холодные пальцы Гермионы, которые держали иглу, которые когда-то гладили по голове маленького Драко. И думала об одном: «Почему я осталась жива? Почему не я? Почему не мы вместе?» Ответа не было. И не будет. Бруклин не даёт ответов. Он даёт только иглы, дозы и короткую бесконечность между уколом и смертью. И это Конец. С Почтением Максима и Максим. Конец.