Карусель для двоих

Глава 14. Стекло и розовые осколки

Гримёрка накрылась тишиной ровно за три секунды до того, как Такума взорвался. Мафую сидела на стуле перед зеркалом, снимая со щёк остатки сценического грима. Ватные диски, тонер, обычный вечерний ритуал после спектакля. Такума вошёл следом за ней — тихо, не как обычно. Обычно он влетал, как ураган, с криками «Мафую-тян! Ты видела, как я сегодня прошёл в третьем акте? Я гений, говорил тебе!». Сегодня он вошёл тихо, закрыл дверь и встал у стены. Мафую заметила это краем глаза, но не придала значения. Все устают. У Такумы была сложная роль сегодня — эмоциональная, с долгим монологом о любви и потере. Она видела, как он выкладывался на сцене. Каждая фраза, каждый жест были прожитыми, настоящими. Она уже хотела сказать что-то вроде «отличная работа сегодня», когда услышала странный звук. Выдох. Не обычный, не уставший. С надрывом. С хрипом. Мафую повернулась. Такума стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел в одну точку на полу. Его лицо было белым. Не бледным — белым, как бумага. Розовые глаза расширились так, что радужка казалась тонкой ниточкой вокруг зрачка. Он дышал. Слишком часто. Слишком поверхностно. — Такума-кун? — Мафую медленно встала. — Ты в порядке? Он не ответил. Его губы дрожали. Пальцы на руках сжались в кулаки, разжались, снова сжались. Он дышал так, будто воздуха вокруг стало в десять раз меньше. — Дыши, — сказала Мафую, делая шаг к нему. — Медленно. Со мной. Вдох... — Не надо, — выдохнул Такума. Голос был чужим — высоким, ломким, с нотками паники, которых она никогда у него не слышала. — Не надо меня успокаивать. Не надо. Не надо. Не надо. Он повторял это как мантру, как заезженную пластинку, и каждое «не надо» становилось громче. Мафую остановилась. Она видела панические атаки раньше — у младших актёров перед премьерой, у Руи один раз после ссоры с родителями. Но Такума... Такума был тем, кто успокаивал других. Такума был солнцем. Солнце не паникует. Солнце всегда светит. Сегодня солнце гасло у неё на глазах. — Всё лживое, — сказал Такума, и его голос сорвался на крик. — Всё! Каждый день, каждое слово, каждая улыбка! Я улыбаюсь, а внутри — нихуя! Я смеюсь, а хочется выть! И все думают, что у меня всё хорошо, потому что у меня есть деньги, потому что я омега из богатой семьи, потому что я должен быть счастливым по умолчанию! Он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Шаткий, неуверенный, как у пьяного. — Я не просил! — закричал он. — Я не просил рождаться в этом доме, с этими родителями, с этим блядским статусом! Я не просил быть омегой! Я не просил, чтобы на меня смотрели и видели не меня, а кошелёк, фамилию, чью-то удобную игрушку! Он схватил со стола первый попавшийся предмет — баночку с тонером — и швырнул в стену. Стекло разбилось, жидкость потекла по обоям, но Такума не остановился. Следующим полетел пульверизатор с термальной водой. Потом — подставка для кистей. Потом — маленькое зеркальце в пластиковой оправе, которое разлетелось на осколки. — Ты что творишь? — Мафую не повысила голос. Она стояла в стороне, не приближаясь, но и не убегая. — Не подходи! — Такума выставил руку вперёд, будто отгораживаясь от неё. — Ты тоже лживая! Все вы лживые! Вы смотрите на меня и видите того, кем я не являюсь! Я не весёлый! Я не позитивный! Я просто... я просто устал... Голос сорвался. Он всхлипнул — один раз, коротко, но тут же зажал рот рукой, будто запрещая себе это. Его тело трясло. Крупная дрожь прошла от плеч до кончиков пальцев. Он снова дышал слишком часто, слишком шумно, и его глаза — эти огромные розовые глаза, которые всегда смотрели на мир с любопытством — теперь были полны ужаса. — Я не могу дышать, — прошептал Такума. — Воздуха нет. Почему нет воздуха? Он схватился за горло, будто кто-то сжимал его невидимой рукой. Его сердце, наверное, колотилось как бешеное — Мафую видела, как пульсирует венка на его шее. — Это паническая атака, — сказала она спокойно. — Ты не задыхаешься. Твоё тело обманывает тебя. Сядь на пол. — Я не могу! — Сядь. Сейчас. На пол. Голос Мафую был твёрдым, как сталь. Не тем тихим шёпотом, которым она говорила с незнакомцами, а командным тоном лидера труппы. Тем тоном, который заставлял даже Йошо замолкать. Такума сел. Не по своей