Project Lazarus

1

— Сэр Макврайс, стойте! — Феофан впервые за долгое время использовал быстрый шаг. Он добрался до мужчины и остановился. Тот обернулся. — Да? — поинтересовался Макврайс. — Что именно говорил доктор Зандик? В помещении как будто стало теснее. Коул обернулся, коротко и хитро прищурился. Его глаза обрамили неглубокие морщины, сам он при этом будто состарился. — Что вы единственный человек в этом здании, который читает документы до последней страницы. Феофан помедлил с ответом и просто кивнул, поэтому Коул Макврайс не стал более задерживаться. И всё на этом. Пусть слова и прозвучали как комплимент, однако для Феофана это почти то же, что и тепловой удар. Потому что Зандик вообще не производит впечатление человека, который говорит о ком-то вне работы. Неужели слухи о докторе неправдивы и его язык можно развязать? Финансист усмехнулся от одной этой мысли. Наверняка всех людей с разных концов планеты беспокоит один и тот же вопрос: «Какими людьми предстают агенты разведки вне работы?» С концом пятницы и началом субботы у Феофана, как и у большей части населения Америки, наступают выходные. В эти дни он просыпается рано без будильника, потому что организм удивительным образом восстанавливается быстрее — помогала этому великолепная работа инъекции. Потом он чистит зубы, как смертный, своей обычной смертной щёткой с мягким ворсом. Он одевается, убирается и готовит, как смертный. Как смертный он даже подпевает песням, крутящимися с пластинками. И всё же он не смертный. А бессмертный ли? Инъекция похожа на продление отпуска — пребывания в этом бренном мире. Скоро настанет пора принимать ещё одну её дозу. Поначалу Феофан испытывал головные боли в области висков, тяжесть низкого давления и головокружение. Эффект длился несколько недель и наступал волнообразно. Иногда у него неожиданно поднималась температура тела. Ситуацию удалось стабилизировать с помощью докторских правок и советов, однако во многом Феофан ощущал, что зависит от суждений этого человека. Зависеть ему не нравилось, но отказаться от идеи быть незабываемым и жить немерено долго, признался он сам себе, — было сложно. Внутри квартиры тихо. Слышно, как за окном проходит рейс чья-то машина — коротко гудит клаксон, а затем и второй. Незамысловатый обмен приветствиями. Как и каждый смертный, Вексель придерживается утренней традиции чтения газетных новостей, самых свежих во всей округе — The New York Times. Политика, политика, политика. Вьетнам. Переплетения военной тревоги, расовой борьбы и культурной революции. Зацепила колонка про научный прогресс (космические триумфы) и гонку вооружений. От мыслей о том, что все грядущие прорывы можно застать своими глазами и быть при этом в трезвом уме, потеют ладони и возбуждённо учащается дыхание. Меньше, чем свою работу, но больше, чем безделье, Феофан любит бродить. Гулять, как туземцы, по незнакомым местам. Для путешественников нет границ, им каждый континент — свой. Языки для них не проблема, ведь с опытом они начинают чувствовать людей, говорить с ними жестами и красноречивыми улыбками. Такая позиция предаёт смелости. — Мама, я хочу собачку! — стенает девочка. Её волосы заплетены в два хвоста. — Мы не можем её завести, Кэти, — сухо ответила женщина. Строгий кейс в правой руке, пальто в левой руке. Уверенный шаг. На свою дочь она даже не взглянула. — Но мама! — продолжала она в миноре. Семья удалилась. За витриной магазина, где проходил разговор, продавали котов, собак, рыб, попугаев и их корма. Среди рыб Феофан узнал, разве что, гуппи. Интересно, выбрали бы гуппи бессмертие? Феофан покачал головой. Далекое время назад, когда он ещё не принял инъекцию для продления своей жизни, привязанность ко всему живущему стала табуированной темой. Во всей его жизни слову «привязанность» удостаивались только люди и рабочее место. Когда он жил на территориях Советского Союза, привязанностью были друзья и семья. Легко вспоминаются вечера, проведённые на тёплой кухне за чаем. Легко вспоминается игра в снежки. Имена в памяти со временем выцветают и превращаются в пепел. «Знали ли мои друзья вообще, кто такие мои родители?», — думает Феофан. Он подвергает сомнению все события детства, ведь не уверен, что из этого не было картонным и ненастоящим. Даже фотографий не осталось. В тот судный день у него был собранный чемодан минимального количества вещей, сопровождающий, приставленный к нему родителями, и долгая дорога. Но гуппи он бы не завёл. Нет, точно не рыбку — что это за жизнь, обречённая на плавание по кругу? Впереди его излюбленный магазин пластинок. За стеклом разложены аккуратные ряды винила, афиши с Элвисом, Синатрой и молодыми длинноволосыми ребятами, чьи имена Феофан никогда не запоминает. Их тысячи — тьма тьмущая. Музыка в последние годы меняется