Project Lazarus

1

Томас Рид никогда не считал свою жизнь особенной. В армии таких людей было достаточно много, чтобы никто не намеревался запоминать их лица. Это не герои и не плакатные офицеры с белозубыми улыбками, а просто мужчины, которые долго работали рядом с картами и шифрами в закрытых тёмных помещениях. Томас родился в Пенсильвании в семье механика и медсестры, поступил на службу ещё в конце сороковых, а к середине пятидесятых уже сидел в одном из аналитических отделов армии США. В то время аналитические подразделения росли как плесень: холодная война требовала не только солдат, но и людей, способных часами смотреть на схемы иностранных поставок, маршруты переброски техники, спутниковые фотографии и дешифровки радиоперехватов. В батальонах тогда обычно держали по нескольку аналитиков разведки (до четырёх), но настоящая работа происходила выше — в штабах, командных центрах, при координации с ЦРУ и военной разведкой. Томас годами сидел в комнатах без окон, где пахло чем-то безжизненным. В воздухе витала пыль; сотрудники ставили печати с изображением орла на листы, только что вылезшие из телетайпа. Рид специализировался на советских механизированных группах. Знал наизусть марки танков, примерные схемы наступлений, принципы передвижения колонн. Для этого немаловажно изучать историю. Когда другие офицеры пили в барах, он сидел над картами и спорил с сослуживцами о том, насколько быстро советские войска смогут пересечь Фульдский коридор в случае войны. Его уважали за умение замечать мелочи. За способность сказать: — Нет, это не учения. Они меняют свою логистику. И оказаться правым. Томас не был религиозным человеком, который при любом случае скажет «Храни Вас Господь». Он презирал верующих с той особенной насмешкой, которая появляется у людей, которые работают рядом со смертью. Он курил одну сигарету за другой, развёлся ещё в пятьдесят втором, забывал поздравлять дочь с праздниками и однажды едва не умер после пирога с ореховой крошкой в столовой Форт-Брэгга. Аллергия была настолько сильной, что врачи запретили ему даже держать при себе некоторые сухпайки. Он смеялся над этим: — Представляете? Переживу ядерную войну и сдохну от арахиса. — Сэр, вы определились с чем будете блинчики? — устало сказала девушка у кассы и потёрла лоб ладонью. Однажды, когда он шёл со смены домой, он заметил, что сигнальный флажок на почтовом ящике поднят. Ему пришло письмо, но в нём не было никаких подробностей. Только федеральные печати, подписи и предложение принять участие в закрытой медицинской программе по поддержанию здоровья ветеранов аналитических подразделений. Он согласился почти не думая, потому что к тому времени начал стареть. Подползал шестой десяток лет, и Томас забеспокоился о своих суставах. У него дрожали руки по утрам, неистово ныла спина, а ещё он просыпался уставшим — он опасался оказаться во власти старости. Поэтому сейчас он сидел в светлом помещении федерального исследовательского центра восточного побережья, смотрел на дождь за стеклом и улыбался. Доктор Зандик наблюдал за ним уже как семь месяцев и отметил, что кожа местами перестала быть дряблой и обвисшей, в некоторых местах стала более упругой, а заодно приобрела здоровые цвета. В начале работы с доктором Томас разговаривал резко, коротко, с некоторым раздражением. Теперь же он сидел расслабленно, положив ладони на колени, и смотрел в окно так, будто видел там не парковку института, а что-то очень радостное. Наверняка в его глазах был целый воздушный замок. Зандик прикрыл дверь локтем и небрежно поставил папку с медицинскими отчётами на стол. — Как ваше самочувствие? — Прекрасно, доктор. Зандик раскрыл папку и быстро пробежался глазами по заметкам. Давление стабилизировалось, нервная проводимость ускорилась, а уровень кортизола снизился. И ни одной жалобы. — Вы стали лучше спать? — Нет, — Томас просиял широкой улыбкой. — Почти не сплю теперь. — Бессонница? — Скорее… отсутствие потребности. Понимаете, мне хватает энергии больше, чем на день. Я стал увлекаться собиранием пазлов в ночное время, а иногда устраиваю вечер танцев, если понимаете, — Томас подмигнул. Зандик медленно поднял на него взгляд и кивнул. Он сел напротив и сцепил