Project Lazarus

1

Доктор Зандик работает вторые сутки почти без сна. Его задача наблюдать за клетками и он исполняет её, пусть глазам так и хочется сомкнуться. Любые изменения он подробно обрисовывает в журнале (и усердно выводит часть с лейкоцитами, подчёркивает тремя полосами, чтобы вернуться к этой строчке позже). Холодильные камеры, напичканные образцами маленькой жизни, сонно гудят. Младшие сотрудники сегодня как белки в колесе, и от каждого по вопросу: — Вам нужно ещё несколько грамм реагента? — Требуется ли увлажнение среды для грибковых образцов? — Не принести Вам воды? Последнее заставляет Зандика поморщиться, потому что проведя долгий час за работой, он перестал ощущать потребности организма. От чужого присутствия, пусть и вспомогательного, доктор становится угрюм и склонен к раздражительности. Но он понимает: проект стал чересчур большим для одного учёного и ключом для совершенствования станет только разная мыслительная позиция. В крови Феофана, которую доктор прежде брал на анализы, обнаруживается потрясающее открытие — клетки перестают подчиняться обычному циклу износа. Не то, чтобы «омолаживаются», но ведут себя иначе. Лейкоциты действуют агрессивнее и окончательная скорость восстановления тканей выше. Повреждённые клеточные структуры не распадаются так быстро, как должны у среднестатистического человека. Глаза доктора возбуждённо горели, пока он делился прорывом с лаборантом. — И что же, доктор, получается? Мы сможем омолаживать всех людей при помощи радиации? — спросил тот, высокий и худой, с редеющими бесцветными волосами. Его звали Сид, подсказывал именной бейджик. В общем-то, ничего другого о нём доктор не помнил. За года практики Зандик увидел сотни таких Сидов — рядовых помощников сложной структуры. Доктору казалось, что таких штампуют на одном заводе. — Не будьте так догматичны, Сид. Не каждый организм сможет к ней приспособиться. — Вы хотите сказать, что произведён отбор людей за заданными параметрами? Могу ли я поинтересоваться, какими? — Исключено. Ещё не существует критерия, показывающего стойкость к излучению. Понимаете, клетка в любом случае реагирует на удар разрушением, — пояснил доктор. Он наконец-то отвлёкся от микроскопа и взглянул на Сида. Сид помялся — ему не нравилось думать о смерти. Таким он выглядел: наивным, загнанным, слегка нелепым. Даже аляповатым на фоне строгих стен лаборатории. В науке смерть — это очередной этап жизни, пусть и заключительный. Не исследуя его, учёные бы потеряли уйму ценных сведений. — Вы заявляете, что эксперимент мог пройти неутешительно? Доктор осторожно взвешивал ряд идей и сказал: — В настоящую минуту это и происходит. Взгляните на письма, — Зандик передал письма от некоторых «пациентов». Сид вскрыл парочку и при прочтении его брови полезли на лоб. — Некоторые организмы не могут ответить стойкостью к такому стрессу. Я занимаюсь этим вопросом. — Это… Это не смертельно?! — Жизнь смертельна. А мне пора работать, — сказал он и продолжил наблюдение за микроскопом. Сид в ужасе положил бумаги на стол и ушёл восвояси. Содержание конвертов было следующим: один пациент жалуется, что перестал спать больше трех часов; другой говорит, что у него присуще постоянное ощущение жара под кожей; третий отмечает, что начал помнить вещи двадцатилетней давности во всех подробностях; кто-то становится раздражительным, а кто-то страдает от кровотечений из носа, глаз, рта и даже ушей. Некоторое время после Зандик записал всё с присущей ему внимательностью в журнал. Его посетила мысль: препарат влияет не только на регенерацию, а вмешивается в работу всей нервной системы. Что значит, сфера влияния инъекции бессмертия связывает в одно целое чувствительность, двигательную активность и работу других регуляторных систем (эндокринной и иммунной). Что, в свою очередь, обязывает доктора проводить необходимые исследования в изучении реакций на раздражители.

