Глава 2. Нечисть
17 июня 2026 г., 19:00
1880 год. Лондон, Великобритания.
Дом Фигов был наполнен запахом патоки, корицы и свежей выпечки.
За окнами уже сгущались сумерки. Последние лучи солнца цеплялись за крыши соседних домов и медленно растворялись в сизом вечернем воздухе. Где-то вдалеке грохотал экипаж, слышались голоса прохожих, а внутри дома царила та особая суета, которая появляется лишь тогда, когда ждёшь возвращения дорогого человека.
Мириам стояла на кухне, закатав рукава до локтей, и сосредоточенно раскатывала тесто. Сколько бы заботливая свекровь ни учила её всем премудростям выпечки, тесто упрямо продолжало жить собственной жизнью: то рвалось в руках, то липло к скалке.
Оставалось надеяться лишь на то, что пирог получится вкусным. Или хотя бы съедобным.
За годы брака Элеазар неоднократно намекал, что проще воспользоваться магией. На это Мириам неизменно отвечала, что самые вкусные пироги готовятся с любовью, а такую магию ещё никто не научился извлекать из волшебной палочки.
Она как раз защипывала края будущего пирога, когда в прихожей что-то с грохотом рухнуло на пол.
Мириам закатила глаза.
«Ну почему нельзя трансгрессировать под крыльцо и войти в дом как нормальный человек?»
Впрочем, раздражение тут же испарилось. На губах сама собой появилась улыбка.
Она поспешно отправила пирог в печь, отряхнула руки от муки и выглянула из кухни.
— Как дела в школе? — насмешливо спросила она, почувствовав лёгкий поцелуй на щеке.
Элеазар ничего не ответил.
Он молча снял перчатки, аккуратно положил их на столик возле двери и бросил дорожный плащ на спинку дивана.
Мириам нахмурилась.
Обычно после возвращения из Хогвартса он начинал жаловаться на директора Блэка ещё прежде, чем успевал снять ботинки.
— Джордж сказал мне, что ты проигнорировала наши с ним уговоры оставить идею отправиться в Черногорию, — наконец произнёс он.
Вот оно что. Мириам тяжело вздохнула.
После разговора в Министерстве Джордж уже успел прочитать ей целую лекцию. А Бэл отказался стать проводником, что фактически ставило крест на поездке. По крайней мере пока.
Решив не тревожить мужа заранее, в последнем письме она упомянула лишь знакомство с Ником и вскользь пошутила, что постарается найти ему занятие помимо работы в портальном управлении. Судя по всему, Джордж восполнил все пробелы ее письма самостоятельно.
— Это уже не имеет значения, — сказала она. — Нет смысла ехать туда одной. Мне нужен человек, который знает эти места, а Бэл отказался помочь мне в этом вопросе.
Элеазар внимательно посмотрел на неё.
— И ты, разумеется, решила, что это досадная, но временная помеха.
— Думаешь, у меня всё же получится его уговорить? Мне приятно, что ты так высоко оцениваешь мои способности к дипломатии.
Мириам лукаво улыбнулась, пытаясь развеселить мужа, но попытка провалилась. Лицо Элеазара осталось серьёзным.
— Я не шучу, Мириам. С самого выпуска из Хогвартса тебе не сидится дома. Может, пора остепениться?
Она посмотрела на него долгим непонимающим взглядом, будто он внезапно заговорил на гоббледуке.
— Нет, Элеазар, кажется, всё же шутишь.— В её голосе появились стальные нотки. — Ты ведь лучше других знаешь, как много для меня значит моя работа. Ты сам говорил, что ждёшь дня, когда увидишь моё имя в учебниках. Если я не закончу эту работу, от меня не останется ничего, кроме нескольких колдографий и надгробной плиты. И это ты тоже прекрасно знаешь.
Тишина повисла между ними тяжёлой занавесью. Элеазар отвёл взгляд первым. Словно почувствовав вес её слов, он медленно опустился в кресло возле камина.