слишком быстро. Иногда ему кажется, что Америка и сама не понимает, во что превращается. Она улыбается ярче прежнего своими яркими вставными зубами, но внутри всё сильнее трясётся от страха. Колокольчик над дверью тихо звякнул, когда он вошёл внутрь. Пахло бумагой, пылью и старым деревом. В таких местах всегда тепло. Даже зимой. Особенно зимой. Молодой продавец в водолазке лениво поднял голову от журнала. Его голова напоминала шершавый ёршик благородных пропорций. — Morning, sir. — Доброе утро. Феофан прошёлся вдоль полок, медленно проводя пальцами по корешкам пластинок. Джаз он любил. За дисциплину ритма, порядок строк и вместе с тем — свободу мелодии. Люди разговаривают инструментами честнее, гораздо честнее чем словами. Он задержался возле стенда с Майлзом Дэвисом, затем взял пластинку Дейва Брубека. Спокойный ритм — под такой хорошо работалось вечерами. — Хороший выбор, — вдруг послышалось рядом. Старик в шерстяной кепке стоял у соседней полки и держал под мышкой свёрнутую газету. Его Феофан уже видел раньше. Иногда они сталкивались здесь по субботам. — Надеюсь, вы говорите это искренне, а не потому что я опять купил самое дорогое из возможного. Старик хрипло усмехнулся и ржаво засмеялся. Казалось, вот-вот и выпадет пружина изо рта. — Если человек покупает пластинки по утрам, значит день у него ещё не испорчен. Феофан позволил себе короткую улыбку. В Союзе люди говорили совсем иначе. Разговор начинался строго и всегда возвращался к работе. А иногда и к сплетне. Там любое знакомство сначала проверяло тебя на безопасность, а уже потом — на человечность. Ценность связи — такие там были понятия. Здесь же, в Америке, можно было пять минут обсуждать музыку с незнакомцем и никогда больше его не увидеть. Было в этом что-то прекрасное для него. Расплатившись, он вышел обратно на улицу. Низкий каблук стучал по тротуарам. Осень стояла ещё сухая, ветреная. По дорогам носило жёлтые, оранжевые и ярко красные листья вместе с обрывками рекламных листовок. Из закусочной через дорогу пахло жареным беконом и кофе, блинами и пончиками. У дверей толпились студенты — шумные, лохматые, спорящие о политике и музыке одновременно. Один парень размахивал журналом с фотографией протеста против войны во Вьетнаме. Взгляд заскользил по ним, из горла вырвался хмык. Молодёжь всегда думает, что способна изменить мир. А потом мир меняет её сам. Он свернул на более тихую улицу, где дома становились ниже, а витрины поскромнее. Прачки, булочные, небольшая домашняя библиотека и барахолка у поворота. — Мистер Вексель! Он обернулся. Пожилая хозяйка маленькой пекарни махала ему рукой прямо из дверей магазина. Её звали миссис Бреннан. Крупная, тучная женщина с яркими рыжими волосами, завязанными в хвостик. На её фартуке всегда оставалась мука. — Вы опять пропустили прошлое воскресенье! Я уже решила, что вас украли коммунисты, — хохотнула она. У неё была привычка разговаривать так, будто все вокруг её дальние родственники. Она держала в руке кувшин для соуса к панкейкам. — Боюсь, им бы быстро наскучило моё общество, — сказал Феофан и подошёл к ней. — Не скромничайте, заходите! — Она прошмыгнула внутрь и жестом позвала мужчину войти. — Вам как обычно? — Если у вас ещё остались те булочки с корицей. — Для вас — всегда, — пропела она и подмигнула. Внутри сидели завсегдатаи: лысая голова, голова в шапке, голова в кепке, косматая голова. Были и новенькие — серый пиджак, красная рубашка и бурое пальто. Пока миссис Бреннан заворачивала выпечку в бумагу, Феофан машинально осматривал улицу через окно. Мужчина в сером пальто (больше похоже на халат) выгуливал сеттера. Подростки катили велосипеды. На пожарной лестнице соседнего дома сидел мальчишка и читал комикс. Около мальчика развалился рыжий кот и балдел на солнечных лучах, пусть уже не таких тёплых. Пекарь протянула пакет и вдруг внимательно прищурилась. — Вы выглядите лучше, мистер Вексель. Честное слово. Отдыхаете наконец? Феофан заробел, но не от смущения. Неужели эффект омоложения так заметен? — Работа редко позволяет подобную роскошь, — он вежливо улыбнулся. — Тогда что-то изменилось. — Возможно, я просто стал лучше спать, — спокойно ответил он. — Тогда расскажите мне свой секрет! — Всё не унималась она. Феофан сказал, что всё зло в кофе и женщина снова рассмеялась звонким хохотом. Феофан вышел обратно на улицу, держа в руках ещё тёплый бумажный пакет. Ветер зашевелил его тёмные волосы. Где-то далеко выла полицейская сирена. Город жил своей шумной жизнью. А он шёл среди этих людей и впервые по-настоящему ощущал себя чужим, но не потому что приехал из другой страны, а потому что начал оставаться там, где время остальных продолжало двигаться вперёд. «Возможно, я излишне драматизирую», — снисходительно подумал он и зашагал вниз по проспекту.

