Карусель для двоих

Глава 15. Запись на плёнке

Такума не спал третью ночь. Не из-за кошмаров — кошмары ушли вместе со слезами, оставив после себя только тупую, выматывающую пустоту. Он просто лежал в темноте своей огромной комнаты, смотрел на мерцающие звёзды на потолке и слушал, как за стеной тихо дышит во сне Руи. И думал. О том, что сказала Мафую. О том, что не сказал Йошо. О том, что Макото написал «Живи» и снова исчез. Но сегодня утром он проснулся и почувствовал что-то странное. Не радость — радость ещё не вернулась. А что-то похожее на любопытство. На слабый, едва теплящийся интерес к тому, что происходит за пределами его головы. В школе пахло весной и окончанием. Последняя неделя перед выпуском из средней школы. Через семь дней они разбегутся кто куда — кто в академию, кто в колледж, кто в никуда. Коридоры гудели как улей перед роением. Учителя махнули на дисциплину рукой. Одноклассники обменивались контактами и обещаниями «обязательно встретиться». Такума вошёл в класс 2-А и привычно улыбнулся. Улыбка получилась почти настоящей. — Такума-кун! Ты пришёл! — Аой, одноклассник-бета с вечно взъерошенными волосами, подлетел к нему с сияющими глазами. — Ты не поверишь, что мы придумали! — Если это снова конкурс по поеданию пудингов на скорость, то я пас, — сказал Такума, ставя рюкзак на парту. — Нет! Лучше! Мы снимем фильм! Идея принадлежала Кенджи — однокласснику, которого все называли «главным оптимистом класса», потому что он умудрялся находить повод для радости даже во время контрольных по математике. Кенджи был невысоким, круглолицым, с вечно красными щеками и таким зарядом энергии, что иногда даже Такума чувствовал себя рядом с ним вялым. — У моего деда сохранились камеры! — объявил Кенджи, стоя на учительском столе (никто не сделал замечания). — Настоящие, из девяностых! VHS! Плёнка! Ретро! Мы снимем любительский фильм про наш класс, и никто в старшей школе не поверит, что это было на самом деле! — А камеры работают? — спросил кто-то из последнего ряда. — Одна — нет, вторая — да! Я проверил! Ну, почти проверил. Нужно найти розетку, где есть заземление. И антенну. И ещё у меня есть идея для сценария! Класс загудел. Кто-то предлагал снять ужастик, кто-то — комедию, кто-то — документалку о школьной жизни. Кенджи поднял руку, и шум стих — редкий талант, которым не обладал даже учительский состав. — Мы снимем фильм о нас. Каждый расскажет что-то о себе. Что он любит, чего боится, кем хочет стать. Как видеодневник. На плёнку. Честно. Без прикрас. — Это же скучно, — сказал кто-то. — Нет, — ответил Кенджи. — Это будет интересно через десять лет. Когда мы забудем, какими были. Такума смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как будто он нажал на кнопку, о существовании которой забыл. — Я участвую, — сказал он. Кенджи улыбнулся ему так широко, что его щёки стали похожи на два красных яблока. — Знал, что ты захочешь. Ты же актёр! — Я актёр, — подтвердил Такума. — И у меня есть кое-какие идеи по поводу света. Камеры принесли на следующий день. Кенджи явился в школу с огромным рюкзаком, из которого торчали провода, антенны и две коробки. Класс сгрудился вокруг, когда он начал распаковывать сокровища. Первая камера была монстром. Серый, потрёпанный, с облупившейся краской и объективом, который заедал при фокусировке. Кенджи подключил её к переносному телевизору (который тоже притащил), но экран остался серым. — Она мертва, — сказал он с печалью. — Полностью. Даже не пищит. — Вторую давай! — закричали из толпы. Вторая камера оказалась поменьше. Тоже серая, но с ярко-красной кнопкой записи, которая выглядела так, будто её нажимали всего пару раз. Кенджи подключил её к телевизору, и через секунду экран засветился