— Мы могли бы взять ребёнка из сиротского приюта, — тихо сказал он. — Могли бы стать настоящей семьёй. Не обязательно ставить крест на нас как на родителях лишь потому, что...
Он осёкся. Мириам зажмурилась всего на секунду, но этого хватило.
— Пожалуйста, Элеазар, — сказала она гораздо тише. — Не хочу говорить об этом сейчас.
Она подошла ближе и осторожно коснулась его плеча.
— Я ждала тебя всю неделю и очень соскучилась.
Напряжение в комнате немного ослабло.
— К тому же, — добавила она, бросив быстрый взгляд на часы, — через полтора часа мы уже будем не одни.
Элеазар поднял голову.
— Джордж придёт?
— Нет. Бэл. Он согласился взглянуть на мои записи и проконсультировать по некоторым вопросам. Ты ведь не возражаешь?
— Что же... пока он на нашей с Джорджем стороне, пожалуй нет.
***
1880 год. Катунская нахия, Черногория.
Хлев дышал своим тёплым, густым дыханием. Влажная солома пружинила под ногами, от стойла тянуло лошадиным потом и тёплой шкурой, где-то в углу лениво жевал сено осел, а цепь у перекладины негромко звякала каждый раз, когда лошадь переступала с ноги на ногу. Животное фыркало, отмахивалось гривой от мух и с явным неудовольствием терпело всё то, что люди считали заботой.
Стефан, засучив рукава, держал лошадь за повод. Катерина, присев у передней ноги, выскребала из копыта приставшую грязь тонким крючком. Несколько прядей выбились у неё из косы, лёгкой тенью легли на щёку и поблёскивали в полутёмном хлеву почти синим отливом. Она щурилась от усилия, но движения у неё были точные и уверенные.
Она наклонила голову, заглядывая в копыто, и пробормотала:
— Ну тише, лошадка, тише. Ещё чуть-чуть, и пойдёшь как княгиня.
Стефан усмехнулся краешком губ.
— Княгиней ты её зря зовёшь. Она от этого только заважничает.
Катерина коротко улыбнулась, не поднимая головы.
— Ну пусть важничает. Она у нас и правда самая красивая в деревне.
"Как и ты, Като" — вдруг подумал Стефан, смотря на Катерину. Эта мысль, как всегда, отозвалась тупой болью под рёбрами. Насмешлива судьба. Война породила ребёнка, а Матушка Природа одарила его такой красотой, словно хотела загладить собственную вину.
Всё она дала Катерине: густые чёрные волосы, большие тёмные глаза, мягкое овальное лицо, светлую улыбку. Да вот только будущего не дала.
Он уже хотел что-то сказать, когда со стороны ворот донеслись шаги по камню. Стефан сразу выпрямился.
По тропе к двору поднимались двое. Впереди шёл сосед Петар с палкой в руке и сердитой морщиной между бровями. Рядом с ним, едва передвигая ноги, ковылял его сын Митар. Даже издали было видно, что мальчишку основательно отлупили: губа распухла, под глазом наливалась тёмная синева, рубаха на груди была серой от пыли и пятнистой от засохшей крови.
Стефан вышел им навстречу, остановившись у края двора.
— Что стряслось?
Петар остановился перед ним, тяжело перевёл дух.
— Стефане, не за добрым разговором пришёл, — ответил он, указав взглядом на сына, который не поднимая головы, смотрел себе под ноги, — Твой сын моего поколотил. К обеду вот таким пришел. Жена целый час ревела. Коли у твоего Радо кулаки зудят, так всыпь ему розог.
Стефан перевёл взгляд на Митара.
Тот упрямо смотрел вниз, будто всё происходящее было делом сугубо взрослых, к которому он не имел никакого отношения.
Стефан подошёл ближе, взял мальчишку за подбородок и чуть приподнял ему лицо. Осмотрев его, Стефан недовольно цокнул языком. Выглядел Митар и правда дурно, но раз сам поднялся сюда, значит ничего серьезного. Жить будет. И все же оставлять это безнаказанным было нельзя. Не дай бог, в следующий раз сын пустит в ход не только кулаки, но и магию. В его возрасте ее особенно тяжело сдерживать.