2

День стоял не жаркий. Кабинет директора имеет собственную кофеварку (в небольшом смежном помещении), и стоит только позвать секретаря — вожделенный напиток окажется в руке. Терпкий кофе ополоснул горло, но, думает Маккенна, не помешало бы сполоснуть голову. Дела идут плохо. — Дела идут плохо? — словно озвучила мысли секретарь. Её беспокойство — привычное дело. Маккенна неоднозначно покачал головой и женщина, уважительно поклонившись, вышла в коридор. В кабинете остался он и ещё не потухшая сигара. По прошествии некоторого времени зазвонил телефон, директор ответил на вызов: — Директор Маккенна, собрание совета и полковников назначено на 13.00. Вас ожидают в конференц-зале. За вами придёт Митчелл. Директор поддакнул в трубку и сбросил вызов. В последнее время Маккенна питает слабость к восполнению воспоминаний. Следы влияния алкоголя. Он прошёлся к шкафу, рассмотрел фотографии и тяжело опёрся ладонью о дерево шкафа. Взгляд остановился на одной из рамок: на снимке Сергей Вексель стоял в тёмном пальто у одного из европейских вокзалов, молодой ещё, с горящими глазами. Человек, способный держать в голове три легенды сразу и ни разу не перепутать имена. — Чёрт бы тебя побрал, Сергей… — тихо произнёс он. Он отвернулся, прошёлся по кабинету и снова вернулся обратно. На повестке дня стоит вопрос жизни тысяч агентов, за которых отвечает разведка. Последние неутешительные сведения об их исчезновении и раскрытии прибыли неделю тому. Агенты под прикрытием работали в Берлине, Праге, Вене и Стамбуле. Курьеры, аналитики, связные… Советская контрразведка словно проснулась после долгой спячки — союзные тайники вскрывались один за другим. Микроплёнки исчезали раньше, чем их успевали забрать американские агенты. Несколько из вышеупомянутых не вышли на связь после стандартных точек контакта — обычных городских скамеек, газетных киосков и кладбищенских оград. Маккенна видел фотографии с наблюдений. Один человек наклоняется завязать шнурок у стены, второй через три часа достаёт из трещины кирпича контейнер с плёнкой. Третий уже сидит в советском подвале с выбитыми зубами и рассказывает всё, что знает. Однако США не жевали это молча. За последние месяцы ФБР и ЦРУ подняли несколько советских сетей внутри страны. Депортации шли тихо, без газетных заголовков. Некоторых агентов обменивали, а некоторых ломали допросами неделями. Нескольких хоронили под чужими именами. В таких играх никто не оставался чистым, и Маккенна давно перестал делать вид, будто их сторона лучше. Но Сергея ему было жаль до сих пор. — Ты ведь понимал, чем это закончится, — проговорил он, глядя на фотографию. — Ты всегда был слишком упрямым для осторожной работы. Он устало усмехнулся краем рта. — Господи, как же ты любил эту свою страну… Даже когда она жрала тебя заживо. Маккенна сел за стол, снял очки и потер переносицу. Возраст давил на него и на организацию всё сильнее. Мир менялся быстрее, чем он успевал перестраивать систему штаба. Молодые сотрудники были резче и холоднее — они работали с цифрами и вероятностями. А старики вроде него ещё помнили имена ушедших. Феофан Вексель напоминал Сергея с каждым годом всё сильнее. Как ему это удавалось? Тем же способом держать спину, тем же спокойным внешним видом сопровождать стрессовые операции. Маккенна видел, как остальные сотрудники смотрят на Векселя-младшего: кто с восхищением, кто с завистью, а кто с подозрением. — Я не сумел вытащить тебя, Сергей. — Голос его стал тише. — Но твоего мальчишку не отдам. Пока он работает на меня — никто его не тронет. Торжественность момента испарилась со стуком в дверь. Это пришёл Митчелл — молодой помощник в сером костюме, с папкой под мышкой. Неприметный и так мечтающий поспать — это рассказывают его тёмные глаза на сосредоточенном лице. — Сэр, вас уже ждут в конференц-зале. Маккенна поставил фотографию обратно и запил это дело виски. В стакане звякнул лёд. Лицо снова стало жёстким, собранным, официальным. — Конечно, ждут, — ответил он и удовлетворительно хмыкнул. Он расправил плечи и возглавил шествие вниз по лестнице.