2

Уже как месяц наступила весна. Не торжественно, не как в открытках с цветущими садами, а серо и весьма влажно: мокрыми остались асфальт и талый снег по краям дорог; осталось и грязноватое небо. В эти дни уже можно ехать с чуть приоткрытым окном машины и не бояться подхватить заразу. Хотя воздух был всё ещё был холодным, но он уже не зимний — не пробирает до самого мозга. Что-то незримое застыло в атмосфере: пахло бензином, дождём и чем-то живым под землёй. Поля обрели природные краски, начала проклёвываться трава. Феофан ехал по шоссе медленно, одной рукой удерживая руль. Радио неизменно играло джаз — что-то тихое с тягучей трубой и мягким фортепиано. Музыка растворялась в шуме двигателя, не мешала думать. Светофор впереди загорелся красным. Феофан остановился и машинально посмотрел на зеркало заднего вида. Он закурил, пока ждал зелёный свет и поехал дальше уже с сигаретой в зубах. Внезапный порыв ветра тут же унёс дым в сторону. В исследовательском центре пахло всё тем же: спиртом, металлом и чем-то до тошноты стерильным. Финансист уже настолько привык к этому месту, что перестал замечать половину странностей, на которые ранее обращал внимание. Человек ко всему адаптируется — особенно, если приходит добровольно. Зандик сидел за столом, просматривая плёнки рентгеновских снимков прямо на свете от лампы. Услышав шаги, он обернулся. — Вы опоздали на семь минут. — Вы посчитали? — Разумеется. Феофан снял перчатки и положил их рядом с папкой на рабочий стол. Он присел на стул, находящийся неподалёку. — Дороги мокрые. Или мне стоило нарушить пару федеральных законов ради пунктуальности? — Смотря какие именно. Их взгляды встретились, чтобы поздороваться. Глаза у Зандика были всё такими же красноватыми от трудоёмкой работы и недосыпа. Халат мятый, но Феофан не знает, может, это его первоначальное состояние. На манжете виднелось бурое пятно. Осмотр прошёл быстро: Зандик проверял давление, реакцию зрачков, скорость регенерации мелких повреждений (по соглашению использовались только проверенные и затупленные колюще-режущие предметы), брал кровь. Последние недели его особенно интересовала работа сосудов и нервной системы. — Сердечный ритм стабилен, — произнёс он, просматривая записи. — Давление ближе к показателям тридцатилетнего человека. Восстановление тканей ускорилось примерно на… — он прищурился, подсчитывая что-то в уме, — двадцать семь процентов. — Звучит обнадёживающе. — Вы можете лучше, — проворковал доктор и Феофан беззлобно усмехнулся. Зандик тем временем уже надевал резиновый жгут ему на руку. — Головные боли? — Реже. — Панические состояния? Феофан помолчал. — Не уверен, что это можно назвать паникой. Игла вошла в вену спокойно и точно. Остаётся гадать, сколько раз доктор проделывал эти махинации. Если учесть, что количество участников проекта Lazarus варьируется до 40 человек, а обследования могут проходить как запланировано, так и по просьбе «пациента», это около двух раз за полгода… Из мыслей его вывел голос Зандика: — Тогда как вы бы это назвали? Феофан смотрел в сторону и долго формулировал мысль. Он старательно подбирал слова, иногда приоткрывая рот, чтобы что-то сказать, но так и не проговаривая ни слова. — Возникло ощущение… что теперь мне есть что терять. Словно я стал подвешен на этой земле, стал прозрачным для всех окружающих. На секунду в кабинете стихли шумы. Окна герметично закрыты, доносится далёкий шум из коридора. Зандик медленно снял пробирку. — Это ожидаемо. — Вы так говорите, будто подобное случается каждый день. — С людьми — да. Пока человек есть, он мыслит. Нередко это приводит к избыточной работе мозга. Люди тратят силы на самокопания, пока не осознают, что роют под себя, — он убрал кровь в металлический держатель и наконец откинулся на спинку стула. Он расслабил плечи и наконец продолжил: — Риски сердечно-сосудистых заболеваний снижены благодаря обновлённой плазме. Ваш организм перестраивает изношенные ткани быстрее, чем они успевают деградировать. Но я всё ещё не уверен, как препарат поведёт себя в долгосрочной перспективе. — То есть? — спросил Феофан. — То есть через десять лет вы либо будете самым здоровым человеком в комнате… — он слегка пожал плечом, — либо чем-то принципиально иным. Феофан коротко выдохнул через нос: — Очень вдохновляющая перспектива. — Наука редко вдохновляет. Обычно она просто происходит. Зандик потёр переносицу и впервые за всё время выглядел по-настоящему уставшим. Его осанка выглядела сжатой и сгорбленной, как бывает после тяжелого дня, когда впервые садишься и прилипаешь к мягкой поверхности. Это не ушло от глаз финансиста. — Вы вообще ели сегодня? — вопрос сорвался сам собой. Зандик моргнул. — Не помню. Феофан хмыкнул и поднялся со стула. Он протянул руку и доктору. — Тогда поедем. — Куда? — Есть. Не смотрите на меня так, доктор. Я приехал сюда в свой