пальцы в замок. У него было бесстрастное, как у египетской мумии, лицо. — Теперь, пожалуйста, расскажите о жене. Мужчина моргнул. Его глаза залетали по лаборатории. Выглядел он так, будто вспоминал что-то столетней давности. — О Мэри? — Да. Тишина затянулась. Томас нахмурился, будто пытался разглядеть что-то сквозь запотевшее от разницы температур стекло. — Я помню… её волосы. Светлые. Она была высокая женщина, — сказал он неуверенно и замолчал. — А фамилия? Томас не ответил сразу. Затем негромко засмеялся и спрятал физиономию в своём плече: — Забавно, — выдал он. — Что именно? — спросил доктор Зандик. — Я не помню. Зандик опустил взгляд в записи и понял: память разрушалась фрагментами, но не как при деменции. Что-то исчезало, а что-то, напротив, появлялось яркой вспышкой. — Назовите адрес дома, где вы выросли, — попросил доктор. — Я не помню, — честно ответил Томас и пожал плечами. — Имя вашего первого командира? — Капитан Хьюстон! Наш белокурый гигант с голубыми глазами. Он всегда говорил, что величавому вояке не дело иметь привычку с сигаретами. Реакция пациента мгновенная. От таких показателей брови доктора невольно подпрыгнули. Он подавил ухмылку и поставил галочку около соответствующего параметра, чтобы сравнить характеристики в будущем. — Что вы ели вчера утром? — Яичницу с беконом. Кофе без сахара. Зандик медленно откинулся в кресле и продолжил опрос с нарисованной на лице заинтересованностью: — С недавних пор вы начали говорить о Боге, мистер Рид. Томас вдруг посмотрел на него спокойными и внимательными глазами. Как человек, которому действительно хочется обсудить эту тему. — А вы никогда не думали, доктор, что выше разума стоит душа? — Нет. — Правда? — Меня интересует доказуемое, — объяснил доктор. — Забавно, — Томас тихо усмехнулся. Казалось, он вот-вот сожмёт руки в молящемся жесте. — А мне кажется, вы один из самых религиозных людей, которых я встречал. — И почему же? — Зандик вопросительно поднял бровь. — Потому что вы пытаетесь победить смерть, — сказал Томас и поправил свои воинственно торчащие усы. Ненадолго стало тихо. В смежной комнате щёлкнул релейный переключатель и загудела вентиляция. Зандик осмотрел пациента, а потом поднялся. — Ложитесь, — приказал он, указывая пальцем на кушетку. ЭЭГ-машина занимала половину соседнего помещения. Громоздкая конструкция с катушками бумаги, проводами и тяжёлым металлическим корпусом выглядела скорее промышленным оборудованием, чем медицинским аппаратом. От неё малость пахло озоном. Томас лёг на кушетку. Зандик закрепил электроды на висках и затылке пациента, проверяя контакты. Пациент же наблюдал за ним с лёгкой улыбкой. — Как ваш аппетит? — спросил доктор. — Бодр и редок. — И усталости нет? Томас отрицательно покивал. Зандик сделал пометку, после чего ввёл Томасу препарат для седации — ему нужно было наблюдать не отключение сознания, а переход между активной и пассивной работой ЦНС. Чернильные иглы ЭЭГ задёргались почти сразу. Учёный взглянул без особенного интереса, а потом нахмурился — активность мозга не снижалась. Бумаги показывали следующее: во сне показатели Томаса оставались почти такими же, как при бодрствовании. Некоторые участки коры, наоборот, работали интенсивнее. Зандик подошёл ближе к ленте записи. Взгляд скользнул по неровным линиям. Память разрушалась, а личность — нет. После длительного осмотра Зандик велел освободить кушетку. — На сегодня вы свободны, — сказал он. — Спасибо, доктор. Пациент встал, но не спешил уходить. Доктор занимался осмотром статистических данных на бумаге. Томас набрал полные лёгкие воздуха и решительно подошёл, чтобы пожать руку. — Благодаря вам, я смогу получить повышение, о котором ранее и не мечтал! — выдал он с широкой улыбкой. — Правда? — спросил Зандик без особенного интереса. — Ситуация требует аналитика, знающегося на Союзе, а я в полном рассвете сил, — сказал он уверенно и засиял улыбкой. Он встал ровно, отдал честь и попрощался. Доктор остался у рабочего стола и на его лицо опустилась задумчивость. Но думал он не о ЦРУ и повышениях. Его голову занимала философская проблема: природа «я» для существа. Вдруг он постучал ручкой и принялся записывать ею. Он понял, чего не хватало проекту «JANUS».