3

Зандик хохотнул и этот звук разрезал тишину в лаборатории. — Что вас смешит, доктор? — обеспокоился лаборант. — Кажется, мы деградируем. Лаборант напрягся, не перехватив суть шутки. Он никогда не понимал, шутит ли доктор или использует сарказм. Проект «JANUS» изначально не имел отношения к бессмертию в его прямом понимании. Зандик рассматривал его как промежуточную ступень — исследование самой природы клеточной адаптации. Его интересовало не продление жизни, а поведение организма в момент угрозы уничтожения. Он считал, что старение не является естественным состоянием клетки. Напротив — это механизм стабилизации, форма капитуляции ткани перед временем. Клетка стареет не потому, что «должна», а потому, что однажды перестаёт бороться за сохранение собственной структуры. После Хиросимы и Нагасаки в научной среде начали появляться подробные отчёты о микроорганизмах, выживших в заражённых зонах. Некоторые грибковые культуры демонстрировали аномальную устойчивость к радиации. Более того — отдельные образцы не деградировали, а начинали развиваться быстрее. Колонии становились агрессивнее, плотнее, активнее поглощали питательную среду. Собственно тогда Зандик впервые всерьёз заинтересовался мутацией как адаптационным механизмом. — Мутация, — медленно повторил он однажды, просматривая снимки под микроскопом. — Какое на редкость величавое слово. Процессия ошибочно интерпретирована как уродство, однако в качестве феномена является попыткой организма избежать смерти. Вот его фундаментальная идея. Работа над «JANUS» строилась поэтапно. В журнале план работы выглядел сухо и обрисован был почти схематично, но за каждой строкой скрывались месяцы наблюдений. Начинали учёт грибковые культуры под воздействием кобальта-60. Гамма-излучение разрушало ДНК через радиолиз воды внутри клеток. Большинство спор погибало, но выжившие меняли структуру генома. Некоторые колонии начинали расти быстрее прежнего, другие приобретали необычную устойчивость к внешней среде. Следующим этапом стали растительные ткани. Здесь результаты оказались сложнее. Низкие дозы радиации стимулировали деление клеток и ускоряли рост. Средние вызывали деформации: менялась форма листьев, структура стебля, окраска тканей. Высокие дозы уничтожали точки роста полностью. Зандик делал пометки, вновь и вновь возвращаясь к одной и той же мысли, что клетка под угрозой разрушения пытается вернуться к более раннему состоянию. После растений начались эксперименты с животными тканями. Проект постепенно смещался к регенерации. Обычное ионизирующее излучение разрушало стволовые клетки, главным образом функционирующие для регенеративной функции. Поэтому Зандик искал обходной путь. Он предположил, что радиацию можно вводить не напрямую, а через изменённые грибковые и растительные соединения — своеобразные биологические посредники, способные запускать стрессовую реакцию организма без мгновенного разрушения тканей. Тогда в отчётах впервые появились упоминания костного мозга, кроветворения и пересадки облучённой грибницы. Большинство результатов заканчивалось некрозом тканей или внутренними кровоизлияниями. Некоторые объекты погибали спустя несколько дней. Другие — демонстрировали такой быстрый рост клеток, что он напоминал ранние формы опухолевых процессов. Однако были и исключения. Редкие, нестабильные, почти случайные. Зандик цеплялся именно за них. К осени исследования вошли в новую фазу. Утром лаборанты приносили контейнеры со свинцовыми вставками. Внутри лежали ампулы с изотопами: кобальт-60, цезий-137, образцы урана низкого уровня обогащения. Часть поставок проходила через закрытые федеральные каналы, часть — через финансовые корректировки, те самые, что заметил Феофан. Отдельно поставлялись графитовые замедлители. Они требовались для настройки плотности нейтронного потока в экспериментальных установках. Зандик больше не пытался добиться прямого восстановления тканей. Его интересовал «стресс регенерации». Если обычная радиация убивает клетку, рассуждал он, значит необходимо заставить организм почувствовать угрозу смерти, но так и не позволить этой угрозе свершиться. Тогда ткань начнёт перестраиваться самостоятельно. Начало октября. Полночь — торжественный и наиболее подходящий час для усердной работы, с иронией думает Зандик. Уже как несколько часов он сравнивал две клеточные культуры собак-близнецов. Одинаковый возраст. Одинаковая генетика. Одинаковые условия содержания. Но одна ткань восстанавливалась заметно быстрее другой. Активность лейкоцитов различалась почти вдвое. Сопроводительная записка лаборантки раздражала своим упрямым высказыванием: «Параметры идентичны». — Нет, не идентичны, если результат отличается, — язвительно цокнул доктор. Его язык развязало желание дойти до истины. Красные глаза скользят по маркировке вновь и вновь. Потом Зандик снимает очки, трёт веки и вдруг замечает, что сигарета в пальцах прогорела почти до фильтра. Он вообще не помнит, когда закурил, ведь это не его привычка. Чужая. Откуда в его кабинете сигарета? Лицо Зандика исказила секундная хмурость. Он затушил и выкинул сигарету, а затем переложил образцы из микроскопа в камеры хранения. Мысли вернулись к главной проблеме проекта. «JANUS» позволял менять тело и ускорять восстановление, даже отодвигать деградацию тканей, но не решал фундаментального вопроса личности. «Копия» человека не становилась самим человеком. Клонирование тканей (восстановление их до заданного параметра) сохраняло структуру, но не непрерывность сознания. Память можно было частично восстановить. Поведенческие реакции наука вправе воспроизвести. Но сама субъективная непрерывность существования сознания ускользала. Так появился «LAZARUS». Проект задумывался не как создание бессмертия тела, а как попытка сохранить непрерывность личности. Ровно в то время исследования начали смещаться от простой регенерации к когнитивным структурам, памяти и устойчивости человеческого сознания под изменением клеточного цикла. Зандик постепенно приходил к мысли, что человеческий мозг — не просто носитель памяти, а процесс, который нельзя разорвать и заново собрать без потери самого человека. А значит, простого бессмертия теперь недостаточно.