голубоватым отблеском. Камера работала. — Она жужжит, — сказал Такума, прислушиваясь. — Как пчела. Или старый холодильник. — Это называется «характер», — обиделся Кенджи. — У современных камер нет характера. Такума взял камеру в руки. Она была тяжёлой — килограмма три, не меньше. Объектив смотрел на него как круглый глаз. Через видоискатель (маленький, мутноватый) он увидел класс. Другой класс. Эмульсионный, чуть размытый, с неоновыми бликами на лицах. — Красиво, — сказал он. — Точно! — Кенджи хлопнул в ладоши. — Теперь сценарий. Я подумал, что мы будем снимать в хронологическом порядке: утро, школа, уроки, перемена. А в конце каждый скажет что-то на камеру. Как послание будущему себе. — А можно я буду снимать? — спросил Такума. Кенджи моргнул. — Ты же актёр. Разве ты не хочешь быть в кадре? — Хочу. Но сначала я хочу посмотреть на всех через эту штуку, — он поднял камеру. — Хочу запомнить, как вы выглядите, когда никто не видит. В классе повисла тишина. А потом кто-то сказал: — Такума-кун, ты сегодня странный. — Я сегодня весёлый, — ответил Такума и улыбнулся так, как не улыбался уже две недели. — Давайте снимать. Они начали с утра. Импровизированная хронология, где «утром» был второй урок, потому что на первом учительница математики отказалась участвовать. Такума с камерой на плече ходил по классу как оператор-призрак. Через мутный видоискатель мир казался другим — чуть старым, чуть тёплым, чуть менее реальным. И от этого менее болезненным. — Аой, скажи что-нибудь будущему себе, — сказал Такума, наводя объектив на одноклассника. Аой смутился, покраснел и выдавил: — Не ешь столько сладкого. У тебя зубы выпадут. — Записал, — кивнул Такума. Потом он снимал, как девочки перешёптываются на задней парте, как Юки рисует мангу на полях тетради, как учитель истории (который согласился участвовать после трёх минут уговоров) рассказывает о периоде Эдо, размахивая указкой, будто мечом. Камера жужжала. Плёнка крутилась. Такума чувствовал, как напряжение в плечах постепенно отпускает. Не потому, что он забыл о Макото — нет. Просто камера давала ему новую точку обзора. Место за объективом было безопасным. Здесь он мог не улыбаться. Здесь он мог просто смотреть. — Такума-кун, ты снимаешь уже полтора часа, — сказал Кенджи, подходя к нему. — Давай я тебя сниму. — Не хочу. — А надо. По сценарию. Такума вздохнул и отдал камеру. Встал перед объективом и почувствовал себя голым. Без защиты. Без возможности спрятаться за жужжанием и видоискателем. — Скажи что-нибудь, — сказал Кенджи из-за камеры. — Привет, будущий я, — сказал Такума в объектив. — Надеюсь, у тебя всё хорошо. Надеюсь, ты всё ещё улыбаешься. Надеюсь, ты больше не плачешь по ночам. — Слишком лирично, — заметил Кенджи. — Это честно, — ответил Такума. Он шагнул в сторону, освобождая кадр. Сердце билось быстрее обычного, но не от паники. От чего-то другого. От жизни, которая возвращалась в него тонкой струйкой, как кровь в онемевшую руку. На большой перемене класс превратился в съёмочную площадку. Кенджи принёс из дома старые веера, гирлянды и три дурацких колпака, которые использовал для создания «атмосферы». Одноклассники переодевались прямо в классе — кто в косплей, кто просто в забавные футболки. Такума замер, когда увидел троих ребят из своего класса. — Это... это же «Моя геройская академия»? — спросил он, разглядывая костюмы. — Ага! — Сакура, которая играла Урараку, крутанулась на месте. — Мы решили, что раз фильм про нас, то и косплей должен быть про то, что мы любим. А я люблю аниме! Рядом стоял Кайто в костюме Бакуго — с напудренными волосами и написанной на лице хмурой гримасой. Он молча показал Такуме средний палец (метод Бакуго) и тут же улыбнулся. — А ты кого будешь? — спросил