Восхитительный скандал: сила удара.

Дни потекли странно. После того вечера с шоколадной палочкой, после поцелуя, который ни один из них не обсуждал вслух, они продолжали видеться. На тренировках, в столовой, в коридорах общежития. Иногда в подсобке, когда обоим становилось невмоготу от шума и чужих глаз. Бакуго вёл себя почти как обычно: орал, взрывал, толкался, но теперь в его грубости появился какой-то новый оттенок. Собственнический. Он всё чаще оказывался рядом, загораживал Шото от других, бросал на него взгляды, которые длились всего несколько секунду, но казалось вечностью. И Шото это, естественно, замечал. Но чем сильнее становилась тяга к Бакуго, тем громче звучал голос внутри. Тот самый, который он ненавидел. Голос, похожий на отцовский. Холодный, расчётливый и безжалостный. Это случилось поздним вечером. Бакуго сидел в общей гостиной, закинув ноги на журнальный столик, и лениво переругивался с Киришимой из-за какой-то видеоигры. Шото прошёл мимо, направляясь к лестнице. Их взгляды встретились - всего на секунду. Бакуго чуть кивнул, едва заметно, и Шото ответил таким же коротким кивком. Ничего особенного. Обычный безмолвный диалог, который они вели уже несколько недель. Но когда Шото закрыл дверь своей комнаты, его накрыло. Он прислонился спиной к двери и медленно сполз вниз, пока не оказался сидящим на полу. Колени подтянул к груди, руки обхватили голову. Дыхание стало рваным. Правая сторона тела покрылась коркой льда - толстого, хрустящего, который пополз по рукавам и застыл на ресницах. «Ты не имеешь права». Голос в голове звучал отцовскими интонациями - теми самыми, которые он слышал всё детство. «Ты — наследник Старателя. Ты создан, чтобы превзойти Всемогущего. У тебя нет времени на... это. На чувства. На слабость». Шото зажмурился. Перед глазами встала картинка: Бакуго в подсобке, оранжевый свет на растрёпанных волосах, шоколадная крошка в уголке губ. Вкус карамели и нитроглицерина. Тепло чужого плеча под щекой. «Это слабость», — настаивал голос. — «Ты отвлекаешься. Ты теряешь фокус. Твой огонь должен служить цели, а не... согревать кого-то в пыльной комнате». — Заткнись, — прошептал Шото в колени. Лёд на правой руке треснул, осыпался осколками на пол. — Заткнись, заткнись, заткнись... «Ты разрушаешь всё, ради чего я тебя тренировал». — Это не твоя жизнь! — он ударил кулаком по полу. Пламя вырвалось непроизвольно, лизнуло доски, оставило чёрный след. Шото уставился на огонь - на свою левую ладонь, охваченную дрожащим оранжевым пламенем. Пламя дрожало вместе с ней. — Это моя жизнь. Моя. Моя она!— отчаянно говорил Шото, срываясь в крик, чувствуя как слёзы наворачиваются на глаза. Но голос не уходил. Он ввинчивался в мозг, как сверло, и Шото видел всё в чёрно-белых тонах. Видел отца, стоящего над ним с секундомером. Видел тренировочный зал, залитый потом и слезами. Видел мать, видел её пустой взгляд, и её шёпот: «Твоя левая сторона... она невыносима» А теперь он видел Бакуго. Его красные глаза, которые смотрели на Шото так, как сам Шото не смог бы описать никогда(хоть и часто об этом думал). Его руки, которые держали, а не наказывали, и его голос, который хоть и орал, но отрезвлял. «Он использует тебя, — прошептал голос, меняя тактику в голове Тодороки, — Ты ему не нужен. Ты никому не нужен по-настоящему. Ты нужен только мне, чтобы ты смог превзойти Всемогущего. Зачем ты ему, если не для усиления собственной репутации? Ты нужен только мне.» — Он не такой, — зашептал Шото и прижал ладони к вискам. Лёд и пламя смешались, зашипели, выпуская облачка пара, но даже пар дрожал, связываясь с состоянием хозяина. — Кацуки другой. «Ты уверен?» Нет. Он не был уверен. В этом и заключалась проблема. Вся его жизнь была построена на контроле, на точном расчёте, на подавлении эмоций. Но с Бакуго он ничего не контролировал. Он просто чувствовал. Чувствовал себя любимым, не обязанным кому то, чувствовал себя нужным. «Ты слаб. И ты знаешь это.» Это твердилось в голове у Тодороки раз за разом, что он стал в неё соглашаться. Потому что чувства можно было ранить. Чувства делали его уязвимым, и он был готов согласиться с этим, был.. Шаги в коридоре отрезали его