выходной и не собираюсь наблюдать, как главный мозг проекта умирает от нехватки калорий. — Я не умираю, — поправил Зандик и встал, приняв приглашение. — Выглядите так, будто вам осталось недолго. На удивление, Зандик не стал спорить, а только хмыкнул. Пройдя путь вдоль коридоров, мужчины вышли через парадный вход. Снаружи уже начинало темнеть. Воздух на парковке танцевал сквозь ряды, заполненные машинами. Он оказался прохладным. Где-то за корпусами центра лениво гудел генератор. И не один. — Мне вдруг стало интересно, — сказал Феофан между тем, как сел в салон автомобиля и повернул ключ зажигания. Двигатель мягко заворчал. — У вас ведь есть ботанический сад на территории? Зандик задержался у открытой двери машины, словно раздумывая, стоит ли вообще продолжать разговор. Сел внутрь и пристегнул ремень безопасности. — Есть. Им занимаются, в основном, ответственные за проекты пищевой адаптации и радиоустойчивых культур. Машина двинулась в путь. Сумерки — это самое опасное время для поездок. Никогда не знаешь, когда игра теней решит сыграть злую шутку. Цепкие руки мягко держали обод руля. — Я бы хотел посмотреть. Проведёте мне экскурсию? — Моя область исследований не охватывает растения. — Неужели? — Феофан слегка улыбнулся уголком рта. — А мне показалось, половина вашей лаборатории пытается либо прорасти, либо убить наблюдателя спорами. Зандик тихо выдохнул через нос и отвернулся к окну. Прозвучало почти как смешок. — Вы удивительно разговорчивы для сотрудника финансового надзора. — Должен же я оправдывать свою зарплату. Несколько секунд между ними стояла тишина. Из приоткрытого окна тянуло прохладой. Феофан достал сигареты, покрутил пачку в пальцах, но закуривать не стал. Рано. Зандик вдруг спокойно произнёс: — В ботаническом секторе нет ничего интересного. В основном мхи, водоросли, грибковые культуры и растения, пережившие дозы облучения, которые должны были их уничтожить. — Вот именно это меня и заинтересовало, — утвердительно кивнул финансист. — Давно вы питаете слабость к долговечному? Феофан пожал плечами. — Люди в лабораториях обычно пытаются победить смерть через машины, формулы или реакторы. А потом оказывается, что ближе всех к бессмертию был плесневый гриб в сыром подвале. Зандик внимательно посмотрел на него. Будто пытался понять, шутит тот или нет. — Забавно, — сказал он, словно оценил. — Большинство людей рядом со мной начинают нервничать, как только слышат слово «мутация». — Большинство людей не умеют смотреть на вещи дальше ярких заголовков. Соответственно и слышат они только то, что хотят слышать. — А вы умеете смотреть дальше? Феофан наконец вытащил сигарету из портсигара и щёлкнул зажигалкой. Огонёк коротко осветил его лицо. — Я финансист, доктор. Моя работа буквально состоит в том, чтобы смотреть, что будет через десять лет, пока остальные обсуждают сегодняшний день. Тёмно-синий Cadillac Series 62 проезжал подсолнуховое поле — тысячи голов склонялись перед удаляющимся солнцем, словно в вежливом поклоне. Далее — участки с пшеницей для скоса и виднеющаяся отдалённый красный силуэт, напоминающий лаконичную крышу амбара. — Кроме того, — продолжил Феофан, выпуская дым в приоткрытое окно, — растения хотя бы честны в своей природе. Если они хотят выжить, они меняются. Люди же предпочитают делать вид, что не боятся перемен вовсе. — И вы боитесь? — Зандик скрестил руки на груди и смотрел теперь вперёд через лобовое стекло. — Я слишком много вложил в свою жизнь, чтобы равнодушно позволить ей закончиться. Ответ прозвучал ровно и Зандик кивнул, словно услышал именно то, что ожидал. — Тогда, возможно, ботанический сектор действительно покажется вам интересным. Некоторые образцы там живут дольше, чем должны жить по всем известным законам биологии. Феофан усмехнулся: — Замечательно. Значит, у нас с ними уже есть что-то общее. Они ехали в сторону небольшого придорожного городка без прежних разговоров. Шины шуршали по едва влажному асфальту. Радио включилось под давлением пальцев. Заиграл джаз. Зандик сидел тихо, глядя в окно. Тепло весны подбиралось к побережью незаметно, как человек, не до конца уверенный, что ему здесь рады. Деревья ещё стояли полуголые, но на самых тонких ветках уже проклёвывалась зелень — молодая, почти светящаяся в вечернем солнце. — Вы это слушаете добровольно? — наконец спросил он. — А что не так с джазом? — улыбнулся Феофан. — Чересчур хаотично. — Это музыка о контролируемом хаосе, — объяснил Вексель. — Значит, хаос всё-таки основное слово. Феофан усмехнулся. — А что слушаете вы? Они проехали поворот. Зандик чуть задумался: — Последний раз я слушал музыку, кажется, ещё до войны. — Настолько всё плохо? — Это правда, что музыка временно повышает концентрацию. Но эффект существует ровно столько, сколько длится стимуляция слуховой коры. После этого мозг возвращается к исходным