Project Lazarus

1

Кофейный автомат подал сигнал, затем помощница подала кофе в фирменной чашке директору на стол. Он кивнул и подул, чтобы содержимое чашки остыло, а девушка вышла из кабинета. Мужчина вдохнул аромат и на секунду прикрыл свои веки. Ещё миг, и к нему заявятся рядовые, вызванные на летучку. Маккенна не любил долгие расследования без результата, но ещё меньше он любил быстрые выводы. Поэтому он позволил операции по поимке Феофана Векселя идти своим ходом, не вмешиваясь и не подталкивая людей, которым поручил наблюдение. Если уж человек действительно скрывал что-то серьёзное, спешка только заставила бы его стать осторожнее. Хороший охотник не ломает ветку под ногой, когда след ещё свежий. Новое лицо появилось в кабинете — это был Тодд, один из приставленных людей к Феофану. На стол легла пухлая архивная сводка. С виду — обычная канцелярская рутина, не способная задержать взгляд руководителя дольше, чем требовал долг. Поездки, встречи, пересечения с подрядчиками, переписка, запросы к отделам снабжения — стандарт жизни работника финансового отдела. Следом пришёл Эдгар, назначен ответственным за логистику, и принёс свою часть работы. Бумаги пестрели логистическими цепочками, фиктивными расширениями контрактов и перераспределением бюджетов между фирмами-однодневками. Идеальный, математически выверенный лабиринт для растворения миллионов. Маккенна пролистал страницы первой папки, потом второй. — Есть что-нибудь? — спросил он. Молодые мужчины находились перед директорским столом в закрытой стойке. Оба в практичных, тёмных костюмах и с туго завязанными галстуками неприметного цвета. У одного из них виднелась залысина, а у другого — непокорные волосы. Последний, Эдгар, пожал плечами и ответил: — Если вы спрашиваете, нашли ли мы прямые доказательства, что Вексель нарушает правила, — нет. Чисто по документам он безупречен. — А если не по документам? — Тогда всё сложнее. Он, знаете, слишком аккуратный. Такие люди обычно либо не делают ошибок, либо делают их там, где никто не ищет. — Вы сейчас пытаетесь меня успокоить? — Маккенна постучал пальцем по папке и усмехнулся. Его взгляд по-хищнически вцепился в рядовых, и те видимо напряглись. — Нет, сэр. Я пытаюсь объяснить, почему мы пока ничего не нашли. На этом разговор закончился и директор отпустил сотрудников. Оба получили новые распоряжения и ушли, оставив Маккенну наедине с тишиной кабинета и отчётами. Полгода негласного расследования уместились в скромную стопку листов. Внутри — стерильная чистота: ни единой зацепки, ни одной ошибки в расчетах, ни единого сомнительного транша. Проверка показывала абсолютный ноль. Но Маккенна знал: ошибаются все. Даже признанные гроссмейстеры своего дела, годами удерживающие статус неприкасаемых. Tempus fugit — время уходит, а вместе с ним иссякают и силы человека держать идеальную маску. Тот, кто скрывается в тени, рано или поздно устаёт быть безупречным. И Маккенна был готов ждать этого сбоя. Спустя полчаса в кресле напротив уже сидел Митчелл. Молодой, подчёркнуто аккуратный и педантичный, он докладывал ровным, уверенным голосом. — Мистер Вексель соблюдает режим почти без отклонений. Работает допоздна. Курит примерно десять сигарет в день, иногда одиннадцать, когда получает неприятные новости. Общается с одним и тем же кругом людей. Ошибок в документации нет. — Алкоголь? — Редко, без фанатизма. — Женщины? — Не наблюдал. Директор насупился, будто пытаясь что-то вспомнить. Он пролистал дело Феофана ещё раз, наблюдая за добавлением рабочей сферы: биоинженерия. Временное внешнее кураторство. Федеральный исследовательский центр. — Забавно, — хмыкнул он. — Что именно, сэр? — Когда я назначал Векселя на этот проект, задача была довольно простой. Контроль расходов и проверка цепочек финансирования. Убедиться, что люди с докторскими степенями не начинают считать федеральный бюджет личной дебетовой картой, — он сухо усмехнулся. — Насколько я понимаю, он справляется. — Да, даже очень. Запахло табаком, когда Маккенна прикурил и откинулся в кресле, глядя куда-то