2

1968 год не просто шёл — он наваливался. Европейские студенты швыряли булыжники в полицейские щиты и переворачивали машины прямо под красными знаменами — парижане бесстрашно шумели. В Праге же говорили о свободе надменно громко для страны, стоявшей под советским сапогом. В кабинетах американской разведки уже тогда знали: русские не позволят этому продлиться долго. Над Гренландией потеряли атомную бомбу — просто потеряли, как пьяница теряет зажигалку в снегу, — и вся страна на неделю превратилась в нервный клубок слухов и полуофициальных заявлений. Молодёжь переставала верить в правительство, правительство переставало доверять собственным людям, а разведка, как старая сторожевая собака, всё чаще рычала даже на своих. Феофан Вексель наблюдал за этим изнутри. Из высоких окон административного корпуса город казался аккуратным, как муравейник, словно всё в нём работало по расписанию. Асфальт блестел после дождя, и люди внизу торопились по своим делам с важными лицами и опущенными плечами. Но внутри здания воздух давно стал тяжелее. Здесь говорили тише, реже смеялись, и всё чаще закрывали двери. Утреннее собрание затянулось уже на второй час. Длинный стол из тёмного дерева был заставлен пепельницами, графинами с водой и папками с грифами допуска. Кто-то курил не переставая, кто-то крутил ручку в пальцах, кто-то упрямо смотрел в документы, лишь бы не встречаться глазами с остальными. На стене висела карта Европы с цветными отметками, а рядом — свежие спутниковые фотографии Чехословакии. Зернистые снимки советской техники, колонны и тени самолётов. — Если русские закрепятся в Праге окончательно, — негромко произнес один из аналитиков, — давление на западную границу усилится минимум вдвое. Особенно по линии ФРГ. — Они уже закрепились, — сухо ответил другой. — Вопрос в том, насколько глубоко. Спор на эту тему быстро погас. Сейчас была очередь докладывать для финансиста. Он без суеты поднялся, поправил рукава рубашки и раскрыл папку с финансовыми сводками. Голос прозвучал спокойно: — Речь пойдёт о перераспределении бюджета на внешние операции и о дополнительных расходах на операции в Восточной Европе. Особенное внимание будет уделено компаниям, через которые проходят закупки оборудования и транспорта для агентов в Чехословакии, — Феофан видел, как некоторые присутствующие поднимают головы. Один из директоров перестал листать бумаги, а Маккенна сидел во главе стола, тяжело откинувшись в кресле, и слушал. — Дополнительные расходы на прикрытие в Западной Германии составят порядка полутора миллионов к ноябрю, — продолжал Феофан ровно. — В противном случае мы потеряем часть каналов поставки технической аппаратуры на чешском направлении. — А если Конгресс урежет финансирование? — бросил кто-то с другого конца стола. — Тогда нам придется выбирать, каких людей оставить без поддержки, сэр. Дама в красном костюме хмыкнула и сделала пометку. Мужчина отвёл глаза. Феофан сел обратно только спустя несколько минут, когда обсуждение ушло дальше — к спутниковым снимкам и донесениям с Ближнего Востока. Он чувствовал на себе некоторые оценивающие взгляды. Маккенна курил молча, глядя поверх голов. Его лицо затмила пелена отрешённости. После собрания он задержал помощника около выхода. — Прикрепите к Векселю аналитика, — сказал он негромко. — На постоянной основе. — Формальная причина? — Расширение координации между отделами. — Есть конкретные подозрения? — спросил помощник. Маккенна помолчал. Сергей Вексель точно так же сидел на закрытых собраниях десятки лет назад — спокойно, ровно, с этой нечеловеческой способностью быть совершенным информатором и не попадаться. Однако потом Сергея раскрыли. — Нет, — сказал он с тяжелым вздохом. — Просто хочу держать его ближе. Митчелл появился в жизни Феофана уже через два дня. Высокий русоволосый американец лет тридцати с небольшим, педантичный, с идеально выбритыми бакенбардами. В руке держал блокнот на случай, если финансист захочет продиктовать нечто важное. — Мистер Вексель, директор распорядился временно прикрепить меня к вашему отделу для аналитической поддержки, — сказал тогда он при их первой встрече. — Как мило с его стороны, — спокойно ответил Феофан. Митчелл улыбнулся, не уловив яда в словах. Теперь он был повсюду: возле кабинета, в