— Катерина, — позвал он. Из-за стога сена выглянула черноволосая девочка, и увидев Митара, ахнула от удивления, — Сходи к дому, позови брата сюда. Пусть немедленно придет.
— Да, тата, — пискнула Катерина и скрылась из виду.
Стефан тут же заметил, как Петар проводил её взглядом. Взгляд был короткий, но в нём хватило и брезгливости, и старого деревенского презрения, которое не нужно было объяснять словами. Стефан ощутил, как поднимается знакомая горячая волна злости, но тут же придавил её. Не сейчас. Не при мальчишке. Не при соседе, который и так уже пришёл к нему с обидой.
Он кивнул на лавку у стены.
— Сядьте. Радо придёт, спросим у него.
— А чего спрашивать? И так всё видно, — пробормотал Петар, но всё же сел, перед тем усадив сына рядом. Митар косился на отца, на землю, на свои колени и, видно было, мечтал поскорее покинуть дом Марковичей.
Из дома послышались быстрые шаги. Катерина уже возвращалась, а следом за ней, ещё не до конца понимая, что происходит, появился Радо с растрепанными волосами. Он остановился, прищурился, сразу увидел Митара и, похоже, всё понял без лишних объяснений. Его глаза сузились до маленьких щелочек, а кулаки сжались так, что костяшки побелели.
— Радо, говори. Ты Митара поколотил? — строго заговорил Стефан.
— Я, — твердо ответил мальчик, не сводя взгляда с Митара, — И еще раз поколочу, если будет говорить такие слова!
Петар всплеснул руками.
— Ну ты глянь на него. Ещё и храбрится!
— Тише, Петар, — Стефан хлопнул соседа по плечу, пытаясь успокоить, а потом снова повернулся к сыну. — Я тебе разве не говорил, чтобы ты не затевал драк? Ты почему меня ослушался? Что же тебе такого он сказал?
Радо бросил последний, полный обиды и злости взгляд на Митара и поднял глаза на отца.
— Он Милку нечистью поганой обзывал, а потом камнями в неё швырял. Вот и получил.
Во дворе всё как будто сразу сжалось и замолчало. Катерина, стоявшая у крыльца, резко дернулась и шмыгнула в дом.
Петар поднялся с лавки так резко, что палка глухо стукнулась о камень. Он дернул Митара за руку, что тот чуть не упал на землю. Не говоря ничего, Петар резким движением дал звонкий подзатыльник сыну, а тот весь съежился и жалобно заскулил. Увидав это, Радо улыбнулся, но встретившись с суровым взглядом Стефана, улыбка тут же пропала.
— А нам с матерью говорил, мол ни за что получил. Ах ты щенок брехливый! Ну дойдем до дома, получишь у меня.
— Не горячись, — сказал Стефан, смотря на Митара, у которого в уголках глаз уже блестели слезы, — Видишь же, получил он уже.
— Но, тата, — дрожащим голосом заговорил Митар, — Матушка же сама говорила за столом, что Милена Маркович дочь нечисти озерной. Это же правда!
Петар вспыхнул и снова занёс руку, но Стефан перехватил его запястье прежде, чем ладонь успела опуститься. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом Петар медленно выдохнул, и злость в его лице стала похожа скорее на стыд.
— Ради Бога, прости, Стефане. Я бы не пришёл сюда, если бы знал.
Стефан отпустил его руку.
— Оба они виноваты.
Он повернулся к мальчикам.
— Радо, Митар, помиритесь. И никаких драк больше.
Петар грозно взглянул на сына и тот, словно кто-то повесил ему на шею тяжелый камень, медленно подошел к Радо.
— Прости, что обозвал твою сестру, Радо. И ей передай. Я не буду больше ее обижать, обещаю.
Радо пару секунд смотрел на Митара, поджав губы, будто болезненно ломал в себе упрямство.
— Радо! — услышал он голос отца.
— И ты прости, что побил, Митар. Будем снова друзьями, — выдавил из себя мальчик.