4

В ходе регулярного медицинского обследования Феофан задержался. Он привычно поправил манжеты рубашки, пока гулял глазами по кабинету. Каждый раз он заставал его в хаотичном состоянии. От его взора не ускользали открытия и новинки федерального исследовательского центра восточного побережья. — Не слабо, — так он и сказал. — Что так зацепило ваш взгляд? — Вопрошал Зандик. — Поделитесь этим. Как известно, взгляд со стороны является движком для продвижения исследования. — Что ж, в первую очередь меня зацепили эти растения в «капсулах». Их видоизменённые листья, как вы этого добились? Постойте, не отвечайте. Вы работаете с радиационным излучением, а значит и многие объекты здесь подвержены ему. Вы никогда не задумывались о том, насколько, по правде, небезопасен ваш кабинет? Он услышал стук: это рука в перчатке стучит по колбе. В стекле упаковано повреждённое излучением растение: корень остался идентичен оригиналу, однако листки исказились, в них начали появляться опухолеподобные отростки. Зандик усмехнулся, поведя плечом: — Последствия этого самого излучения я наблюдаю в своём теле. До ввода инъекции вы наблюдали меня весьма… помятым. Теперь же, негативные эффекты устранены. Моё тело предано науке, стало быть, она однажды меня и похоронит. Феофан вдруг коротко засмеялся. Он продолжил: — Пожалуй, следующая вещь, что меня зацепила — это стеллаж с реактивами. Неспешные шаги отвели его ближе к шкафу. Оттуда показывались ряды тяжёлых на вид бутылей и цилиндрических контейнеров с матовыми металлическими крышками. На некоторых красовались маркировки Министерства энергетики, на других — только внутренние коды центра. Часть стекла была затянута белёсым налётом от испарений. В воздушном пространстве повис слабый запах озона, спирта и чего-то железистого. Хотя комната была оснащена вентиляцией, прямое проветривание — это табу, которое может помешать естественному ходу экспериментов. — Цезий… стронций… — он чуть сощурился, читая надписи. В его голосе слышен неподдельный интерес. — Вот как. Изотопы кобальта. Вы облучаете только ткани растений? Послышались звуки зачёркивания — Зандик в этот момент возился с заполнением журнала качественных изменений, не поднимая головы. В недавние отчёты добавилось улучшение самочувствия и качество сна Феофана, а также большее ощущение бодрости на протяжении дня. — Не только. Радиация — исключительно удобный инструмент. Люди считают её оружием разрушения только потому, что наблюдают финальную стадию процесса. На деле же это форма ускорения. Давление на клетку. Феофан посмотрел на ряд стеклянных контейнеров. Внутри одного плавала сероватая грибная масса с тонкими нитями, напоминавшими сосуды. — Грибы? — Cordyceps militaris, — почти с удовольствием пояснил Зандик. — Грибковые культуры под воздействием низких доз гамма-излучения. Меня интересует их способность к аномально быстрому делению белковых структур. Некоторые колонии после мутации начали синтезировать энергию эффективнее исходного образца почти в три раза. — Звучит, как начало очень плохого прогноза для человечества. — Для человечества многое является плохой новостью, не так ли? Всё в лаборатории выглядело так, словно разные научные дисциплины столкнули лбами и оставили выживать в одном помещении. Медицинские каталоги соседствовали с инженерными чертежами, а рядом с биологическими образцами лежали схемы реакторов и радиационных камер (которые находились в готовом виде в смежном кабинете и периодически издавали шумы). На одном из столов лежал разобранный счётчик Гейгера, рядом — пачку рентгеновских снимков грудной клетки. Некоторые из выделенных областей на снимках были