машине, на совещаниях. Однажды Феофан спустился к парковке и обнаружил, что Митчелл уже стоит у его автомобиля с ключами в руках. — Я могу вести, если хотите. Феофан посмотрел на него выразительным взглядом и забрал ключи. — Если я однажды ослепну, мистер Митчелл, вы узнаете об этом первым. Тот неловко кашлянул и отступил, но не исчез. «За мной наблюдают», — Феофан признался себе мысленно в очевидном наблюдении. «Я должен был быть к этому готовым…» Вечером на следующей неделе Мисс Хадсон появилась в дверях. Послышался осторожный стук среди негромкого шума отдела. Феофан поднял голову от бумаг. — Войдите. Мисс Хадсон крепко держала папку у груди. — Простите, что отвлекаю, мистер Вексель. Мне передали, что вас временно переводят на координацию биоинженерного института, и… Она замялась. Феофан молча наблюдал за ней несколько секунд. Молодая ещё женщина. Уставшая, с тёмными кругами под глазами. Из тех людей, что боятся потерять место, потому что дома ждут счета и больная мать. — И вы решили, что вслед за мной начнут сокращать отделы? — спокойно спросил он. Она заметно смутилась догадке начальника. — Нет, сэр, я просто… ходят разговоры… Он закрыл папку и чуть откинулся в кресле. Взял сигарету и прикурил. — Ваш отдел никто не тронет, мисс Хадсон. Более того, в следующем квартале вам расширят штат. Архивная нагрузка выросла почти на сорок процентов. Тридцать восемь, если быть точным. — Правда? — её интонация выражала всё, что не могло выразить окаменелое лицо: смесь удивления, восхищения и страха. — Я бы не стал шутить такими вещами. Она улыбнулась с осязаемым облегчением. — Спасибо вам, сэр. Феофан коротко кивнул, и она ушла почти вприпрыжку, всё ещё прижимая папку к груди. Дверь закрылась. Он остался один, потому что выдворил Митчелла из кабинета. За окном медленно темнел город, а в отражении стекла Феофан поймал собственный взгляд. Мысль пришла к тому, что Маккенна, возможно, уже что-то подозревает. Не мог не заподозрить.

3

Сначала некое письмо зарегистрировали в канцелярии восточного сектора, затем переправили в отдел внутренней координации, где уставшая женщина с седыми корнями волос проставила на углу штамп допуска с изображением орла и расписалась, даже не читая содержимого. После этого конверт сутки пролежал в металлическом лотке вместе с десятками таких же бумаг — приказами, финансовыми сводками, запросами на оборудование, жалобами на перерасход бензина и компенсации семьям погибших агентов. Потом бумаги забрал курьер с красным носом (по форме: картофель), и уже ближе к вечеру письмо оказалось у секретаря на этаже Феофана. Когда письмо легло на его стол, Феофан как раз заканчивал просматривать отчёт по внутренним расходам одного из оперативных отделов. Кто-то опять превысил лимит на транспортные издержки. Он механически подчёркивал цифры карандашом, слушая, как за окном стучит мелкий дождь. В здании уже начинало пахнуть вечером — хлоркой от намыленных полов. Звучали стенания уставших сотрудников, а потом шуточки и ответный гогот. Феофан услышал громкий голос сотрудника, который особенно любит решать кроссворды вместо работы. — Так вот слушайте. Русский доктор говорит: «Это лекарство от бессонницы, от нервных расстройств, и также возьмите это от депрессии». Пациент ему отвечает: «Спасибо большое, доктор, но есть ли у вас другое лекарство, кроме водки?» Соседний кабинет разошёлся смехом и быстро стих. Глаза Феофана зацепила печать исследовательского центра. Он аккуратно отложил карандаш, подцепил конверт ножом для писем и медленно вытянул сложенный лист. Почерк был машинный — это официальный запрос на присутствие в федеральном исследовательском центре восточного округа в связи с внутренним согласованием проекта «Lazarus». Он перечитал письмо ещё раз. За окном кто-то хлопнул дверцей автомобиля. Феофан откинулся в кресле и снял очки. Несколько секунд он просто тёр переносицу двумя пальцами, чувствуя тупую тяжесть под глазами. Последние месяцы выдались отвратительными. Маккенна начал душить проверками, и в документации теперь появлялись чужие подписи рядом с его собственными. На совещаниях возле него сажали людей, которым там нечего было делать. Даже водителя ему сменили две недели назад — очередной разговорчивый тип с армейской выправкой. Феофан