он. — Я буду собой, — сказал Такума. — Сегодня собой быть легче, чем кем-то другим. Камера снова жужжала, записывая, как одноклассники в костюмах Демона-слизня и Токийского гуля спорят о том, кто круче — Наруто или Саске. Как девочки в платьях принцесс из «Ходячего замка» поправляют друг другу причёски. Как Кенджи, одетый в пижаму с пандами (потому что «косплей — это дорого, а пижама есть у всех»), пытается настроить свет, используя налобный фонарик и зеркальце из женской сумочки. Такума смеялся. Настоящим, невымученным смехом, который вырывался из груди сам собой, без команды. — Ты сегодня другой, — сказала ему одноклассница Мию, когда он снимал, как она ест бенто палочками (Такума подумал о Макото и сразу отогнал мысль). — Какой? — спросил он. — Живой, — сказала Мию. — Как раньше. Такума кивнул. Ему стало легче. Не от ответов, которых у него не было. А от шума, от света, от плёнки, которая крутилась внутри камеры, запечатлевая момент, который больше никогда не повторится. — Кенджи, — позвал он. — Давай сниму, как ты стоишь на фоне доски. Как режиссёр. — Я не режиссёр, — сказал Кенджи, вставая к доске. — Ты тот, кто всё это затеял. Значит, режиссёр. Такума навёл камеру. Объектив чуть расфокусировался, и Кенджи стал похож на героя старого фильма — чуть размытого, чуть нереального, но очень настоящего внутри. — Что ты скажешь будущему себе? — спросил Такума. Кенджи подумал. Потом улыбнулся — своей широкой, круглолицей улыбкой — и сказал: — Не бойся быть смешным. Это единственное, что остаётся, когда всё остальное заканчивается. Такума опустил камеру. — Это круто, — сказал он. — Я знаю, — ответил Кенджи. В конце дня, когда камера перестала жужжать (села батарея), а класс постепенно опустел, Такума остался сидеть на подоконнике, держа на коленях серый ретро-монстр. Кенджи сидел рядом, болтая ногами. — Ты сегодня выглядел счастливым, — сказал он. — Я был почти счастливым, — поправил Такума. — Этого достаточно. — Что случилось? Ты был сам не свой последние недели. Мы все заметили, просто не спрашивали. Такума посмотрел на камеру. В её тёмном объективе отражалось его лицо — уставшее, но не сломленное. — Я влюбился, — сказал он. — В неправильного человека. — Неправильных людей не бывает, — сказал Кенджи. — Бывают неправильные времена. Такума хотел возразить, но не стал. Может быть, Кенджи был прав. Может быть, времена были неправильными. Может быть, они станут правильными. Или нет. Но сейчас, с камерой на коленях, в пустом классе, где пахло мелом и окончанием, ему было почти хорошо. — Кенджи, — сказал он. — Мм? — Спасибо, что принёс камеру. — Спасибо деду. Он умер в прошлом году, но камеры оставил. Думаю, он был бы рад, что они снова записывают счастливые моменты. Такума сжал камеру крепче. Старый пластик был тёплым от работы. Как будто внутри действительно жило что-то — память, время, любовь. — Завтра доснимем? — спросил он. — Обязательно, — ответил Кенджи. — Плёнки ещё на час. По дороге домой Такума нёс в рюкзаке кассету с записью. Тяжёлую, пластиковую, почти забытую. Он не знал, посмотрит ли он её когда-нибудь. Но знал, что этот день останется с ним — не только на плёнке, но и в том, как легко стало дышать к вечеру. Он зашёл в свою огромную комнату, поставил кассету на стол и сел на кровать. Звёзды на потолке всё ещё мерцали. Но теперь они не казались такими одинокими. Такума лёг на спину, раскинул руки и улыбнулся. Не потому, что всё наладилось. А потому, что он позволил себе просто быть — без драмы, без ожидания, без Макото. Завтра будет ещё один день съёмок. И ещё одна кассета. А потом — выпускной. А потом — новая жизнь. Он не знал, что в ней будет. Но впервые за долгое время ему было интересно. Конец пятнадцатой главы.