поверх стола. — Вот, что не даёт мне покоя: по отчётам выходит, дело решилось само собой. Почему люди в крыле биоинженерии, которые обычно спорят с каждым нашим решением, вдруг начали соглашаться с его предложениями. Митчелл задумчиво промолчал, а затем осторожно сказал: — Вы хотите продолжить наблюдение? Их взгляды ненадолго встретились — большие, бархатные серые глаза и уверенные, напоминающие какао, карие. — Нет. Не наблюдение. Запомни: ты работаешь, как поддержка. Если за ним действительно кто-то начнёт копать, я хочу знать об этом раньше них. И пусть думают, что мы просто облегчили ему работу. Директор отпил свежезаваренный кофе, а Митчелл кивнул. — А если он заметит? — Он заметит, если не заметил. Разве не все здесь этому обучены? — Я не понимаю, — честно ответил Митчелл и директор усмехнулся. — Последние годы я давал ему это — пространство, полномочия, возможность принимать решения без лишних согласований. Сейчас я хочу увидеть его последующие действия. Обменявшись с помощником парой дежурных фраз, Маккенна отпустил его и наконец остался один. Теперь перед ним лежало то, ради чего действительно стоило рисковать головой. К проекту «Lazarus» его допустили с опозданием — система до последнего тянула время. В Лэнгли отлично знали истинную цену этой информации. Подобные тайны не прячут под замками в подземных бункерах. Их охраняют гораздо изящнее: человеку скармливают ровно тот кусок правды, который необходим для выполнения текущей задачи, оставляя общую картину в слепой зоне. Но сейчас правила изменились. Вторая фаза проекта была полностью развёрнута и готова к масштабированию. В руках Маккенны наконец-то оказался закрытый список кандидатов на бессмертие, включавший медицинские карты и результаты первой волны инъекций. Этот отчёт прошел через жернова нескольких уровней контрразведывательной зачистки, прежде чем лечь на его сукно. В этих листах была его собственная отсрочка от могилы, запечатанная высшим грифом секретности.

PROJECT LAZARUS

Phase II Candidate Review.

Маккенна перевернул плотную обложку и углубился в чтение. Первые страницы усыпляли бдительность: ровные столбцы биохимических показателей, графики регенерации мышечной ткани, скучные отчёты о динамике клеточного деления. Любой обыватель принял бы это за передовую военную медицину для реабилитации тяжелораненых ветеранов. Но чем дальше он листал, тем отчётливее понимал — классическим лечением здесь и не пахло. Медицина латала дыры и возвращала истощённый организм к природной норме. Здесь же саму норму ломали, заменяя её чем-то принципиально иным. Он откинулся на высокую кожаную спинку кресла и устало потёр веки. Двадцать с лишним лет в контрразведке приучили его к простому правилу: громче всего о невозможных чудесах трубят те, кто пытается выбить под себя бюджеты или абсолютную власть. Но сухие листы перед ним не содержали пафосных лозунгов. В них были только цифры. Лаконичные данные полевых испытаний. А это означало, что проект работал, и прямо сейчас кто-то наверху перекраивал правила игры под себя. Большинство руководителей разошлись и в коридорах стало заметно тише. В переговорной комнате остался один человек после вечернего заседания, это был Коул Макврайс. Высокий, неплохо сложенный, сухощавый мужчина лет сорока пяти. Хороший костюм сидел на нём так естественно, словно был частью тела. Тёмные волосы уже начали серебриться на висках, но это лишь добавляло ему веса в глазах окружающих. Лицо было правильным, спокойным, как у американца европейского происхождения. Глаза Коула были частью его харизмы. Он всегда смотрел так, будто собеседник только что сказал что-то чрезвычайно важное. Мужчина напоминал Маккенне талантливого шахматиста, которому давно наскучила шахматная доска, и потому он начал играть настоящими людьми. Старый инстинкт подсказывал: если Коул пришёл сам, после окончания заседания, значит, разговор будет неприятным. — Интересное исследование этот проект «Lazarus», — произнёс он, вскинув руки. — Если половина данных правдива. — Они правдивы, — в голосе Макврайса