выдохнул через нос и снова посмотрел на письмо, будто надеялся, что текст за это время изменится сам собой. Все встречи заранее согласовывались через закрытые каналы. Никаких лишних звонков, никаких спонтанных запросов. Даже отчёты по финансированию дробились через дочерние фонды и подрядчиков. А этот сумасшедший, похоже, опять перестал замечать окружающий мир. Или, что хуже, решил, будто стал умнее системы. Финансист поднялся из кресла, подошёл к окну и приоткрыл форточку. В кабинет сразу затянуло сыростью и холодным воздухом. Где-то далеко гудел вечерний поток машин. Он достал сигарету, и щёлкнул зажигалкой, прикурил. Зандик был небрежен в вещах, которые касались людей. Не потому что глуп, а потому что его мозг слишком быстро начинал считать остальных частью декораций. Включая охрану, секретарей, клерков и даже начальников. Всех. Иногда Феофану казалось, что доктор искренне забывает о существовании чужого страха, если тот не связан напрямую с научным интересом. А страх сейчас был, и очень даже настоящий. В последние недели коридоры будто стали уже. Разговоры смолкали в момент, когда финансист проходил мимо. Люди в него всматриваются, потому что его имя, будь он проклят, часто начали упоминать наверху. Он вернулся к столу и снова сел в кресло. Письмо лежало перед ним, как повестка. Однако отказ сейчас выглядел бы куда подозрительнее визита. Феофан прикрыл глаза и устало усмехнулся себе под нос. Прекрасная сделка. Теперь даже их осторожность работала против них.

???

Зандик стоял у длинного стола, склонившись над разложенными листами. Пальцы его были испачканы графитом и чернилами. Он не заметил, как одна из ламп над потолком начала едва слышно мерцать. На бумаге тянулись схемы нейронных связей ЦНС и задокументированные попытки переноса памяти через искусственно ускоренную регенерацию тканей головного мозга. Некоторые строчки были перечёркнуты. Позади заскрипели несмазанные петли дверного проёма. — Ты опять не запер дверь. — Ты вошёл без приглашения, — таков простой обмен фактами. Шаги были почти бесшумными. Человек остановился возле одного из стеклянных боксов, рассматривая мутировавший образец гриба внутри. Силуэт заскользил по комнате. Мужчина был одет в тёмную водолазку, строгие брюки и носил тонкие кожаные перчатки. Он выглядел собранно. — Ты оставил материалы для «JANUS» прямо на столе, — заметил он спокойно. — Если сюда кто-нибудь войдёт, у тебя будут проблемы. — Если сюда кто-нибудь войдёт, проблемы будут уже не только у меня, — ответил Зандик, скрещивая руки на груди. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Ты снова выходил из сектора? — спросил Зандик. — Немного прошёлся. — Гамма. — Что? — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Гамма едва заметно улыбнулся уголком рта и опёрся бедром о металлический стол. — А ты прекрасно понимаешь, что мне трудно сидеть здесь неделями. Ты создал меня не для клетки. Позволь мне понаблюдать за твоими открытиями. — Я создал тебя не для прогулок по федеральному объекту, а для работы над переносом сознания, — поправил его Зандик. — Какая формулировка. Даже обидно. Последовал долгий выдох через нос, после чего Зандик вернулся к бумагам. Гамма не был бездумной копией. Не был экспериментальной куклой — этими объектами стали Альфа и Бета, в последствии сгубленные радиацией. Зандик глубоко встроил в Гамму собственную архитектуру мышления. Не просто память — принципы анализа, привычки и реакции, способ строить выводы. Он пытался восстановить самого себя времён Манхэттенского проекта: того человека, который ещё не был ограничен ни бюрократией, ни государством, ни страхом потерять результаты. Ему казалось, что эксперимент удался, потому что Гамма начал смотреть на него так же, как он сам смотрел на остальных людей: как на объект исследования. — Ты опять думаешь об имплантации памяти? — вдруг спросил Гамма. Он листал многообразие дневников на столе доктора. Этот беспорядок сложно назвать творческим. — Разве ты не вывел формулу до идеала? — Нет. — Лжёшь. — Я собирался обсудить это позднее. — Разве это не в твоих же интересах? Забавно слышать это от человека, который буквально построил меня из собственного мозга. Я смогу додуматься до всего того же, что и ты. Зандик хмыкнул и махнул ладонью, как бы