показателям. Феофан чуть приподнял бровь. — Насколько мне известно, игра на музыкальных инструментах — это тренировка, которая активирует сразу все отделы мозга. Вы не владеете инструментами, Зандик? — Когда мне было шестнадцать, один человек пытался научить меня играть на ситаре. — И как успехи? — Через неделю он попросил меня больше не трогать инструмент. Феофан тихо усмехнулся и посмотрел с недоверием. — Неужели вы оказались бездарны в этом? — Напротив. Я быстро понял принцип. — Иногда мне кажется, что вы родились сразу сорокалетним, — вздохнул финансист. Они миновали клумбу, где только-только начали вылезать небольшие бледные цветы. Феофан не разбирался в растениях, но заметил, как Зандик автоматически скользнул по ним взглядом, наверняка оценивая состояние почвы так же, как другие люди проверяют время на часах. — А вы? — неожиданно спросил Зандик. — Судя по вашим костюмам, вы должны любить рояли. — Это звучит как оскорбление, — просто сказал Феофан и помолчал, но, прежде чем дал ответить, добавил: «В детстве мать заставляла меня заниматься скрипкой. Считала, что это дисциплинирует». — И что же? — Я ненавидел её всей душой. — Скрипку или мать? Феофан посмотрел на него с короткой, почти ленивой улыбкой. — В разные дни по-разному, — он выдержал паузу. — Шутки в сторону. Я скучаю по скрипке. Это вырвалось легче, чем он рассчитывал и, кажется, удивило их обоих. Вечер медленно стекал по стенам зданий мягким золотистым светом. Они остановились возле маленькой забегаловки у дороги. Неон вывески мигал через раз. Окурок сигареты Феофан затушил подошвой. Возле входа стояли два грузовика, а внутри пахло пережаренным маслом, кофе и картофелем. Зандик остановился у двери и нахмурился. — Здесь пахнет… агрессивно. — Это называется еда. — Это называется канцерогены. — Вы работаете с ураном, — Феофан изогнул одну бровь. Они подошли к стойке для заказов. — И поэтому имею право узнавать угрозу в лицо. Феофан не смог сдержаться и всё-таки рассмеялся. Внутри было шумно. С угла играла музыка из автомата, наверняка поставленная по чьему-то заказу. Официантка жевала жвачку за стойкой, а у окна сидели дальнобойщики в клетчатых рубашках. Заказ готов: картофель фри, жареные луковые кольца и бургеры. Когда еду наконец принесли, оба несколько секунд просто смотрели на поднос. — Никогда не пробовали? — спросил Феофан. — Я редко думаю о вкусе еды. Фастфуд это не то, чтобы целесообразный источник энергии. — А я редко ем то, что может пережить ядерную войну… Зандик осторожно взял картофелину и обмакнул в соус. Попробовал. Подумал. Сказал: — Чрезмерно много соли. — Это всё, что вы можете сказать? — Ещё жир. Где-то вдалеке, за линией телефонных столбов, медленно догорал закат, густой и абрикосовый. Внутри же горело неестественное жёлтое освещение. За стойкой сонный парень протирал стаканы полотенцем, не особо преуспевая в этом деле, пока девчонка с жвачкой разносила подносы с заказами. Феофан наслаждался ужином, пусть не привык к такой пище. По его неудобной хватке за бургер это было более, чем очевидно. Зандик же, судя по скорости, с которой исчезала еда с его подноса, не ел нормально минимум сутки. Вексель заметил это, но наблюдал исподтишка, как тот, обычно более собранный в лаборатории, сейчас сидел развалившись, без халата, с расстёгнутым воротником рубашки и увлечённый чем-то помимо реагентов. А может и с оттенком удовольствия на физиономии. — Вас удивляет, что я ем? — вдруг спросил Зандик, даже не поднимая глаз. — Думал, вы давно перешли на питание чистым радием. Или закидываетесь электролитами? Уголок рта Зандика дёрнулся, пока он запивал яство водой. — Я не настолько расточителен. Феофан усмехнулся и откинулся на спинку диванчика. Он соединил кончики пальцев вместе. За окном проехал грузовик, на секунду залив стекло белым светом фар. Разговор как-то сам ушёл в сторону политики. Протесты. Очередные студенческие беспорядки. Газеты последние месяцы только и делали, что кричали о страхе перед войной, о ракетах, о кризисах, о том, кто кого уничтожит первым. — Америка живёт каждый день на широкую ногу, — сказал Феофан, медленно крутя чашку кофе в руках. — Вот забавная страна. Все улыбчивы и беззаботны. — Вас это раздражает? — спросил Зандик. — Напрягает, скорее. Он замолчал, наблюдая, как официантка за стойкой смеётся над чем-то, что сказал водитель в рабочем комбинезоне. Люди ели пироги, говорили о бейсболе, целовались у автомата с пластинками музыки. — В Союзе страх был другим, — продолжил Феофан уже тише. — Там его не прятали. Он был словно частью воздуха и люди учились жить бок о бок с ним. Здесь же все делают вид, что жизнь продолжается нормально. Красивые машины. Музыка. Танцы. Газоны стригут каждое воскресенье и каждое воскресенье обязательное посещение церквушки в конце улицы. И при этом каждый знает, что однажды может просто не увидеть