Project Lazarus

1

За окном тянулся блёклый день. Вашингтон задыхался в тумане, и сквозь пелену едва проглядывали мокрые от дождя лица домов на противоположной стороне улицы. В кабинете пахло кофе и табаком. Феофан Сергеевич Вексель сидел, почти распростёртый над грудой отчётов за третий квартал. Работа финансиста требовала адской щепетильности, но именно эта бумажная рутина давала ему ложное, но такое необходимое ощущение собственной значимости. Он был здесь нужен. Пока цифры сходились, он контролировал свою жизнь. Феофан затянулся, оставив на губах горьковатый привкус фильтра, и щелчком отправил сигарету в пепельницу, где уже высилась серая гора пепла. От многочасового сидения в одной позе снова заныла спина — то ли профессиональная усталость, то ли ранний радикулит, шутил он про себя. Скрипнула дверь. Феофан не поднял глаз, ожидая, что Митчелл, как обычно, молча займёт своё место у стены — словно тяжёлый, намертво прикрученный к полу гарнитур. За последние полгода присутствие этого парня стало привычным колоритом его рабочего дня. Митчелл должен был просто наблюдать. Работать мебелью. Но в этот раз парень не пошёл к своему стулу. Он остановился у самого стола, заставив Векселя поднять тяжёлый взгляд. Митчелл был заметно моложе, но сейчас в его глазах, обычно сонных и исполнительных, Феофан заметил странный блеск. Молодой агент буквально горит изумлением и каким-то отчаянным, почти мальчишеским стремлением помочь. Митчелл помедлил, словно пытаясь как можно незаметнее облекать мысли в слова. — Мистер Вексель, — тихо произнес он, глядя куда-то в район узла на галстуке Феофана. — Чисто гипотетически. Если бы кто-то решил проверить вашу лояльность, он бы тряс бухгалтерию. Но вчера в архивном отделе кто-то начал рыскать в логах транспортного департамента. Феофан замер. Ручка в его руке осталась неподвижной. — И что они ищут? — так же тихо спросил он. — Ваши маршруты. За последние два года. Не бюджеты, сэр. Именно направления. Где вы были, когда, чья подпись стояла на пропусках выходного дня. Похоже, кто-то очень хочет восстановить события и понять, с кем вы пересекались вне этих стен. Внутри у Феофана будто вылили ушат холодной воды. Сердце сделало тяжёлый, болезненный толчок. Дыра в безопасности? Нет, подумал он, слишком рано. Поездки в Вирджинию по выходным… не все задокументированы. Если «некто» сопоставит даты, Феофан станет первой кандидатурой на расстрел по причине: утаивание информации от начальства. — Маккенна? — Феофан постарался, чтобы голос звучал ровно. Он сжал кулаки и тут же разжал обратно. — Запрос пришёл с терминала технической службы, — Митчелл бросил короткий взгляд на дверь. — Под старым паролем Колина, который перевёлся в Берлин ещё весной. Тот, кто это сделал, явно не хотел оставлять своих отпечатков. Это не официальный аудит, сэр. Это… какая-то незнакомая тактика. Феофан мысленно выругался. Предупреждение Митчелла пришлось кстати — без него Феофан вслепую угодил бы в капкан. Феофан вдумчиво посмотрел на молодого агента. Тот стоял, слегка переминаясь с ноги на ногу. Его предложение встретило бы живую поддержку у любого, кто ценит преданность, но здесь, в ЦРУ, за такие жесты расплачиваются карьерой. Или жизнью. Митчелл только что выбрал сторону. Не потому, что верил в идеалы Феофана — он их не знал. Но за полгода слежки он проникся уважением к этой одинокой, прочной фигуре человека, который практически никогда не совершал ошибок. — Спасибо, — негромко сказал Феофан. Митчелл коротко, едва заметно кивнул. Он сделал шаг назад, аккуратно обогнул угол стола и вернулся на своё привычное место у двери, снова превращаясь в безликого наблюдателя. Феофан потянулся за новой сигаретой. Его лицо оставалось каменным. Ловушка ещё не захлопнулась, но отныне ему придется быть начеку каждую секунду. Игра уже давно началась, и ставки в ней только что выросли до небес.