Мальчишки сцепили ладони. Неохотно, криво, без особого мира в глазах, но всё же сцепили.
Пока они разговаривали друг с другом, Стефан наклонился к Петару и тихо заговорил:
— Жене своей скажи, чтобы не болтала такого при детях. Со своими бабами у прялки пусть что угодно говорит, но при детях не нужно. Им ещё вместе на войну идти. Стоять плечом к плечу. Может, даже друг друга из-под пуль вытаскивать. Не будем их сейчас ссорить. Вырастут — сами решат, как им жить. А сейчас они ещё малы, только и делают, что повторяют за нами.
— Правду говоришь, Стефане. Правду.
Стефан ещё раз посмотрел на мальчиков. Радо уже стоял чуть в стороне, сжав кулаки, но теперь это была не злость, а лишь ее тень. Митар всё ещё потирал губу и украдкой косился на него, будто проверяя, не передумал ли тот насчёт дружбы. Только дети умеют мириться. Через день они оба уже будут снова гонять соседских петухов как ни в чем ни бывало.
Он кивнул Петару.
— Идем в дом, ракией угощу.
Тот поднял палку с земли и жестом подозвал сына.
— Да мы пойдем уже. В прошлый раз после твоей ракии я домой пьяный пришел, меня моя хозяйка скалкой отлупила.
— Ну заходи как сможешь.
— Бывай здоров, Стефане.
— И ты не хворай, Петар.
Стефан проводил их взглядом до поворота, потом медленно повернулся к Радо. И в этот миг ему стало так горько, что он почти физически ощутил эту тяжесть под сердцем. Тринадцатилетнему мальчишке уже было предначертано всю жизнь жить под чужими взглядами, слышать за спиной шёпот о сестре и видеть, как люди невольно отшатываются от неё, будто от чего-то опасного. Однажды Стефана не станет, и всё, что он нёс на себе, всё, что выбрал однажды сам, ляжет на плечи сына.
Только вот Радо не виноват в том, что его отец взял в жены нечисть.
***
Мириам осторожно внесла в гостиную поднос с чайником и чашками. Ещё из коридора до неё донёсся голос Элеазара:
— Нет, вы только подумайте! Я до сих пор не верю, что Министерство действительно решило, что лучший кандидат на пост директора Хогвартса это Блэк. Иногда мне кажется, что они выбирали между ним и каким-нибудь пьяным троллем.
Из комнаты послышался смешок Ника.
— Ну, тролль хотя бы внушает страх.
— Именно! А Блэк умудряется внушать только головную боль.
Мириам остановилась на пороге и тяжело вздохнула. Снова Элеазар за своё. За те несколько минут, что она провела на кухне, её муж и мистер Бэл успели устроиться возле камина с двумя стаканами огневиски. Бутылка уже стояла на столике между креслами на четверть пустая.
Элеазар сидел, вытянув ноги к огню, и выглядел заметно счастливее, чем час назад. Ник же откинулся на спинку кресла с таким видом, будто и правда был рад послушать жалобы на директора Хогвартса.
— Вот значит как, — произнесла Мириам, ставя поднос на стол. — Стоит мне на минуту уйти за чаем, а ты, Элеазар, украл у меня мистера Бэла.
Оба мужчины повернулись к ней.
— Мы просто разговаривали, — невинно заметил Ник.
Она посмотрела на стакан в его руке.
— Очень плодотворная беседа, вижу.
— Исключительно в образовательных целях, — подтвердил Ник. — Я лишь хотел познакомиться с профессором своего сына поближе. Вдруг это поможет Генри получать оценки получше.
Элеазар расхохотался.
— Боюсь, тут даже огневиски бессильно.
— Значит, всё совсем плохо?
— Скажем так, — задумчиво произнёс Элеазар, — мальчик отличается исключительной одаренностью, но пока что это заметно лишь на поле для квиддича.
— Какая досада, — покачал головой Ник.
Мириам перевела взгляд с одного стакана на другой и поняла, что чайник она принесла совершенно напрасно.