слышалась улыбка. Уверенность в его интонации заставила Маккенну повернуть голову к собеседнику. В зале расположено немалое количество стульев, но Коул ими не воспользовался. Он дефилировал от одной картины к другой, которые висели вместо окон. Ключевым требованием при проектировании залов для переговоров выступало обеспечение их полной герметичности и высокого уровня звукоизоляции. — Вы говорите так, будто знаете наверняка. — Я склонен проверять вещи до того, как начинаю о них говорить. Ответ был достаточно вежливым, но в нём чувствовался вызов. Коул разбирался в финансах достаточно хорошо, чтобы замечать пропажи денег. В разведке достаточно хорошо, чтобы понимать цену информации. В политике достаточно хорошо, чтобы угадывать настроение людей. Он обладал редким талантом воспринимать организацию не как бездушный механизм или набор разрозненных отделов, а как единый живой организм. За это глубинное понимание Маккенна ему и доверял. — Вы знакомы с доктором Зандиком? — спросил он. — Несколько раз встречались, — ответил Маккенна. Он прищурился, наблюдая за Коулом. Тот застыл перед висевшим холстом — качественной подделкой под импрессионистов. Фальшивку выдавал разве что слишком свежий кракелюр на пастозных мазках, но Коул, кажется, этого не замечал. — И какое впечатление? — Опасный человек. Коул кивнул. — Это правда, — он сделал паузу, отпил воды. — Хотя, если честно, меня больше удивляет не он. За окном темнело. Стекло стакана превратилось в зеркало, отражая лампы, архивные шкафы и две безмолвные фигуры. Коул лениво крутил в руке стакан. Лёд давно растаял, но он всё прислушивался к плеску воды, будто искал на донышке ответ. — Не он? — переспросил Маккенна. — Нет. Коул пожал плечом и продолжил: — Доктор Зандик всегда был проблемой. Некоторые люди рождаются такими. Они входят в комнату, и сразу становится ясно: либо принесут прорыв, либо пожар. Иногда и то и другое одновременно. Уголок рта Маккенны дрогнул — с этим трудно было спорить. Коул отвернулся от окна и их взгляды пересеклись. — Меня интересует другое. Обычно такие люди ни за кого не держатся. Им это неинтересно, они быстро теряют терпение к окружающим, — он поставил стакан на край стола и в наступившей тишине звук вышел неожиданно звучным. — А теперь я регулярно вижу одну и ту же фамилию рядом с его проектами. Сцепив пальцы вместе, Маккенна предположил: — Вы предполагаете наличие проблемы? — Пока нет, — Коул покачал головой. — Я предполагаю наличие причины. Иногда люди объединяются ради денег. Иногда ради страха. Иногда потому, что им удобно использовать друг друга. Он ненадолго задумался и сказал: — Самые прочные связи обычно выглядят совершенно безобидно. Маккенна хранил тактичное молчание, давая собеседнику высказаться. Коул заговорил не сразу. Он пришёл в движение, медленно побрёл вдоль глухих стен. — Меня смущают не сами их встречи, — Коул сделал короткую паузу, внимательно следя за реакцией начальника. — В конце концов, Вексель обязан контролировать каждую позицию в смете. Но вот их регулярность… Феофан задерживается у Зандика дольше, чем требуется для сверки цифр. А наш закрытый доктор, который обычно шарахается от любых контактов с внешним миром, почему-то стал на удивление гостеприимен. Для человека без партнёров это, согласитесь, жест непривычный. — То есть? — спросил Маккенна. — Например, я пока не могу понять, кто из них причина, а кто следствие. В кабинете что-то незаметно изменилось. Воздух между ними словно натянулся. Это было похоже на едва слышный треск под ногами, когда внезапно понимаешь: лёд на озере тебя ещё держит, но уже не кажется таким надёжным, как минуту назад. — Возможно, это ничего не значит, — Коул сказал это почти примирительно. И именно поэтому прозвучало неубедительно. — А возможно, один из них меняет другого. Маккенна ничего не ответил. Коул задержал на нём взгляд, а затем направился к двери. — Хорошего вечера, Маккенна. Дверь за мужчиной закрылась с мягким стуком. Как ни странно, с ответами директор Маккенна получил только большую партию вопросов.