2

На длинном столе тускло поблёскивали стеклянные колбы и ряды пробирок. Зандик всегда убирал персонал перед приходом Феофана — это было их базовое правило безопасности. Доктор уверенным движением наложил манжету тонометра на предплечье Феофана. Накачал воздух. — Как вторая группа? — спросил Феофан. — Никак, потому что раствор не прижился. Организмы отторгают сыворотку. Теперь они обозлены на меня. Думают, что я утаиваю от них стабильную версию. — Вполне естественно для тех, кому пообещали вечность, а выдали больничную койку, — заметил Феофан. — Они могут стать проблемой. — Они — сопутствующие потери науки. Меня их злость не волнует. Доктор проверил стук пульса при помощи стетоскопа, а затем, зафиксировав стрелку тонометра, взглянул на Феофана чуть внимательнее. — Ты сменил портного или записался в спортивный зал? — прямо спросил доктор, снимая манжету. — Плечевой пояс стал плотнее. Осанка держится иначе. — Некоторое время занимаюсь борьбой, — ответил Феофан, поправляя рукав рубашки. — Нашёл закрытую секцию недалеко от дома. Помогает сбрасывать напряжение. — Разумное вложение в организм, — одобрительно кивнул Зандик. — Инъекции требуют прочного физического каркаса, чтобы регенерация шла без сбоев. Но ты зашёл сюда, как натянутая струна. Что случилось? Феофан не ответил сразу. Он перевёл взгляд на самого Зандика. Доктор двигался уверенно, с той характерной для него самоуверенностью гения, который привык демонстрировать свой ум в лучшем свете. Теперь он находился за столом, записывая полученные показатели. — Моя тревога обоснована, — Феофан застегнул часы на запястье. — А вот ты, я погляжу, выглядишь паршиво. — 77 ударов в минуту, — пробормотал он, добавляя что-то в роде «118 на 80». — Моё состояние стабильно для моих задач, — отрезал доктор, давая понять, что обсуждать своё здоровье не намерен. — Ближе к делу. Что тебя дёрнуло? — Коул Макврайс, — произнёс Феофан. — Некоторое время назад он остановил меня в коридоре в штабе. Сказал, что ты часто упоминаешь моё имя. Зачем ты это делал, Зандик? Зандик ничуть не смутился. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Было закрытое заседание по бюджетам. Чинуши из комиссии орали, что проект жрёт слишком много денег и его пора закрыть. Мне пришлось объяснить им, на ком держится логистика. Я сказал, что Вексель умудряется выбивать средства так, что Конгресс ничего не видит. Это был факт. Я не хвалил тебя, я просто констатировал, почему мы ещё работаем. — Он зацепился за это, — Феофан нахмурился. — Сегодня Митчелл предупредил меня, что кто-то копает под мои маршруты за последние два года. Поднимают логи поездок по выходным. Но это не самая большая проблема. — А что большая? — спросил доктор. — Маккенна, — Феофан вздохнул, выдержав паузу, и аккуратно поправил дужку очков. — Не уверен, что он уже знает о наших… вольностях со списками и финансированием. Но его имя теперь официально в очереди. Я видел обновлённые медицинские профили потенциальных кандидатов третьей когорты, когда закрывал бюджетную ведомость. Зандик лишь едва заметно повёл плечом. — Я знаю. Я лично подписывал его допуск на предварительный скрининг сосудов и костной ткани две недели назад. Мы просто не успевали это обсудить из-за чехарды со второй группой. — Вот именно, — Феофан опёрся ладонями о край стола, глядя на то, как Зандик медленно делает запись в журнале. — А теперь сопоставь это с тем, что некто начал рыскать в моих маршрутах. Маккенна заходит в проект как будущий пациент, который хочет быть абсолютно уверен в безопасности инъекции. Он знал моего отца и, вероятно, пытается меня защитить, видя во мне своего товарища. Но тут двойное дно, Зандик. Феофан помолчал, давая словам настояться. — Врагу можно подсунуть фальшивку. Но человека, который пытается тебя спасти, обмануть невозможно. Он перевернёт все архивы, чтобы докопаться до правды. И когда он поймёт, что мы крутим его проектом за его спиной… Ему ничего не стоит закрыть весь центр. Нас либо запрут до конца дней, либо тихо спишут. Нам нужно уходить. Зандик наконец оторвался от бумаг. Его красные от усталости глаза встретились со спокойным, тяжёлым взглядом финансиста. Напряжение выдавала лишь чуть сильнее сжатая челюсть. Доктор слишком долго считал этот комплекс своей крепостью, высшей точкой признания его гения американскими властями. Связать свою жизнь с планом Векселя означало перечеркнуть всё. — Уходить куда? — спросил Зандик. Голос его звучал ровно, но с глубокой, затаённой горечью. — В бега? Я уже находился в бегах, Феофан. Сначала из Индии, потом через всю Европу, пока не зацепился за Лэнгли. Ночевать на