воле — ноги подкосились, и он просто рухнул на пол среди осколков разбитого зеркала. Его руки дрожали так сильно, что он не мог их унять. — Смотри на меня, — сказала Мафую, опускаясь на корточки перед ним. — Не на пол, не на стены. На меня. Такума поднял на неё глаза. Распахнутые, полные слёз, которые ещё не упали, но уже готовы были хлынуть. — Дыши со мной. Вдох — раз, два, три, четыре. Задержи — раз, два. Выдох — раз, два, три, четыре. Она дышала медленно, демонстративно, и Такума попытался повторить. Получалось плохо — вдохи были рваными, выдохи — слишком быстрыми. Но он пытался. Он цеплялся за её голос, как за спасательный круг. — Вдох. Задержка. Выдох. Медленнее. Ты справляешься. — Я не... — прохрипел Такума. — Справляешься. Продолжай. Через минуту дыхание выровнялось. Не до конца — всё ещё часто, всё ещё поверхностно. Но уже не так, как в начале. Дрожь в руках утихла до мелкого тремора. Слёзы всё-таки потекли — тихо, без всхлипов, просто потекли по щекам, и Такума не вытирал их. Мафую села на пол напротив него, прямо на осколки. Неудобно. Но сейчас было не до неудобств. — Рассказывай, — сказала она. Такума молчал минуту. Две. Его губы шевелились, будто он пробовал слова на вкус и находил их горькими. — Я влюбился в первый раз, — сказал он наконец. — Впервые в жизни. По-настоящему. Не так, чтобы «ой, мальчик красивый, надо сфоткать». А так, чтобы сердце выпрыгивало, когда он смотрит. Чтобы всё внутри переворачивалось, когда он просто стоит рядом. — Это про Мимиро-куна, — тихо сказала Мафую. Не вопрос. Утверждение. Такума кивнул. Слёзы текли быстрее. — И это было обманом, — выдохнул он. — Он заблокировал меня. Неделю назад. Я написал ему «доброе утро», и сообщение не доставилось. Я подумал, что ошибся. Проверил. Ещё раз. Десять раз. Он заблокировал меня. Просто... взял и вырезал из своей жизни. Как будто меня никогда не было. Голос снова начал подниматься. Мафую положила руку ему на плечо — твёрдо, уверенно. — Дыши, — напомнила она. Такума вдохнул. Задержал. Выдохнул. Продолжил тише: — Он не сказал ни слова. Ни «мне не нравится», ни «давай останемся друзьями», ни «отвали нахуй». Просто — заблокировал. И я сижу и думаю: что я сделал не так? Чем я его обидел? Может, я слишком много говорил? Может, я лез не в своё дело? Может, я ему противен? Может, он с самого начала надо мной смеялся? — Он не смеялся, — сказала Мафую. — Откуда ты знаешь? — Такума посмотрел на неё с такой болью, что у Мафую сжалось сердце. — Ты не была у него в голове. Ты не знаешь, что он думал. Может, я для него был просто... проектом. «Пожалеть бедного омегу». А когда надоело — выбросил. — Такума-кун... — Я не понимаю, — он обхватил голову руками и сжал волосы так, что побелели костяшки. — Я не понимаю, что со мной не так. Почему меня нельзя любить? Почему все, к кому я тянусь, в итоге уходят? Почему я недостаточно хорош? Я пытаюсь. Я правда пытаюсь быть лучше. Улыбаюсь, шучу, помогаю всем. Но этого никогда не достаточно. Никогда. Мафую молчала. Внутри неё всё кипело. Тихо. Беззвучно. Как лава под коркой остывшей земли. Такума — её друг, её актёр, её маленькое солнце — сидел на полу в луже из тонера и осколков, плакал и говорил, что его нельзя любить. Потому что какой-то альфа, который не справился с собственной головой, заблокировал его без объяснений. Она могла бы сказать: «Он психически нездоров». Могла бы сказать: «Это не твоя вина». Могла бы сказать: «Он просто дурак, который не умеет говорить о чувствах». Но вместо этого она сказала: — Ты ни в чём не виноват. — Тогда почему ему было так легко меня выбросить? — прошептал Такума. Мафую не ответила. Потому что не знала ответа. Она сидела рядом с ним, пока он не перестал плакать. Слёзы высохли сами, оставив на щеках мокрые дорожки. Дыхание восстановилось — глубокое, ровное. Дрожь прошла. Только пустота осталась в розовых глазах. — Страшно было, — сказал Такума тихо. — Я думал, что умираю. — Так всегда при панических атаках, — сказала Мафую. — Ощущение, что сейчас конец. Но он не наступает. Ты дышишь дальше. — Откуда ты знаешь? — Читала. Такума слабо усмехнулся. Первая усмешка за вечер. — Ты всегда такая спокойная, Мафую-тян. У тебя хоть что-то может вызвать сильные эмоции? Мафую посмотрела на него. Её ванильные волосы