перечёркнуты красным цветом. — Однако в первую очередь цепляете вы сами, доктор, — его лицо оказалось в зоне зрения Зандика, и тот отвлёкся от письма. — Кто бы мог подумать, что в чьей-то голове хранится столько идей. Лицо Зандика на мгновение поддалось удивлению. Организм его с новой силой запускает живительное кровообращение. Лучше всего это заметно в щеках. — Вы всегда разговариваете так, будто пытаетесь купить собеседника? Феофан тихо рассмеялся. Искренне, но коротко и продолжил обход по лаборатории. — Только если вижу ценную инвестицию. Он остановился возле металлической стойки с закреплёнными колбами, внутри которых медленно вращалась густая жидкость янтарного оттенка. — А это уже связано непосредственно с «Lazarus»? Разорвав расстояние, учёный подошёл сам. Не торопясь, встал рядом и скрестил руки на груди. — Частично. Основа раствора — суспензия модифицированных клеточных культур. Радиация здесь не основной фактор. Скорее… катализатор нестабильности. — Красиво сказано. — Это не красивое определение. Феофан повернул голову чуть вбок. — Вы всегда так разговариваете? Будто пишете научную статью даже во время обычной беседы? На лице Зандика мелькнуло что-то едва похожее на усмешку. Несколько секунд они стояли молча. За стеклом одной из камер медленно двигалась лампа облучения, заливая помещение тусклым синим светом. Феофан снова перевёл взгляд на лабораторию, но теперь уже внимательнее. Он начал замечать детали, которые раньше пропускал. Обгоревшие края перчаток у мусорного контейнера. Следы химических ожогов на металлическом столе. Тонкие царапины на руках самого Зандика. Неровно застёгнутые пуговицы на халате. Человек перед ним не играл в одержимость наукой — он действительно растворился в ней до остатка. И это почему-то производило впечатление куда сильнее, чем любые титулы и должности. — Большинство рабочих вас боится, — спокойно сказал Феофан, но в его голосе слышался вопрос. — Разумная реакция. — А вас это не беспокоит? — удивился Феофан. В его принципах связь между подчинённым и лидером всегда была выверенной до идеала: власть в ЦРУ была эталонная либо экспертная. Редко это был страх в привычной оболочке. — Меня беспокоило бы обратное. Феофан усмехнулся и потянулся за сигаретами в карман брюк. — Здесь вообще можно курить? — Нет. Он уже поджигал зажигалку и поднёс её к концу сигареты. — Считайте это ещё одним нарушением федерального устава в вашу коллекцию. Зандик проследил взглядом за огоньком, затем неожиданно произнёс: — Любопытно. — Что именно? — Вы единственный человек за последние месяцы, который смотрит на все мои труды… без отвращения. Клуб дыма покрасовался перед лицом Зандика и ему захотелось встретить порыв кашлем, который он сдержал, судя по напрягшейся челюсти. — Ошибаетесь. Отвращение у меня есть. Просто оно редко мешает работе. — Не назвал бы наши встречи сугубо рабочими, — отозвался Зандик. — Это мало чем похоже на увеселительную, развлекающую программу, — ответил Феофан. Он снова выдохнул дым в лицо доктору и пронаблюдал его хмурость лица. Улыбнулся он, как нашкодивший ребенок — его шалость удалась. — Через какой период мне необходимо ввести ещё одну инъекцию? — Рекомендую делать это каждые полгода. — Зандик выждал небольшую паузу, прежде, чем продолжить. — Мне любопытно, как вы собираетесь оправдывать свою вечную молодость на работе? — О, так вас интересует моё будущее, — вздохнул Феофан. — Без должности я не смогу попасть в вашу лабораторию. Полагаю, однажды мы перейдём на личные встречи и я стану донимать вас сверхурочно. — Касательно финансирования проекта после вашей отставки, — начал было Зандик, и Феофан закатил глаза.