Впрочем, удивляться было нечему. Стоило Элеазару найти благодарного слушателя, как разговор оказывался в опасности затянуться до глубокой ночи. А у неё самой уже несколько дней лежали на столе записи, испещрённые вопросительными знаками на полях. С последней встречи с Ником у нее накопилось приличное количество вопросов и упускать возможность их задать этим вечером она совершенно не собиралась.
Мириам опустилась в кресло и с притворной строгостью посмотрела на обоих мужчин.
— Что ж, раз чаепитие окончательно отменяется, предлагаю всё-таки заняться делом.
Элеазар страдальчески закатил глаза и повернулся к своему собеседнику.
— Что же это такое? Моя жена бессовестно пользуется вашей добротой. Уже два месяца бедный человек приходит к нам в гости после работы и вместо отдыха вынужден разбирать чьи-то научные заметки.
— Какое предательство! И в собственном доме. — Возмутилась Мириам.
— И потом, — продолжил Элеазар, — ничего страшного не случится, если один вечер мы проведём за приятной беседой. Без этой древней магии и ужасов про балканскую нечисть.
Мириам уже открыла рот для возражения, но Ник опередил её.
— Боюсь, профессор Фиг, на этот раз я на стороне вашей супруги. Я всё-таки обещал помочь. А если джентльмен дал слово, его следует держать.
— Рада слышать, мистер Бэл. Сейчас принесу свои заметки.
Через несколько минут она вернулась, прижимая к груди внушительную стопку тетрадей, исписанных мелким аккуратным почерком. Несколько листов торчали между страницами, на полях виднелись пометки, закладки и карандашные рисунки каких-то символов.
Элеазар, увидев размеры этой стопки, тихо присвистнул.
— Мерлин милосердный... Бэл, если сегодня не вернётесь домой, я лично напишу вашей супруге письмо с извинениями.
— Поздно, профессор, — усмехнулся Ник. — Теперь уже любопытно, что миссис Фиг успела накопать за эту неделю.
Мириам довольно улыбнулась, устроилась в кресле и раскрыла первую тетрадь.
— В прошлую нашу встречу вы упомянули, что родились у подножья горы Ловчен. Я постоянно натыкалась на это название, и кажется, для черногорцев это важное место. Это так?
Ник мягко улыбнулся, будто вдруг услышал имя старого друга.
— Так.
— Я собрала всё, что смогла найти об этой горе. И чем больше читала, тем сильнее удивлялась. Практически каждый источник повторяет одно и то же: для черногорцев Ловчен не просто гора. Ее называют священной.
— Священной... — повторил Ник, — Даже это слово слишком маленькое. Это сердце, душа и память. Она — это всё.
— Я так понимаю, маглы тоже ощущают некий... трепет вблизи нее, верно?
— Да. Не знаю ни одной семьи у нас, которая не потеряла бы кого-нибудь под его склонами. Когда черногорец смотрит на Ловчен, он вспоминает своих дедов. И своих сыновей.
— Возможно... — Мириам, прокрутила карандаш в руке и подняла глаза на Ника, — это древнее место силы. Нет, я пожалуй, уверена, что так и есть. Причем, настолько древнее, что даже маглы чувствуют это. Только не могут объяснить. Такое происходит постоянно, в самых разных уголках мира.
— Должно быть так и есть, — кивнул Ник.
— Но вы волшебник. Наверняка вам или кому-то из вашей семьи известно больше, чем маглам.
— Поймите меня правильно, миссис Фиг... Я вырос в этих местах, как и мой отец и дед. И дед моего деда. Никто из нас никогда даже не думал "изучать" это место, как это сделали бы, например, вы. Мы рождаемся там и с молоком матери впитываем знание, что Ловчен - это особое, сакральное место. Поэтому, если волшебники действительно ощущают что-то иначе, то вряд ли это все еще можно выразить научными терминами. К тому же, знаете как говорят? Если ты с рождения живёшь рядом с морем, ты перестаёшь замечать шум волн. Наверное, я уже не замечаю его. Для меня он такой же естественный, как ветер.