2

С неизменной точностью Митчелл каждое утро возникал у дверей кабинета Феофана. Он всегда являлся с опережением графика, сжимая в руках лаконичную папку. Скрывать от него что-то было бесполезно: он заранее знал про сдвиги в расписании, залежавшиеся на подпись бумаги и аналитиков, готовых штурмовать приёмную. — Вам нравится эта работа? Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Митчелл всё же поднял взгляд. — Простите, сэр? — Работа, — повторил Феофан. — Да, сэр. Нравится. — Даже когда приходится неделями заниматься чужими документами? — Кто-то должен ими заниматься. Феофан отложил ручку. — И много у вас сейчас обязанностей? «Он точно проверяет меня», — подумал Митчелл и сказал: — Столько, сколько поручают. Хмыканье Феофана донеслось до ушей Митчелла. — Что ж. Передайте отделу кадров мою благодарность. — За что именно? — За заботу. Митчелл моргнул. Феофан уже вернулся к документам, а до приставленного помощника впервые дошло: объект наблюдения раскусил его ещё в самый первый день. Митчелл посмотрел на склоненную голову начальника с лёгким, запоздалым недоверием. — Вы вообще умеете отдыхать? — Иногда. — Когда? — Когда система работает без меня. — То есть никогда? — догадался помощник. Финансист не стал с ним спорить. Ночью Феофан действительно почти не спал. После принятия инъекции его тело изменилось быстрее, чем он успел принять этот факт. Ему больше не требовалось столько часов сна — усталость приходила позже, мысли не расплывались и память работала с ювелирной точностью. Но вместе с этим пришло другое: свободное время. Ранее ночь была ограничением, а теперь она стала дополнительным рабочим пространством. В глубине домашнего стола Феофана ждали своего часа три папки с надписями: «Италия», «Швейцария», «Австрия». Это был стратегический резерв на случай, если события примут необратимый оборот. Внутри всё было разложено с безупречной точностью: логистика, юридические возможности, недвижимость. По его глубокому убеждению, человек с единственным планом эвакуации уже заперт в клетке. По соседству с этими картами отступления обосновался совершенно чуждый ему феномен — записи по физподготовке. Феофан привык презирать плоть, считая её лишь хрупкой, увядающей оболочкой. Но запущенный в кровь состав всё перевернул, превратив бренный инструмент в грозное оружие. Не использовать обновлённые ресурсы организма было бы ошибкой, и теперь, параллельно с маршрутами эмиграции, он тщательно исследовал пособия по рукопашному бою. Позже на столе появилась еще одна вещь — таблетки для сна. Разум, привыкший удерживать под контролем десятки процессов, отказывался отключаться сам. Стоило Феофану закрыть глаза, как спустя десять минут в голове запускался бесконечный цикл: последние договоры, лица членов совета, аналитика, маршруты поставок. Внутри него продолжал на полную мощность работать целый офис. Сон больше не приходил сам — теперь его приходилось навязывать силой. — Вы практически не кашляете. Удивительно для заядлого курильщика. Феофан не сразу понял, что Митчелл обращается к нему. Они шли по длинному коридору административного крыла: белые стены, матовые стеклянные двери, привычная суета сотрудников с папками. За окном кипела чужая, беспечная жизнь — кто-то заливисто смеялся у парковки, кто-то бежал к перекрестку, на ходу допивая кофе. Феофан мимоходом поправил рукав пальто, глядя на это мельтешение сквозь призму собственной усталости. — Неплохое наблюдение. Митчелл взглянул на него как бы исподлобья. — Я серьёзно. — Обычно люди начинают разговор с чего-то более официального. Например, «Доброе утро» или «погода сегодня отвратительная». Митчелл подумал секунду и сказал: — Погода действительно отвратительная. На несколько секунд коридор будто оглох. Феофан медленно повернул голову и посмотрел на помощника в упор — тяжело, изучающе. Митчелл выдержал этот взгляд и лишь едва заметно пожал плечами. — Вы всегда разговариваете с руководством так? — спросил финансист. — Как? — Будто вас не уволят. — Видимо, у меня хорошие шансы остаться. Феофан едва заметно усмехнулся. — Уверенность без оснований. — Нет. Статистика. — Какая