полу в публичных библиотеках и прятать документы под матрасом мне больше не по возрасту. Феофан на секунду замер. Это был первый раз за всё время их знакомства, когда Зандик — этот вечно самоуверенный, закрытый в своей ракушке учёный — обронил хотя бы слово о том, кем он был до Манхэттенского проекта. Информация легла в копилку памяти Феофана беззвучно, но контекст изменился. Доктор не просто упрямился; он защищал ту стабильность, которую выгрызал зубами у жизни. — Не в бега, — так же спокойно и тихо ответил Феофан, сбавляя нажим. — Я определил место в Швейцарии. У меня там есть счета, о которых ЦРУ не знает и никогда не узнает — их банковская тайна сейчас прочнее любой брони. Италия или Франция отпадают, там сейчас шумно, везде базы НАТО и левые радикалы, а Лэнгли контролирует каждый порт. В Швейцарии, где-нибудь в уединённом альпийском кантоне, мы сможем развернуть частную лабораторию. Ты получишь оборудование и реактивы. Всё, что будет нужно. Но мне нужно знать, согласен ли ты на этот шаг. Я не собираюсь тащить тебя силой, Зандик. Но и оставаться здесь под прицелом я не намерен. Зандик пристально всматривался в лицо партнёра, словно просчитывал формулами его надёжность. Опыт подсказывал ему, что верить нельзя никому, но Феофан сейчас не юлил. Он предлагал партнёрство на равных. — Частная лаборатория в Швейцарии, — негромко повторил доктор, и его губ коснулась едва заметная, скептическая улыбка. — Это колоссальные расходы, Вексель. Даже для твоих скрытых фондов. — Это моя забота. Я умею двигать цифры так, чтобы они превращались в бетон и стёкла. Твоя забота — решить, готовы ли мы играть по новым правилам. Зандик отложил карандаш. Металлическая клипса тихо звякнула о поверхность стола. — Допустим, — сказал он, возвращая лицу привычную холодную уверенность. — Швейцария так Швейцария. Разгребать твоё шпионское наследие на допросах у директората мне хочется ещё меньше. Садись и показывай, какие именно даты из твоих маршрутов могли перехватить. Начнём подчищать хвосты. Феофан достал из внутреннего кармана пиджака небольшую записную книжку в чёрном кожаном переплёте — его личный хронометраж, где реальные даты были замаскированы под условные финансовые коды. Они разложили на столе календарную сетку за последние двадцать четыре месяца. — Четырнадцать дат, — Феофан указал кончиком графитового карандаша на обведённые дни. — Преимущественно субботы и поздние вечера воскресений. Если те, кто ищут на меня информацию, сопоставят данные с КПП, им сразу бросится в глаза, что старший финансист управления регулярно торчал в твоём секторе именно тогда, когда здесь не было остального персонала. Нужен легальный повод для твоего одиночества и моего присутствия. Зандик придвинул к себе толстый журнал, прикреплённый к лаборатории, листая страницы с техническими записями использования. — В эти самые выходные у меня по графику были зафиксированы калибровки центрифуг и циклы глубокой очистки камер. Лаборантов я распускал по домам из-за радиационного фона. Мы запишем твои визиты как закрытую внутреннюю ревизию материальных активов. Якобы ты лично, без предупреждения, приезжал проверять расход дорогостоящих изотопов и платиновых напылителей, подозревая персонал в растрате. — Годится, — Феофан сделал пометку в книжке. — Но мне придётся задним числом напечатать четырнадцать детальных, унылых отчётов о ревизии. Сделаю это на старой механической машинке в архиве, чтобы экспертиза шрифта и ленты не вызвала вопросов у контрразведки. Но как быть с твоей стороны? Твои журналы уже заверены. — Мои журналы заверяю я сам, — Зандик сухо усмехнулся, и в его воспалённых глазах на миг промелькнула прежняя профессиональная гордость. — Нам нужно только скорректировать расход реактивов в те дни, чтобы цифры совпали с твоими «проверками». И проверь километраж своей служебной машины. Если ты ехал ко мне, ты делал крюк. Напишем в путёвых листах, что перед визитом в Вирджинию ты заезжал на архивный склад в Росслине за старыми ведомостями. Они работали в тишине ещё около получаса, методично подгоняя литры бензина, инвентарные номера бланков и часы посещений. Обычная канцелярская магия. Когда последняя папка с логами была закрыта и возвращена на место, Феофан не спеша убрал карандаш. Он бросил взгляд на доктора. — У тебя вообще бывают выходные? Вопрос прозвучал буднично ровно настолько, чтобы Зандик сначала его не понял. Он замер с журналом в руках, моргнул и нахмурился, словно пытался перевести незнакомое иностранное слово. — Выходные? Зачем? — искренне удивился доктор. — Исследования не останавливаются в субботу, Феофан. Клетки