от мыслей. Они были тяжёлые и знакомые, и остановились перед его дверью. Шото замер. Лёд перестал расти. Пламя погасло. Он сидел на полу в темноте, мокрый от растаявшего инея, с чёрным пятном на полу перед собой, и не дышал. — Тодороки. — Голос Бакуго из-за двери, звучал привычно, но тихо, — Ты там? Я видел, как ты прошёл. Ты выглядел... Хреново ты выглядел. Открой. Шото молчал. Его сердце колотилось где-то в горле. Он хотел открыть. Хотел впустить это тепло, этот голос, эти руки. Но голос отца всё ещё звучал в ушах, и он не мог пошевелиться. — Эй! — Бакуго стукнул в дверь. Громче и настойчивее, а голос налился раздражением в тоне. — Я слышу, что ты там. Не игнорируй меня, придурок. Я дверь вынесу, если надо. Шото посмотрел на дверь. На полоску света под ней, которую перекрывала тень Бакуго. Представил его лицо сейчас - нахмуренное, злое, и сердце всё твердило ему: «Открой же! Ты же хочешь его! Ты хочешь его увидеть, открой ему!» Однако мозг, а именно голова, говорила ему тем самым холодным и спокойным тоном. «Не открывайся. Не вздумай. Не показывайся слабым. Он это использует.» Эта внутренняя борьба сводила его с ума. Слова повторялись из раза в раз, начав крутиться в голове с новой силой, и Тодороки тихо всхлипнул, прижав колени к груди еще сильнее, закрываясь руками. — Я в порядке, Бакуго, — выдавил он, чувствуя как дрожь внутри вызывает мурашки по всему телу. Голос у него прозвучал глухо и неубедительно, что не укрылось от Бакуго. — Пиздишь, — отрезал Бакуго. — У тебя голос как после драки. Открывай, или я реально вышибу дверь. Считаю до трёх. Раз. — Бакуго... — Два. Шото медленно поднялся. Ноги дрожали. Он подошёл к двери, оперся о неё ладонью - правой, холодной. Почувствовал тепло с той стороны. Бакуго, наверное, стоял вплотную к двери, и его ладонь была с другой стороны, отделённая только деревом. — Я не знаю, могу ли я, — прошептал Шото. Слова вырвались сами, и Тодороки сразу же пожалел об этом, хотя и был рад тому, что они были сказаны. Тишина. Потом - тихий выдох с той стороны. — Можешь что? — голос Бакуго стал ниже. Серьёзнее. — Быть с тобой. Чувствовать то, что я чувствую. Я... — Шото прижался лбом к двери, закрыв глаза, — Мой отец. Он всегда говорил, что чувства - это слабость. Что я должен быть оружием. Ничем больше. И теперь, когда я... когда ты... — он запнулся. Слова застревали в горле, как кости. Слёзы текли по щекам, однако он даже не заметил этого, — Я не знаю, имею ли я право. Прости, я не могу, я.. Может, найдёшь другую, я..— голос сорвался на последнем слове, и больше слов не было. Тодороки добровольно был готов отказаться от Бакуго. Сердце разрывалось, и Тодороки начал сползать по двери, плотно закрывая рот руками, дабы плакать как можно тише.. А за дверью повисла пауза. Долгая и тяжёлая. Шото почти решил, что Бакуго ушёл, но тут дверь содрогнулась от удара кулаком - один раз, коротко, но так, что петли заскрипели. — Слушай сюда, — голос Бакуго прорвался сквозь дерево, как раскалённый нож сквозь масло. Он был взбешён, но сдерживался, это было видно. — Мне насрать, что говорил твой папаша. Он мудак. Ты это знаешь, я это знаю, весь мир это знает. Ты - не оружие. Ты - человек. И если тебе нужно разрешение, чтобы чувствовать, то вот оно: я тебе разрешаю. Чувствуй. Злись. Радуйся. Бойся. Хочешь - чувствуй всё это со мной. Я не уйду, мне другая нахрен не нужна! Шото медленно отнял руки с лица и шмыгнул носом, уставившись куда то в темноту своей комнаты. — Ты не понимаешь, — прошептал он, звуча растерянно и тихо, — Если я позволю себе... если я открою это... я могу не справиться. Огонь. Он разрушает. Он всегда разрушал.. — Твой огонь согрел меня в той подсобке, — перебил Бакуго. — Когда ты спал на моём плече, а я обнимал тебя как последний идиот. Твой огонь не разрушал. Это хорошо, понял? Шото закрыл лицо руками вновь. Плечи вздрагивали. Лёд таял, смешиваясь со слезами, а с левой стороны шёл пар - пламя внутри него то разгоралось, то гасло, не в силах определиться. — Ты всё ещё здесь? — спросил Бакуго тише. — Да, — выдохнул Шото. — Тогда подвинься от двери. — Зачем? — Затем, что я её сейчас вынесу. Я не шутил. Шото слабо усмехнулся - звук получился мокрым, жалким, но это была улыбка. Бакуго всё ещё был рядом с ним. В тёмной гущи тревоги и печали Тодороки Шото, само существование взрывного героя, казалось, благословением с небес. — Не надо. Я открою. Он поднялся. Вытер лицо рукавом. Положил ладонь на ручку. Замер на секунду, собираясь с духом. Потом повернул замок и открыл дверь. Бакуго стоял в коридоре - взъерошенный да злой. Он сразу же схватил Шото за плечи, втолкнул обратно в комнату, захлопнул дверь и прижал его к стене. Так, чтобы тот не сбежал, хотя Тодороки и не пытался вырваться. — Никогда, — прошипел он в лицо, — никогда не говори мне подобную хуйню, понял? Я взорву тебя к чёртовой матери, если ты попробуешь бросить меня, да спровадить к другой, как ненужную игрушку! Я... Он осёкся, потому что Шото вдруг уткнулся лицом в его плечо и замер. Просто стоял, прижавшись к нему, и дышал - рвано, но уже спокойнее. — Ты слишком громкий, — пробормотал Шото в ткань футболки. — А ты слишком тихий, — издал Бакуго, заметно успокаиваясь, и тут резко обнял его, действуя осторожно, что было нетипично, — Так что мы, блядь, идеальная пара. Шото выдохнул. Лёд на его правой стороне окончательно растаял. Пламя внутри успокоилось, улеглось тёплыми углями где-то под сердцем. Он поднял руки и обнял Бакуго в ответ - так же осторожно, так же неуклюже. — Я не знаю, что делаю, — признался он, пряча лицо в его плече, дабы не дать волю новым слезам, — Я никогда... у меня не было... Я не могу вынести это, Бакуго..— — У меня тоже никогда не было, — перебил Бакуго. — Разберёмся вместе. Как на тренировках. Ты прикрываешь мой слепой угол, я - твой. Сработает. Шото чуть отстранился и посмотрел на него. Глаза всё ещё блестели от слёз, но взгляд был ясным. — Ты действительно этого хочешь? Меня? Со всем этим? — он неопределённо повёл рукой, имея в виду лёд, огонь, травмы, ночные панические атаки, голос отца в голове, и повисла пауза. Тодороки внутренне сжался, внимательно смотря на Бакуго, который молчал, но тут Кацуки неожиданно закатил глаза, и цокнул языком, и Шото расширил глаза в мимолётном удивлении. — Я три недели таскал тебе еду в подсобку, — сказал Бакуго, прижимая его к себе, прижимаясь лбом ко лбу Шото, совсем как в подсобке, как то слишком преданно смотря прямо ему в глаза, — Купил тебе долбаную лампу, потому что ты сидел в темноте как крот. Я.. Блять, я целовал тебя! Так какого хрена ты ещё спрашиваешь? С какого фига я должен оправдываться перед твоими тараканами за то что я люблю тебя? Повисла тишина. Слова Бакуго эхом отдались в висках у Шото. «С какого фига я должен оправдываться перед тобой за то что я люблю тебя?» Шото моргнул, внимательно слушая у себя в голове на повторе, и смотря на этот преданный взгляд Кацуки.. Губы дрогнули. И он рассмеялся - тихо, коротко, но это был настоящий смех. — Ты купил лампу? — Да! И она работала от батареек! Ты даже не заметил! — Я заметил. Я просто не знал, что это ты. — А кто ещё?! Думаешь, там завёлся подсобный эльф?! — Учитывая всё, что происходит в этой академии, я бы не исключал такую возможность. Бакуго застонал и стукнулся лбом о плечо Шото, всё ещё не отпуская его. — Аргх! Я тебя ненавижу. Нет чтоб просто «спасибо» сказать. И сопли тут развёл, вот же размазня! — Нет, — Шото улыбнулся и прижался губами к его виску. — Не ненавидишь. Ты сам признался мне. И я не размазня. — Да, признался, — буркнул Бакуго, не поднимая головы. — Но это не значит, что ты не бесишь, размазня. — Взаимно.— сказал Шото, смотря на него. Слезы высохли. А за тем и пришло понимание. — Любовь и.. Трепет. Слова вырвались сами. Бакуго поднял голову с плеча Шото, и его брови нахмурились. — Чё за бред ты всё время несешь? — — Я.. Смог найти описание.— сказал Шото, улыбаясь, уже не боясь показаться дураком, прижавшись своим лбом ко лбу Бакуго, — Не бери в голову. Иди ко мне. Бакуго лишь с ворчанием прижал его к себе сильнее, однако раздражение оттаяло, стоило ему увидеть улыбку Тодороки. Они стояли в тёмной комнате, обнявшись, и где-то глубоко внутри Шото Тодороки голос отца становился всё тише, пока не затих совсем. Остался только шум крови в ушах и Кацуки, которого так полюбил Тодороки.