— Я понимаю, — кивнула Мириам и тут же карандаш в ее руке оставил очередную пометку на бумаге, — Но вы ведь согласны, что это место хранит древнюю магию?
— Пожалуй, — согласился Ник и сделал небольшой глоток огневиски, — Я бы даже не удивился, если бы узнал, что магия жила в этом месте задолго до того, как там появились первые люди.
Мириам оживилась.
— Именно это меня и заинтересовало. Если предположить, что древняя магия действительно оставляет след в местности, то вокруг таких мест неизбежно должны возникать легенды. Неважно, маглы их рассказывают или волшебники. Источник у них, скорее всего, один.
— Этих легенд на Балканах так много, что и жизни не хватит изучить их все. Ловчен не единственное место, которое собирает вокруг себя эти легенды. Есть еще леса, озера, старые деревни. Черногория буквально стоит из этих "местах силы". Просто Ловчен... мы слишком уважаем его и никогда не любопытствуем. Понимаете?
— Думаю, это неспроста.
— Правильно думаете, миссис Фиг.
— Это страх?
Ник ответил не сразу, словно ее слова заставили его задуматься.
— Возможно, — наконец ответил он, — Мы никогда не зовем это так, но, поверьте, никто не захотел бы потревожить те силы, что живут в этих местах.
Повисла тишина. Мириам почувствовала, как внутри что-то холодеет. Слова Бэла прозвучали не сильно устрашающе, но было в них что-то, что заставило ее сердце дрогнуть.
— Вот и ты не тревожь, Мириам, — неожиданно сказал Элеазар.
Мириам машинально провела пальцем по краю страницы.
Еще неделю назад Ловчен был для нее лишь названием в старой книге, одной из множества пометок на карте Европы. Теперь же ей вдруг стало удивительно тесно среди этих стен, словно все ее записи разом превратились в плохую замену чему-то настоящему.
Она неожиданно поймала себя на простой мысли. Все, что она знала о Балканах, пахло бумагой. А должно было пахнуть холодным камнем, дымом и мокрым ветром с гор.
***
К вечеру двор снова затих. Солнце уже перевалило за горный гребень, и длинные тени от старой груши легли через весь двор. Стефан сидел на низкой скамье под навесом и медленно точил косу. Оселок с ровным шорохом скользил по лезвию, и после каждого движения металл отзывался тонким звоном. Работа успокаивала его. Пока руки были заняты привычным делом, мысли тоже становились ровнее. Оселок делал своё дело не хуже молитвы.
За воротами было тихо, только куры раскудахтались, ожидая кормёшки. Из хлева доносилось фырканье лошади, где-то возле дома Радо перебирал камни для новой стены.
Стефан уже собирался перевернуть косу на другую сторону, когда услышал шаги. Поднимать головы не стал. И так понял, кто подошёл.
Лада остановилась рядом, сложив руки на груди. Некоторое время она молчала. Потом тихо сказала:
— Радо сказал, что вечером ты собираешься его выпороть.
Оселок не остановился.
— Собираюсь.
Лада тяжело вздохнула и крепче закуталась в платок, который висел у нее на плечах.
— За то, что сестру свою защитил? Это по-твоему справедливо?
— Не лезь, женщина, — ответил Стефан. В его голосе не было жестокости. Каждый раз, когда дело касалось сына он говорил одно и тоже: "не лезь". Лада прекрасно знала, что это значит. Её сын давно уже не её. Это сын Черногории, сын Ловчена, сын войны. Но разве материнское сердце от этого болит меньше?
— Скажи, Стефане, — ее голос стал жестче, — Если бы у тебя на глазах оскорбили твою дочь, а потом кидали бы в нее камни, как в какого-то дикого зверя, ты бы не выбил дух из этого мальчишки?
Он поднял на неё глаза, и в них она сразу же увидела ответ. Конечно, он бы не сдержался. И в глубине души Лада не сомневалась, что он благодарен Радо за то, что тот оказался рядом. За то, что мальчик поступил так, как поступил бы его отец.
Стефан медленно поднялся. В руке он всё ещё держал косу, и тусклое вечернее солнце скользнуло по отполированному лезвию. Он оказался выше Лады почти на голову.