растрепались, оранжевые глаза блестели в полумраке разгромленной гримёрки. — Ты только что сказал, что впервые влюбился. И что это был обман, — сказала она ровным голосом. — У меня от этого чуть волосы не поседели. Такума моргнул. Потом моргнул снова. Потом на его лице появилось выражение, которое Мафую не могла описать — смесь удивления, неверия и, кажется, надежды. — Ты... ты сейчас пошутила? — Я не умею шутить, — сказала Мафую серьёзно. — Я констатировала факт. Такума смотрел на неё. Потом вдруг выдохнул — не панический выдох, а обычный, человеческий, чуть с хрипотцой. — Мафую-тян, ты единственный человек, который может сказать что-то настолько странное, что я забываю о своей трагедии. — Значит, я полезна, — она встала, отряхнула колени от осколков. — Надо убрать здесь. Ты разбил моё любимое зеркало. — Я... — Такума посмотрел на разгром вокруг. — Боже, прости. Я... — Извинишься уборкой. Вставай, принцесса. Такума встал. Ноги дрожали, но держали. Он посмотрел на Мафую — маленькую, хрупкую на вид, но внутри — железную. Она уже взяла веник и совок из угла и начала подметать осколки, не дожидаясь, пока он придёт в себя. — Спасибо, — сказал Такума. — Не за что. — Нет, правда. Если бы не ты... я не знаю, что бы я сделал. Мафую остановилась, оперлась на веник и посмотрела на него. — Ты бы справился. Ты сильнее, чем думаешь. Но иногда сильным тоже нужен кто-то рядом. Ничего постыдного в этом нет. Такума кивнул. Слёзы больше не шли. Было пусто, больно, унизительно — но было и что-то ещё. Что-то тёплое, что держало на поверхности. Он взял тряпку и начал вытирать тонер со стены. — Ты не расскажешь никому? — спросил он, не глядя на неё. — О том, что ты разбил моё зеркало? Расскажу. Ты мне должен. Такума фыркнул. Почти засмеялся. — Обо всём остальном — нет, — добавила Мафую. — Это не моя история. Они убирали молча. Собрали осколки, вытерли лужи, выкинули сломанные вещи. Гримёрка постепенно возвращалась к своему обычному состоянию — творческий беспорядок вместо хаоса разрушения. Когда они закончили, Такума сел на диванчик у стены, поджал ноги и обхватил колени руками. — Мафую-тян, — сказал он. — Мм? — Ты веришь, что он вернётся? Мафую знала, о ком он. Не могла не знать. — Не знаю, — честно ответила она. — Он выглядит как человек, который сам не знает, чего хочет. Но если он вернётся — он будет должен тебе большое объяснение. — А если не вернётся? — Тогда он потеряет больше, чем ты. Такума уткнулся лицом в колени. — Я так устал, — прошептал он. — Ждать. Надеяться. Снова разбиваться. — Тогда не жди, — сказала Мафую. — Живи. А он... догонит, если захочет. Такума поднял голову. В его глазах всё ещё стояла боль, но в глубине — на самом дне — зажёгся маленький огонёк. — Ты мудрая, Мафую-тян. — Нет, — она покачала головой. — Просто старая. Они просидели так до полуночи. Молча. Рядом. Мафую не пыталась его развеселить — она знала, что иногда лучшая поддержка — это просто присутствие. Не слова. Не советы. Просто человек рядом, который не уходит. Когда Такума наконец засобирался домой, Мафую остановила его в дверях. — Такума-кун. — Мм? — Ты сказал, что никогда раньше не влюблялся. Это правда? Такума кивнул. — И ты думаешь, что это был обман. Он снова кивнул. Медленнее. Мафую посмотрела на него долгим взглядом. — Я не умею говорить красиво. Но я скажу так: если бы он тебя обманывал, он не выглядел бы как человек, которого переехало поездом. Он выглядит именно так, с тех пор как вы встретились. Просто... он не умеет показывать это так, как ты. Такума замер. — Ты поэтому разрешила ему остаться? В труппе? — спросил он. — Зная, что у него проблемы? — Я разрешила ему остаться, потому что он нужен тебе, — сказала Мафую. — А ты нужен мне. Всё просто. Она закрыла за ним дверь и осталась одна в пустой гримёрке. Села на стул перед зеркалом — тем, что уцелело, — и посмотрела на своё отражение. — Чуть не поседела, — повторила она вслух. Потом улыбнулась — едва заметно, краешком губ — и начала смывать остатки грима. Завтра будет новый день. И, возможно, что-то начнёт налаживаться. А может, и нет. Но она будет рядом. Потому что это её работа. Потому что это её друзья. Потому что кто-то же должен держать всё это на плаву, пока другие тонут. Мафую выключила свет и вышла. Конец четырнадцатой главы.