свет следующего дня. Зандик кивнул: — И всё же вы остались здесь. — А вы? Как вы оказались здесь? — полюбопытствовал Вексель. На секунду они посмотрели друг на друга, потом Зандик отвёл взгляд первым. — Здесь мне хотя бы позволяют работать. — Позволяют? — Феофан тихо рассмеялся. — Доктор, вам выдали целый исследовательский комплекс, доступ к реакторам и бюджет размером с маленькую страну. Это уже не «позволяют» — это настоящие романтические отношения. — Весьма токсичные отношения, — поправил Зандик, выставив указательный палец вверх. — Лучшие из возможных, — парировал Феофан. Зандик хмыкнул себе под нос и наконец решил попробовать кофе. Он явно жалел о содеянном, ведь тут же поморщился. — Отвратительно, — сказал он с намеренным преувеличением. — Это дорожная закусочная. Здесь кофе нужен, чтобы водитель не умер по пути домой. — На месте водителя, я бы задумался о бронировании места в поле. Лёгкость от разговора окутала Феофана. Без стука в дверь, без внезапных вызовов, без докладов и выверенных подписей на бумагах, без силуэтов и лиц, которые чего-то от него хотят. Рядом сидел человек, которого весь исследовательский центр боялся лишний раз потревожить, и обсуждал с ним абсолютную нелепицу. Густые сумерки медленно поглощали стены закусочной. Зандик в какой-то момент повернул голову к стеклу и неожиданно сказал: — Знаете, что меня всегда поражало в Америке? — Мм? — Деревья. — Деревья? — Феофан поднял бровь, словно изумился. Он доедал последний ломтик луковых колец. — Здесь их много возле дорог. Народ всё время пытается доказать сам себе, что природа и промышленность могут сосуществовать без вреда. Он говорил совершенно серьёзно, отчего Феофан тихо хохотнул. Этот звук утонул в журчании остальной какофонии помещения. — И это говорит человек, который выращивает облучённые грибы в подвале федерального центра. — Они не в подвале. — Простите. В научном крыле. — Так звучит разительно лучше, — на лице доктора тоже появилась лёгкая улыбка. — А знаете, что меня удивило больше всего после переезда? — вдруг продолжил Феофан, глядя в стакан с кофе. — Здесь никто не пытается заставить тебя верить во что-то одно. В Союзе всё было… неоднозначным. С одной стороны государство долгое время настроено против религии, а потом война — и вдруг церкви снова открываются, священники становятся полезными. Всё ради идеи! Ради контроля. И когда я заметил, как свободны люди даже в аспекте религии… Феофан вдруг осознал, что говорит уже несколько минут почти без остановки и поднял лицо на собеседника. — Простите. Кажется, я начал читать лекцию. Но Зандик смотрел на него внимательно и его красные глаза подсвечивались в свету ламп. — Продолжай. Феофан медленно покрутил стакан в пальцах. Напитка осталось всего на глоток. — Да тут и продолжать нечего, — он усмехнулся уголком рта. — Просто… забавно наблюдать, как быстро государства меняют принципы, когда начинают бояться за своё существование. Зандик чуть склонил голову. — А люди? — Что люди? — Меняют ли они принципы так же быстро? Финансист задумался всего на секунду и сказал: — Люди меняют не принципы. Они меняют свои оправдания. Зандик негромко хмыкнул, выражая интерес: — Хорошая формулировка. — Я работаю среди людей, которые ежедневно продают свои убеждения за повышение, — сухо ответил Феофан. — Это невольно учит наблюдательности. За соседним столиком уже открывали виски. Кто-то включил настольный футбол, и зал постепенно наполнился гулом и ночным празднеством. Здесь отдыхали как люди из центра, военные подрядчики, аналитики, инженеры, так и обычные фермеры, люди с заводов и фабрик. Все слегка поддатые. Внимательные глаза скользнули по залу. Между ними повисло молчание — не неловкое, а усталое. Они оба слишком долго находились среди людей, которые говорили только по делу. И потому любые разговоры вне работы ощущались непривычно. Потом Зандик посмотрел на часы. — Мне нужно обратно в центр. — Даже сегодня? — спросил Феофан и размял руки легкими движениями. — Особенно сегодня, — кивнул Зандик. — Вы однажды там и умрёте. Учёный спокойно поднялся из-за стола, размяв шею плавным кругообразным движением. Он выглядел заметно здоровее. — Надеюсь, не раньше завершения работы. Финансист расплатился без лишних слов и накинул девчонке-официантке чаевые, от которых та присвистнула. На улице их встретил холодный воздух и влажный ветер с побережья. Город потемнел; вдоль дороги тянулись подсвечиваемые вывески (некоторые яркие неоновые). Автомобиль стоял под фонарём, блестя начищенным кузовом. Дорога обратно заняла чуть больше часа. Радио тихо играло, и доктор больше не жаловался на музыку. Большую часть пути они молчали. Иногда Зандик делал пометки в своём блокноте прямо на коленях. Вероятно, это разговор за ужином случайно подтолкнул его на новую цепочку рассуждений. Когда впереди наконец показались огни