говоря «флаг в руки». Гамма медленно прошёл вдоль стеллажей, скользя взглядом по колбам и документам. — Ты слишком увлёкся проектом бессмертия. — Это необходимый этап сейчас. У большинства испытуемых случаются прорывы, их здоровье крепчает в кратчайшие сроки, а я отмечаю мутации в их клетках. Мне есть, что рассказать по этому поводу. — Я не ошибусь, если скажу, что это отвлекающий фактор. — Ты повторяешь мои же выводы двухлетней давности. — Потому что они были правильными, — пожал плечами Гамма. Он остановился возле стола и осторожно постучал пальцем по раскрытому досье. Феофан Сергеевич Вексель, прикреплена фотография, краткая сводка (Агент ЦРУ, отдел финансов) и анализы, записанные вручную. Гамма поднял взгляд. — Этот человек тебе интересен? Зандик мельком посмотрел в его сторону и сказал: — Не больше остальных. — Опять лжёшь. Учёный устало прикрыл глаза. — Ты начал оставлять записи открытыми после его визитов. Не сжигаешь черновики сразу и складываешь документацию листок к листку. Дважды за месяц спорил сам с собой вслух. И впервые за последние годы позволил постороннему человеку войти в сектор «JANUS» дальше второго шлюза. Не думаю, что дело только в финансировании. — Ты начинаешь раздражать меня своей привычкой анализировать, — ответил Зандик после недолгой паузы. — Не притворяйся, что так не делаешь. Ты раздражаешься только тогда, когда выводы попадают в цель. Несколько секунд стояла тишина. Потом Гамма неожиданно усмехнулся и прозвучал заметно мягче: — Впрочем, я тебя понимаю. — Неужели? — отозвался Зандик. Гамма вскинул руки и подошёл ближе к следующему заваленному столу. Они были расставлены вдоль всей стены с окнами. Его глаза мельком пробежались по новым расчётам с названием-шифром «М.От.Соз.№4». Методики отделения сознания, сразу понял Гамма. — Ты пытаешься сохранить сознание отдельно от тела? — Тело — это плохой носитель. При его смерти сознание утрачено. При растягивании жизненного цикла оно тоже может поддаться видоизменениям, о чём свидетельствует база данных проекта Lazarus. — Но это единственный стабильный носитель. Разве есть альтернативы? — Пока что — единственный. Я работаю над этим. — Ты уверен? Зандик внимательно посмотрел на него. В такие моменты становилось особенно трудно отделять, где заканчивается он сам и начинается Гамма. Гамма чуть склонил голову набок. — Ты боишься, что душа не существует отдельно от тела или нервной системы. — Боюсь потратить десятилетия на попытку воссоздать религиозную метафору. Ты как никто знаешь, что обозначает достичь продление жизни сознания. — А если это не метафора вовсе? — Тогда я это обнародую, — спокойно сказал доктор. Гамма смотрел на него ещё пару секунд, потом коротко и светло улыбнулся. Он сказал: — Я рад, что могу помочь. В конце концов, скоро я возглавлю эти проекты. — И сможешь ходить, куда захочешь. Я это уже слышал. — Хотел спросить на счёт смычка… — Нет. Тот вариант не подойдёт. Колодка недостаточно регулирует натяжение нитей. Центр тяжести должен находиться на расстоянии 16,5–19 см от начала колодки, — принялся поправлять Зандик. — Я это учту, — отозвался Гамма. — Но хотел спросить не это. Это ведь подарок, так? — Нет. — Если да, — настаивал Гамма, — стоит ли вырезать скульптурный элемент на головке скрипки? Я учту вес изделия. Зандик фыркнул себе под нос и прищурился, смотря на Гамму. «Злой мандарин, ей богу», — подумал Гамма и негромко хохотнул в сжатый кулак. — Сделай барельефную резьбу на подгрифнике. Кельтский узел. — Как банально с твоей стороны. Бесконечная вселенная? — Ироничное напоминание, — просто сказал Зандик. — Сентиментальность — это нетипичная для тебя черта, — задумался Гамма. Однако его лицо выражало всезнание: в ответе он не нуждался. И Зандик тактично промолчал, а после опустил лицо и руки в стол. Такому человеку всегда есть, чем заняться. Его клон отвлёкся на другие бумаги, а затем рассмотрел несколько образцов в банках (грибная шляпка в мутной жидкости, жук-солдатик в увеличенном состоянии, кожная ткань в алой жидкости). Он сновал по помещению с размахом, как будто даже танцевальными движениями. До чего завораживающая картина: два идентичных человека в одной комнате. Записка на столе гласила: предупредить доктора Ллойда о временной оккупации (далее неразборчиво).