— Я сказал: не лезь. Радо мужчина. И воспитывать его должен мужчина. А если ещё хоть раз услышу, что он матери пожаловался, выпорю и за это.
Лада невольно вздрогнула.
— Не жаловался он. Я сама спросила, и он ответил.
Стефан шумно выдохнул, словно пытаясь удержать раздражение.
— Хватит, Лада, — строго сказал он, но жена даже не дрогнула под тяжёлым напором его взгляда. — Я наказываю не за то, что сестру защитил, а за то, что драку начал. Нельзя этого. Как ты не поймёшь? Таков порядок здесь. Не спорь больше.
— Что же это за гнусный порядок, если из-за него мальчика наказывают за то, что он не стерпел бесчестья?
На мгновение во дворе стало совсем тихо. Только ветер лениво перебирал листья старой груши, да где-то за плетнём негромко заблеяла коза.
Стефан долго смотрел в её голубые, как водная гладь озера, глаза. Того самого озера, где они когда-то встретились. И когда эти глаза загорались злостью, весь остальной мир словно мерк. Даже его упрямство отступало. Ни с кем он не чувствовал свою слабость так болезненно, как рядом с Ладой. Сколько бы он ни бранился, сколько бы ни грозился её наказать, всё неизменно превращалось лишь в эхо, затухающее в её объятиях.
Он отвёл взгляд первым.
— Вспомни эти слова, когда сюда снова ворвутся турки и Петар вместе с Митаром будут проливать кровь, защищая наш дом. Когда в пылу битвы Митар закроет собой твоего сына от пули или потащит его, раненого, на своей спине. И Радо сделает то же самое для Митара. Для Петара. Для любого, кто живёт в этой долине. Потому что иначе мы не выживем. Только так мы всё ещё держимся.
Лада побледнела. В её глазах вспыхнул страх, и Стефан тут же пожалел о сказанном. Он слишком хорошо знал, чего она боится больше всего на свете. Но слова уже сорвались с языка, и вернуть их было невозможно. Может быть, хоть так она поймёт, за что именно Радо сегодня получит розог.
— Я не позволю этому случиться, — тихо сказала она, опуская глаза.
Стефан горько усмехнулся.
— Даже любовь матери не всесильна.
Он снова опустился на скамью. Оселок так и лежал рядом, а коса осталась в его руках, но продолжать работу он уже не мог. Где-то глубоко под рёбрами снова заныло то, что, казалось, давно должно было затянуться: боль по брату. Наверное, их мать говорила когда-то те же самые слова.
— Я и сам лежал бы сейчас под Вучьим Долом, если бы не те, кто вытащил меня оттуда. Потому что с самого детства мы держались друг за друга. И Радо будет так же.
Лада молча подошла и села рядом.
Некоторое время они сидели, не говоря ни слова. Потом Стефан медленно положил косу на землю и, будто сдаваясь самому себе, осторожно притянул жену к себе. Она не сопротивлялась.
Стефан почувствовал, как Лада вдруг словно обмякла в его руках. Из её плеч ушло напряжение, которым она держалась весь разговор. Некоторое время она молчала, прислушиваясь к его ровному дыханию.
Потом тихо спросила:
— А что же с Миленой? Она пол дня проплакала.
— Митар за свои слова получил сполна от Радо. Я сам видел. У него на лице будто осень расцвела.
Лада подняла голову и улыбнулась. Улыбка вышла неожиданной, почти хищной, и на мгновение Стефану даже стало не по себе. В ней не было ни жалости к побитому мальчишке, ни привычной женской мягкости. Только спокойное удовлетворение. Будто где-то глубоко внутри Лада уже давно вынесла свой приговор, а теперь лишь получила весть, что его привели в исполнение.
Он тут же вспомнил недавний разговор с Йованом и обеспокоенный взгляд старого священника.
— Йован о тебе снова спрашивал. Ждет тебя на службе.
— Пусть ждет, — холодно сказала она и снова опустила голову на грудь мужу, — До самой смерти не дождется.