исследовательского комплекса, Феофан сбросил скорость. Центр стоял на отдалённой территории за бетонным ограждением и рядами прожекторов. Ночью он выглядел почти нереально — как отдельный промышленный город посреди пустоты. Белые корпуса. Трубы вентиляции, казалось, уходили ввысь, как лестница в небо. Красные сигнальные лампы горели на вышках. Феофан остановил машину у входа и двигатель затих. Несколько секунд никто не двигался, а потом Феофан достал сигареты. Щёлкнула зажигалка. — Вы невозможны, — устало произнёс Зандик, заметив дым. — Не думаю, что мы в позиции читать друг другу нотации о здоровье. Зандик уже открыл дверь машины, но всё-таки обернулся. — Разница лишь в том, что я хотя бы понимаю механизм собственного саморазрушения в условиях излучения. — Весьма интересный способ сказать «не курите». Тот только качнул головой и вышел из машины. Дальше всё произошло быстро: едва Зандик появился в главном холле, к нему почти сразу двинулись люди. Молодые лаборанты в белых халатах, какой-то раздражённый техник с кипой бумаг, женщина из административного отдела. Все явно ждали его возвращения. Феофан вышел докурить и навострил уши. — Доктор, камеры снова дают скачок температуры… — Вам нужно подписать отчёт по реакторному блоку! — И ещё по образцу номер четырнадцать— Зандик даже не замедлил шаг. Он коротко поднял левую руку — привычным движением человека, которого дёргают сотню раз в сутки — и продолжил идти по коридору. — Через десять минут. — Но— — Через десять. И лаборанты замолчали. Феофан остался снаружи у машины. Он наблюдал через стеклянный фасад, как Зандик уходит дальше по ярко освещённому коридору. Накинутый халат чуть цеплялся за колени при ходьбе, в руках уже снова появилась папка. Даже после дороги моментально вернулся в работу — будто выключателя между человеком и исследователем у него попросту не существовало. Феофан докурил сигарету и выбросил её в урну. В свою квартиру он зашёл уже затемно. Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку и на секунду задержался, разминая пальцами шею. Дорога обратно заняла почти весь вечер и машина, по ощущениям, всё ещё будто гудела в костях. Квартира у него была не слишком большой, но обустроена со вкусом. Без лишнего. Тёмное дерево интерьера, широкий книжный шкаф, радиоприёмник у окна. Несколько пластинок аккуратно стояли возле проигрывателя — джаз, в основном, иногда классика в духе Гимнопедии Эрика Сати. На стенах картины заменяют фотографии. Он ослабил галстук и прошёл на кухню. В холодильнике стояла вчерашняя еда из китайского ресторана — холодная говядина с рисом в картонной коробке. Феофан съел половину прямо стоя у стола, просматривая свежую газету, которую взял ещё утром. Заголовки были привычные, наскучившие. Невольно он подумал, как бы хотелось прочитать новости о гольф клубе во дворе у бизнесмена, неконтролируемой попойке студентов или бейсбольных соревнованиях вместо привычных военных гонок. Но сегодня всё это ощущалось удивительно далёким. Феофан поставил тарелку в раковину, включил кран с холодным напором и промыл посуду. Далее он пошёл в гостиную и вместо радио вслушивался в ночную жизнь, в соседские шумы и далёкие перекликания на улице. Сидя в кресле, он закурил и наконец позволил себе расслабить плечи. Комната медленно наполнялась сигаретным дымом. Перед глазами всё ещё стояли белые коридоры исследовательского центра. Люди, бегущие за Зандиком с отчётами. Их лица, их интонации. Вот явление: безукоризненное уважение вперемешку с раздражением, которое всегда вызывает незаменимый человек. Феофан коротко усмехнулся. Нет, дело было не в самом докторе. Позабавила мысль, насколько одинаковыми бывают по-настоящему увлечённые люди. Хоть финансист, хоть учёный — если человек нужен системе, она будет терпеть любые его странности, пока тот приносит результат. А результат Зандик приносил. Феофан затушил сигарету и потянулся к книге, лежавшей на журнальном столике. Хемингуэй. «Праздник, который всегда с тобой». Он читал её уже второй раз — не потому что сама книга вышла ограниченным тиражом, и новинка потрясла литературные клубы, а потому что ему нравился ритм строчек. Спокойный. Без лишней истерики. Он прочёл страниц десять, прежде чем понял, что думает совсем не о книге. Феофан медленно прикрыл глаза и провёл пальцем по краю обложки. Он выключил свет лампы. «Если всё действительно сработает… через десять лет большинство людей вокруг начнут стареть заметнее меня», — думал он. «Через двадцать — ещё сильнее. А через сорок?» Он вдруг понял, что времени у него появилось неприлично много. Стоит подумать о таких важных аспектах, как развитие вне основной специализации и пассивный доход. За окном проехало такси, разрезав светом фар потолок комнаты. Феофан откинулся в кресле и наконец позволил себе просто сидеть в тишине. Рабочая неделя закончилась удачно.