именно? — Вы ещё не выгнали меня из кабинета. Утверждение было настолько обезоруживающе простым, что раздражаться на него не имело смысла. Митчелл вообще отличался от остального окружения — не пытался казаться значительнее, а просто констатировал факты. Они молча дошли до конца коридора. Митчелл привычным жестом распахнул дверь, пропуская начальника вперёд. Феофан вошёл и первым же делом окинул взглядом рабочий стол. Три папки с планами побега лежали идеально ровно по краям. Чашка свежего кофе исходила паром точно там, где он привык её видеть. Зато исчезла оставленная накануне сигара. Феофан медленно развернулся к помощнику. — Вы трогали мои вещи? — Нет. — Тогда кто всё организовал? — Я попросил секретаря оставить всё здесь. — Без разрешения? — Вы были заняты. Бумаги с характерным звуком перелистывались, когда Феофан сел и принялся их пересматривать. Митчелл положил рядом несколько документов, которые нёс. — По вашему запросу. Те сотрудники из аналитического отдела, которых вы просили проверить, уже прислали предварительные данные. — Хорошо. — Ещё вопрос. — Слушаю. Митчелл посмотрел на бумаги. — Вы действительно хотите, чтобы я продолжал искать информацию по этим направлениям? — Почему спрашиваете? — Потому что обычно люди, которые поручают такие задания, хотят получить результат. А вы иногда выглядите так, будто уже знаете ответ. — Вы много думаете о чужой работе. — Это моя работа. — Выполняйте указания, не опираясь на личные замечания, Митчелл, — Феофан опустил взгляд на документы. — На этом всё.

3

Фрагмент журнала День 14 после стабилизации клеточного состава. Повреждение гемопоэтической системы прогрессирует. Уровень лейкоцитов нестабилен. Тромбоцитарный индекс снижен. Отмечаются признаки нарушения регенерации костного мозга после длительного воздействия ионизирующего излучения. Прогноз без вмешательства: постепенная деградация тканей. Прогноз с вмешательством: неизвестен. Заметки: пациент отказывается от общего наркоза; причина: необходимость наблюдения за процессом. Гамма перечитал последнюю строку и тихо выдохнул. Зандик лежал на столе, неподвижный, но не расслабленный. — У тебя пульс выше нормы. — Я заметил. — И всё равно решил провести процедуру. — Запас моего времени слегка ограничен, поэтому мне нужно модифицировать себя. Тот поднял взгляд. — «Слегка»? — Я не имею права прерывать свои проекты из-за смерти. — Знаю, — ответил Гамма. — Я нужен, чтобы помочь тебе с этим. — Забавно слышать это от организма, который я собрал сам, — на губах Зандика появилась едва заметная усмешка. Гамма проверил маркировку шприца с клеточной суспензией и сказал: — Стволовые клетки готовы. Зандик посмотрел на прозрачную ёмкость. Даже сейчас ему было трудно воспринимать это как лекарство. Три четверти в ней были его работой — обновлённой моделью собственной крови. — Клетки прошли все проверки совместимости? — Девяносто восемь процентов совпадения. — А остальные два? — спросил Зандик. Гамма повёл плечом. — Ты всегда говорил, что абсолютная точность — это иллюзия. — Я говорил, что она недостижима. Это разные вещи. — Формально это ничего не изменяет. — Иногда я думаю, что сделал ошибку, когда добавил тебе эту способность, — вздохнул Зандик. — Какую? — Способность спорить. — Нет, — Гамма поправл маску на лице. — Ты просто не ожидал, что однажды кто-то будет отвечать тебе твоими же словами. Подготовка заняла время. Сначала Зандик перевернулся на бок. Ему ввели анестезию, но не рекомендуемый глубокий наркоз — он настоял на точечной дозировке. — Стабилизированный состав готов к пересадке, — холодно произнес Гамма, нащупывая точку ввода. — Тебе будет больно. — Боль — это всего лишь электрический импульс деградирующих рецепторов, — Зандик даже не зажмурился, глядя на отражение стальной иглы в зеркале. — Коли. Я хочу видеть, как мои клетки приживутся в этой кости. Когда игла скрежетнула по подвздошной кости, пробивая плотную надкостницу таза, Зандик почувствовал тяжелое, тупое давление где-то глубоко внутри тела. Затем пришла чистая, раскаленная боль. Он резко, со свистом вдохнул через зубы и намертво сжал кулаки, но взгляда от системы зеркал