5

Огромные окна конференц-зала затягивал серый ноябрьский свет. Вашингтон в это время года всегда выглядел так, будто город устал от самого себя. Феофан сидел ровно, положив ладонь на закрытую папку. Доклад о зарубежных расходах шёл фоном. Голоса смешались в сплошной гул, в котором различались только отдельные слова: «Куба», «поставки», «дефицит бюджета». Обычно он слушал подобные встречи внимательно. Вычленял слабые места и запоминал интонации. Но сегодня взгляд почему-то цеплялся за другое. За руки. У заместителя директора дрожали пальцы, когда тот подносил сигарету ко рту. Совсем немного, почти незаметно. Раньше Феофан никогда бы этого не отметил. У женщины напротив собрались тонкие морщины у глаз — глубокие, усталые, въевшиеся от недосыпа и вечного электрического света кабинетов. Маккенна, сидевший во главе стола, постарел за последние месяцы особенно сильно. Шея стала тяжелее, а под глазами залегли серые тени. Вид его был как у призрака Летучего Голландца. Когда Маккенна наклонялся к документам, движения уже не были такими уверенными, как прежде. И вдруг Феофан поймал себя на мысли, от которой внутри что-то неприятно похолодело. Они все закончатся раньше меня. Мысль пришла без торжества и без высокомерия, и именно поэтому оказалась настолько страшной. Взгляд его неловко перешёл к окну. За стеклом моросил мелкий дождь. Люди на улице спешили куда-то, укутанные в пальто, держа газеты над головами. Обычная жизнь. Обычные люди. Только вот все они ещё смертные — а он, возможно, уже нет. Пальцы медленно сцепились в замок, — эту махинацию Феофан проделывает, чтобы вернуть себе ощущение собственного тела. Последние недели изменили его поражающе быстро. Память заработала почти болезненно ясно — он помнил даты, цифры, лица секретарш, которых видел мельком месяц назад. Исчезла тяжесть в суставах. Даже кашель от многолетнего курения стал реже. Организм словно отматывал себя назад во времени. И чем очевиднее становились изменения, тем меньше они приносили ему облегчения. — Мистер Вексель? Он поднял голову. Маккенна смотрел прямо на него. — Вы что-то хотели добавить по финансированию восточного сектора? Феофан моргнул, мгновенно собирая лицо обратно в привычную невозмутимость. — Только то, что сокращение поставок в четвёртом квартале создаст больше проблем, чем сэкономит средств. Маккенна кивнул и снова закурил. Его пальцы, танцующие на стакане с виски, подрагивали. Феофан больше не мог перестать это видеть. Позже, уже вечером, он спускался по боковому коридору административного корпуса. Здесь было тише. Лампы гудели над головой мягким белым светом. Издалека тянуло запахом хлорки и старой бумаги. Он услышал шаги раньше, чем увидел человека. Такие болезненно быстрые шаги бывают только у любителей активного отдыха или у спортсменов. Из-за угла появился мужчина в тёмной шляпе челентанке — Феофан узнал его сразу. Это один из участников «Lazarus». Чиновник из оборонного комитета Коул Макврайс. Ещё месяц назад тот выглядел грузным и рыхлым, постоянно потел, тяжело дышал после лестниц. Теперь же… Феофан невольно замедлил шаг. Кожа мужчины выглядела гладкой. Не молодой — именно гладкой. Будто с лица исчезла естественная человеческая текстура. Глаза были ясными, белки почти без видимых сосудов. А движения архиточные. Он шёл так, словно тело заранее узнало оси и траектории каждого шага. Мужчина заметил Феофана и улыбнулся. — Мистер Вексель, верно? — голос прозвучал бодро. Чересчур бодро для позднего вечера. — Верно. — Доктор Зандик говорил о вас. По позвонкам невольно пробежал холодок. Феофан не понял даже почему именно. Ничего откровенно неправильного не происходило — перед ним стоял просто человек. Вежливый. Собранный. Но инстинкт где-то глубоко под кожей уже шептал другое: что-то изменилось. Не здоровье, не возраст мужчины. Мужчина ещё несколько секунд смотрел на него с этой спокойной, стеклянной улыбкой и они перекинулись фразами, диктующимися вежливостью и скромностью. Затем кивнул и пошёл дальше по коридору. Так же быстро, как и пришёл. Феофан остался стоять на месте, пока где-то наверху гудел офис. Он медленно перевёл взгляд на собственные руки и впервые за всё это время подумал не о том, что доктор Зандик создал бессмертие. А о том, что он, возможно, создал что-то совсем другое. И порядком страшнее.