— Лада, — Стефан ничуть не удивился ее ответу, — Йован не плохой человек, ты пойми. Он ведь считает, что помогает тебе и нашему дому. Думает, что спасает твою душу.
— Поздно он спохватился. Не мне он добра желает. Себе. Душу свою перед своим Богом облегчить хочет. Скоро самому перед Ним стоять, вот и решил старые грехи замолить. Не пойду я к нему, Стефане. Не пойду.
За крышами домов, над темнеющими склонами Ловчена, медленно ползла грозовая туча. Она спускалась с горы неторопливо, почти величественно, затягивая вершину тяжелой сизой пеленой. Последние лучи солнца ещё цеплялись за дальние скалы, но здесь, в долине, свет уже начинал меркнуть. Воздух стал плотнее. Ласточки, ещё недавно кружившие над двором, исчезли так внезапно, будто их сдуло ветром.
Где-то далеко, за гребнем, глухо прогремел гром. Стефан заметил, что Лада всё это время смотрела только на небо.
— Надо Милену покрестить. Пора уже. Давно пора.
— Нет.
Ответ прозвучал так тихо, что почти утонул в далёком раскате грома. Стефан тяжело провёл ладонью по лицу.
— Ты ведь понимаешь, почему люди судачат. Потому и Милену обижают. Йован тревожится. Соседи тревожатся. Все видят, что девочка растёт некрещёной.
Лада медленно покачала головой.
— Тогда скажи Йовану, что мы ездили в Цетинье и окрестили её там.
Стефан даже отшатнулся.
— Ты в своём уме? Йован крестил моего отца. Меня. Радо. Он всю нашу семью крестил. Как я ему это скажу?
Лада молчала. Потом тихо произнесла:
— Не отдам.
Стефан поднял голову.
— Что?
— Не отдам им Милену. — Теперь в её голосе не осталось ни капли сомнения. — Не отдам её их Богу. Пусть сами всю жизнь стирают колени о церковный камень, если так хотят. Я не стану. И дочь моя не станет.
Над Ловченом вспыхнула молния.
— Что же ты говоришь такое, Лада...
На одно короткое мгновение вся долина осветилась холодным белым светом. Каменные стены домов, старые кипарисы, горные склоны, лицо Лады... всё словно стало чужим.
Почти сразу небо расколол новый удар грома. Лада вдруг поднялась. Не выпуская его руки, она повела его через двор к самому краю каменной ограды.
Ветер наконец проснулся, принеся с собой запах мокрого камня. Он налетел резко, одним порывом, подхватил её длинные светлые волосы, сорвал с плеч платок и закружил его по двору. Лада даже не попыталась его поймать. Она подняла лицо к небу. Тяжёлые тучи уже закрыли почти весь закат.
Внутри них одна за другой вспыхивали молнии, словно сама гора дышала холодным огнём.
— Вот... — тихо сказала она, протянув руку к небу — Посмотри. Вот мой Бог.
Ещё одна молния прорезала тучу.
— Вот единственная сила, перед которой я склоню голову.
Ветер становился всё сильнее.
— Когда я умру... я стану этой грозой. Стану ветром. Стану дождём. Я не уйду. Не уйду в рай, который вас так манит. Я останусь здесь.
Её голос почти растворился в шуме ветра.
— И однажды встану рядом с ними.
Стефан почувствовал, как по спине пробежал холод.
— Нечистью станешь, Лада... — Он произнёс это не со злостью, а с болью. — Поэтому ты не хочешь крестить Милену? Чтобы, если она умрёт некрещёной...
Он не смог договорить. Лада медленно повернулась к нему. На её лице не было ни страха, ни сомнения.
— Я обещала тебе, что они не заберут её раньше срока.
Она посмотрела на вершину Ловчена, скрытую теперь за сплошной стеной грозовых облаков.
— Но когда её время придёт... мы останемся здесь. Такова наша судьба.
В тот же миг над горой ударила молния. Не где-то вдалеке, а совсем близко.
Так близко, что дрогнула земля под ногами.