так и не отвел — зрачки расширились, фиксируя каждый миллиметр погружения стали. — Хватит дёргаться, — Гамма даже не поднял голоса. — Ты задел нерв, доктор, — сказал Зандик с придыханием. — Сам знаешь. — Я знаю анатомию. Анестезия лишь слегка приглушала боль, но не убирала её полностью. И это, как ни странно, приносило Зандику удовлетворение — его истерзанное радиацией тело всё ещё огрызалось на раздражители. После подготовки началось главное. По тонкой трубке катетера медленно пошла прозрачная клеточная суспензия. Для стороннего наблюдателя процесс выглядел банально, почти как рядовое переливание физраствора. Но Зандик завороженно следил за каждым миллиметром движения жидкости. Он знал: эти модифицированные клетки сейчас занимают пустые, выжженные облучением ниши в его тазовой кости, чтобы запустить производство чистой, здоровой крови. — Температура слегка растёт, — сказал Гамма. — Норма? — Пока да. — «Пока», — беззлобно хохотнул Зандик. Он прикрыл глаза. Гамма не отрывал взгляда от показателей монитора. Его пальцы на панели управления едва заметно подрагивали. — Маккенна начал копать под тебя. Ты в курсе? Зандик лежал неподвижно, глядя в потолок. Аппаратура над ним глухо гудела, качая модифицированную кровь. — Он профессионал, Гамма. Было бы странно, если бы он этого не делал. — Он ищет подтверждения, — Гамма резко крутанул тумблер, сбрасывая давление в системе. — Феофан на взводе, его ассистенты суют носы в архивы. Маккенна не просто смотрит, он выстраивает периметр. Если он поймёт, что вы с Феофаном заодно против всего ЦРУ… — То что? — Зандик перевёл на него тяжелый, воспалённый взгляд. — Придёт сюда с ордером? Маккенна не бьёт наотмашь. Он слишком труслив для открытого конфликта. Он будет выжидать, пока я сам не совершу ошибку. — И ты собираешься дать ему этот шанс? — Я собираюсь скормить ему ложный след, — Зандик поморщился, когда игла катетера шевельнулась в вене. — Завтра Феофан перепишет логистику. Часть документов по проекту уйдёт в открытые отчёты, часть — осядет в архивном мусоре. Пусть захлебнётся в бумагах. Гамма скептически хмыкнул, проверяя фиксаторы на операционном столе. — Бумажная ширма против человека, который десятки лет зачищал хвосты для ведомства? Смешно. Если эта тактика провалится, у нас даже отступить не получится. Нас запрут в этой чертовой стране. — Значит, я придумаю другую тактику, — отрезал Зандик. Его голос прозвучал тише, но в нём прорезалась опасная, фанатичная жёсткость. — Чем ещё бороться с системными псами, если не хаосом? Если всё рухнет — у меня готовы три юрисдикции в Европе. Хватит ныть. Зандик медленно, с трудом сел. Лицо его побледнело, лоб блестел от пота, но он упрямо проигнорировал слабость в суставах. Гамма отступил на шаг, внимательно наблюдая за своим создателем. — Ты не понимаешь, — тихо произнес Гамма. — Дело не в лаборатории. И не в том, успеем ли мы сбежать. Если они нас накроют, они уничтожат формулу сыворотки. Всё, ради чего ты сжигал свой костный мозг на Манхэттене, превратится в пепел. Зандик замер. Его пальцы медленно сжались на стальном краю стола. Несколько секунд длилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь писком кардиомонитора. — Системы не уничтожают то, что делает их бессмертными, — негромко, почти зловеще произнес Зандик. — Они захотят забрать её себе. Гамма нахмурился, вглядываясь в лицо оригинала. До него наконец дошёл истинный мотив этой игры.— Ты хочешь продать её Маккенне? — Я хочу, чтобы Маккенна подумал, будто у него есть шанс стать её единственным владельцем, — Зандик едва заметно, хищно оскалился. — Я изучил его личное дело. Этот человек всю жизнь служил чужим шкурам. Пора показать ему, каково это — иметь свою собственную. И вечную. Гамма тихо, почти беззвучно усмехнулся. — Что кажется тебе забавным? — хмуро спросил Зандик. — То, с каким упорством ты пытаешься просчитать Маккенну, — Гамма проверил крепление катетера. — Ты говоришь о человеке, которого планируешь превратить в подопытную крысу для следующего этапа с инъекцией, но при этом боишься, что он раздавит нас первым. — Одно другому не мешает. Страх — отличный катализатор