3

Вечером бухгалтерский отдел всегда звучал иначе. С начала недели днём здесь стоял ровный рабочий шум: машинки печатали отчёты, кто-то звонил по внутренним линиям, хлопали ящики картотек. Но ближе к семи вечера всё становилось тише и потому — живее. Начинали слышаться отдельные голоса, чей-то кашель, усталые вздохи, глухие стуки по ковролину. Мисс Хадсон сидела за своим столом, подперев ладонью висок. Перед ней возвышалась стопка отчётов подрядных организаций, перевязанных бечёвкой. На краю стола стояла кружка с недопитым кофе и надписью «the Best». Буква «t» подстёрлась под трением пальцев. — Нат, если это ещё один военный подряд, я уйду из отдела и стану официанткой, — пробормотала она, не отрываясь от бумаг. Молодая девушка рядом тихо фыркнула, балансируя двумя огромными папками. — Вы говорите это каждую среду. — Потому что каждую среду они приносят новые бумаги! Девушка осторожно опустила папки на край стола и быстро заправила волосы за ухо. У неё они были блондинистые. Сама она выглядела уставшей. У всех в отделе к концу дня был такой вид — сероватые лица, пересушенные глаза и расположенность к хамству. — Слышали? — вполголоса спросила она, наклоняясь ближе. — Временного куратора Института биоинженерии опять сменили. Мисс Хадсон лениво поставила печать на документ. — А какое нам дело до биоинженерии? — Назначили Векселя. Вот теперь она подняла глаза. Лицо Натали горело неописуемой эмоцией. — Феофана Сергеевича? — Угу, — Натали выдохнула это с уважением. Даже с осторожностью. В здании имя Векселя произносили примерно так же редко, как говорят о людях, которые способны разрушить тебе карьеру одной подписью. Мисс Хадсон тихо присвистнула. — Широко шагает. — Вот и я о чём! Биоинженерия — это же вообще не его профиль? — задумалась Натали и почесала щёку. — У таких людей профиль — всё, где пахнет деньгами. Девушка поправила рукав кофты. Весь её вид кричал, что она нервничает. Она набралась смелости и сказала: — Думаете, будут сокращения? — В каком смысле? — Ну… если финансирование начали двигать туда… — Натали закрутила прядь волос на палец. — Обычно после таких переводов половину персонала пересаживают или увольняют. Я не хочу обратно в архивный сектор, мисс Хадсон. Там даже окон нет. — Успокойся, — мисс Хадсон коротко усмехнулась. — Пока тебя не начали вызывать по фамилии вместо имени — ты в безопасности. Девушка улыбнулась, но натянуто. В это время мисс Хадсон раскрыла очередную папку и с внимательностью проследила за наполнением. Перенос средств через три промежуточных фонда и искусственное дробление сумм. Аккуратное перераспределение рисков по кварталам. Она машинально перелистнула страницу назад. Потом ещё раз. Натали тем временем рылась в картотеке и не заметила, как изменилось лицо коллеги. — Что там? — спросила она, не оборачиваясь. — Чего застыла? Мисс Хадсон медленно провела пальцем по строкам. — Ничего… просто знакомый стиль. Это похоже на работу фондов Феофана Сергеевича Векселя, — в её голосе звучало утверждение и вместе с тем уважение. Натали тут же повернулась. — Снова он? — Угу. Видишь вот здесь? — она постучала карандашом по графе расходов. — Он всегда распределяет убытки через мелкие вспомогательные структуры, а не через основной сектор. Если одна компания провалится — остальные останутся чистыми. — Это же… умно. — Именно поэтому он сидит этажом выше нас. Блондинистая голова уже с интересом высунулась через плечо. — А что за компания вообще? Мисс Хадсон перевернула титульный лист. «Beryl Strategic Materials». Она прочитала вслух: — Закупка бериллиевых контейнеров через закрытый исследовательский фонд… Натали наморщила нос и сказала: — А бире… Нет, бериллий — это что вообще? — Понятия не имею. Что-то научное. Она захлопнула папку, но взгляд всё равно задержался на печати института — Институт биоинженерии Восточного побережья. В коридоре кто-то громко рявкнул, чтобы отдел заканчивал болтовню и сдавал отчёты до девяти часов. Натали вздрогнула и тут же схватила свои папки. — Господи, это Бёрнс. — Тогда беги, пока он не начал дышать тебе в затылок и стоять над душой. Девушка поспешно скрылась между столами, а мисс Хадсон осталась одна. Она ещё раз посмотрела на закрытую папку, постучала по ней карандашом и вдруг почувствовала странное, необъяснимое ощущение. Но через секунду она только устало потёрла глаза, отпила из кружки и вернулась к работе. В конце концов, её дело — считать деньги, а не задаваться вопросами.