для точности. — Не мешает, — согласился Гамма, убирая инструменты в лоток. Металл громко звякнул в притихшей операционной. — Ты создал меня, потому что панически не хотел, чтобы твоя работа исчезла вместе с тобой. — Именно. — А теперь ты тратишь драгоценные часы не на формулу, — Гамма выделил последнее слово едва заметным, вкрадчивым подтоном. Зандик резко отвернулся, глядя на мигающие датчики. — Я трачу время на человека, который держит в руках аудит нашей лаборатории. Без Феофана Маккенна урезал бы нас ещё неделю назад. — Ну разумеется. Он наш щит. — Гамма, не начинай. — Я ведь ещё ничего не сказал. — Но уже подумал, — отрезал Зандик. Его голос опасно понизился. — Вексель важен. Исключительно для проекта. Гамма не стал спорить. Он понимающе кивнул и вернулся к работе, методично отсоединяя тонкие трубки магистрали катетера. Стеклянный цилиндр шприца опустел, на его внутренних стенках остался лишь едва заметный налёт прозрачной взвеси. Новые клетки уже ушли глубоко в костную ткань. Гамма аккуратно прижал к месту прокола стерильный марлевый тампон, фиксируя его широкой полосой пластыря. Зандик следил за точными движениями своих собственных ладоней из прошлого. Злость на проницательность клона улетучилась, оставив после себя лишь странную, непривычную пустоту. — Ты не понимаешь, — негромко, уже без прежнего раздражения произнес Зандик, глядя куда-то мимо зеркал. — Тогда объясни. — Феофан Вексель — это… — Зандик запнулся. Он попытался мысленно подобрать привычное, сухое медицинское или юридическое определение, но впервые в жизни его безупречный аналитический ум выдал сбой. — Он не часть эксперимента. Он другое. Гамма медленно склонил голову к плечу, всматриваясь в монитор, фиксирующий жизненные показатели у изголовья койки. Внезапно его губы тронула подозрительная улыбка. — Что там? — Зандик напрягся. — Ничего, — улыбка клона стала шире, почти задорной. — Просто частота твоего сердцебиения сейчас подскочила на двадцать ударов. Зандик медленно, превозмогая боль в шее, повернул голову и уставился на него в упор. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Ты измеряешь мой пульс, пока я с тобой разговариваю? — Я только что ковырялся иглой в твоей тазовой кости, Зандик. Было бы профессиональной халатностью не следить за тем, как реагирует твоё тело. — Это ненужная информация, — процедил Зандик, бледнея от злости. — Ты слишком много себе позволяешь. — Ты сам заложил это в мою матрицу и сделал меня свободным. Зандик шумно, прерывисто выдохнул и закрыл глаза. — И что ты предлагаешь? — Ничего не предлагаю. — Тогда к чему весь этот допрос? Насмешливость мгновенно исчезла с лица стоявшего у стола Гаммы. Он посмотрел на Зандика со всей серьёзностью, на которую был способен. — К тому, что если ты собираешься прожить вторую жизнь через меня, было бы неплохо сначала определиться: ты вообще хочешь её продолжать? Или ты цепляешься за неё по привычке? Зандик долго молчал. В тишине лаборатории было слышно только его неровное, тяжёлое дыхание. — И что делать с Векселем? — негромко спросил Гамма. — Если ты действительно решил доверить этому финансисту часть своей жизни… возможно, пора перестать кормить его половинками правды. Взгляд Зандика скользнул в сторону, за панорамное стекло операционной секции. Там, в глубоком полумраке, громоздились силуэты громадных стеллажей с экспериментальной флорой. Безмолвные растения, искусственные мутации, слепые и выстраданные попытки обмануть время, чтобы высечь на этой планете хоть какой-то след. — Не сейчас, — глухо бросил он. — Я познакомлю вас, когда придёт время. Гамма принял это без возражений. — Хорошо, — он развернулся и направился к выходу, но у самой двери остановился, взявшись за хромированную ручку. — Только не затягивай с этим, Зандик. — Почему? — Потому что я не уверен, что твоя главная проблема — в нехватке времени. Проект «Lazarus» здесь ни при чём. Похоже, у твоего инстинкта самосохранения наконец-то появилось конкретное имя. Дверь тихо защёлкнулась. Зандик остался в абсолютном одиночестве, слушая, как в тишине мерно и часто стучит его собственное, внезапно ожившее сердце.

4

Распечатка на краю стола давно требовала внимания, но Маккенна вскрыл конверт только ближе к вечеру. День выдался выматывающим: сначала несколько часов ушли на обсуждение ситуации в Чехословакии, затем на сводки по Вьетнаму, а под конец пришлось выслушивать представителей финансового комитета, упрямо требовавших сокращений там, где резать было уже нечего. Сейчас у него оставалось лишь одно желание — покончить с бумажной волокитой и уехать домой. Послание пришло от одного из подрядчиков, занимавшихся внутренним аудитом контрактов. Подобные отчёты ложились ему на стол каждую неделю. В тексте упоминался Томас Рид — ветеран, который годами работал на государство. Фигурой он казался проходной: таких дельцов хватало в любом ведомстве страны. Однако на третьей странице Маккенна невольно перечитал абзац заново. Его зацепил не сам Рид, а фамилия, мелькнувшая рядом с названием фирмы, где тот числился. Что-то в этом сочетании букв показалось смутно знакомым. Поднявшись из-за стола, он подошел к архивному шкафу. Спустя пару минут рядом с отчётом легли пожелтевшие папки. Затем ещё несколько. Маккенна не искал ничего конкретного — скорее проверял собственную интуицию и память, которая редко его подводила. Постепенно на сукне стола выросла стопка документов из разных ведомств и за разные годы. Они касались изолированных проектов, независимых исследовательских грантов и закрытых финансовых программ. На первый взгляд между ними не было ничего общего. Но некоторые названия и подставные юридические лица повторялись. Как человек с опытом, Маккенна насторожился. Он снял очки, потёр переносицу и некоторое время сидел в темноте кабинета, сопоставляя цифры. Кто-то на протяжении нескольких лет ювелирно прогонял колоссальные суммы через одни и те же каналы, ловко избегая прямых нарушений. Каждая бумага в отдельности выглядела безупречно и выдержала бы любую ревизию. Но собранные вместе, они образовывали теневую структуру, существование которой ведомство ЦРУ проспало. Самым скверным оказалось другое: многие подписи на этих бумагах были ему знакомы. Некоторые ключевые решения когда-то принимались прямо в этом кабинете, часть исполнителей он утверждал лично, а кое-кого из аналитиков даже ставил в пример новичкам. Опустив взгляд на имя Томаса Рида и списки ветеранов, якобы получавших «медицинские услуги», Маккенна вдруг осознал весь масштаб капкана. Он почувствовал, как по спине пробежал липкий холод. Глядя на списки «живых мертвецов», на замаскированные поставки бериллиевых труб и миллионные счета, уходящие в никуда, он отчётливо понял, во что вляпался. Будущее, которое его ждало, больше не казалось спасением. Оно пугало. Он оказался в абсолютной, рабской зависимости от извращённого гения, который умудрился построить внутри ЦРУ собственное, неподконтрольное государство. И кто-то влиятельный в Лэнгли усердно помогал учёному все эти годы. В памяти отчетливо всплыли утренние намёки Коула — его услужливая, змеиная улыбка во время их разговора в зале. Тот мастерски разыгрывал роль преданного помощника, якобы радеющего за безопасность ведомства. Но Маккенна ещё не забыл, как пахнут настоящие заговоры. Он взял остро заточенный карандаш и размашисто вывел на обложке верхней папки: «Проверить лично». Чужая, пугающая игра началась гораздо раньше, чем её успели заметить. И правила в ней диктовало не ЦРУ, а шприц в руках сумасшедшего.