делятся без оглядки на календарь. Работа — это естественное состояние. Феофан несколько секунд молча разглядывал его упрямое выражение лица. — Это звучит как болезнь, — ровно произнёс он. — Возможно. — Тогда предлагаю терапию. Поехали куда-нибудь? Простое, человеческое предложение поехать проветриться застало его врасплох. Доктор замешкался всего на долю секунды, а затем закрыл сейф и снял халат. — Хорошо, — сказал он. Такое быстрое согласие само по себе выглядело подозрительно для человека, который обычно не покидал «бункер» неделями, но Феофан не стал это комментировать. Тяжёлая дверь тёмно-синего Cadillac Series 62 захлопнулась с глухим, прочным звуком. Под капотом мягко заурчал мощный двигатель. Феофан включил радио, настроив его на волну с негромким, тягучим джазом. Зандик, который вообще-то к музыке был равнодушен, научился терпеть этот ритм. Кадиллак плавно разрезал осенний вечер. Город за стеклом казался вымершим: редкие фонари выхватывали из темноты влажный асфальт и пустые тротуары Вашингтона. Здесь, за пределами кабинетов и лаборатории, с них словно сползли привычные роли. Феофан уверенно вёл машину, держа руль одной рукой. Зандик смотрел в окно, на проплывающие мимо серые фасады правительственных зданий. Разговор завязался сам собой — о вещах, которые прежде не помещались между бюджетными ведомостями. Они говорили о книгах, о языках, которые обоим пришлось учить с нуля в чужих странах, о старых европейских городах. — Твой автомобиль — это какое-то недоразумение, Вексель, — негромко произнёс Зандик, не отрывая взгляда от окна. — Он размером с небольшой военный катер. Зачем одному человеку столько листового железа для того, чтобы переместить своё тело из точки А в точку Б? Феофан даже не повернул головы, лишь тонко усмехнулся. — Это называется комфортом. После того как мой отец половину жизни твердил мне об эстетике и скромности стандартной советской «Волги», я решил, что имею полное право на восемь цилиндров и мягкий диван под задницей. — Это расточительство, — сухо констатировал Зандик, хотя устроился в кресле поудобнее. — Но должен признать, плавность хода… потрясающая. И этот твой приёмник. Почему в этой стране по радио постоянно крутят музыку, где трубач звучит так, будто он под дулом пистолета? — Это синкопа, Зандик. Импровизация. У тебя просто нет терпения, чтобы уловить структуру. — У меня есть терпение шестнадцать часов подряд наблюдать за делением клеток под микроскопом, — парировал доктор. — Здесь дело не в терпении, а в базовой акустической самообороне. Этот человек с саксофоном просто не знает, какую ноту сыграть следующей, и пытается свалить это на искусство. Феофан негромко рассмеялся, аккуратно объезжая выбоину на асфальте. — Ладно. В Швейцарии я найду для тебя радиостанцию, которая крутит исключительно монотонные оперные арии. Будешь чувствовать себя как в старой Европе. Зандик повернул голову к Феофану. В полумраке салона его взгляд казался особенно внимательным. — К слову об эмиграции, — доктор скрестил руки на груди. — Если ты столько лет тратил свою жизнь на то, чтобы идеально вписываться в эту систему, почему теперь ты так спокойно готов её оставить? Из-за одной только подставы? Феофан сбавил скорость перед поворотом. — Моя польза никогда не была привязана к учреждению, Зандик, — спокойно сказал он. — Не ЦРУ делало меня полезным. Не должность и не табличка на двери кабинета. Человек остаётся профессионалом и после того, как у него забирают пропуск. Я не боюсь потерять работу. Я хочу не перестать быть нужным. Боюсь оказаться пустым местом, за которым ничего нет. Доктор промолчал. Машина остановилась у набережной. Вокруг стояла густая, осязаемая темнота, которую лишь изредка пробивали далёкие огни противоположного берега. Широкая река катила свои чёрные воды, и этот тихий, монотонный шум прилива успокаивал обострившееся восприятие Феофана. Из приоткрытого окна машины потянуло прохладой и сыростью. Феофан выключил зажигание. Мягкий гул мотора затих, фары погасли, и салон Кадиллака погрузился в полную темноту. — Выйдем, — коротко предложил Феофан. Сырость воздуха можно было ощутить кожей. Тяжёлые двери машины захлопнулись с коротким бряком. На набережной было безлюдно. Резкий, прохладный ветер с Потомака сразу ударил в лицо, помогая прояснить голову после тяжёлого дня. Они подошли к невысокому гранитному парапету, за которым шумела невидимая в темноте чёрная вода. Феофан опёрся об ограждение спиной, спрятав руки в карманы плаща. Зандик встал рядом, глядя на далёкие, размытые туманом огни на другом берегу. — Мне всегда было интересно, — негромко произнёс Феофан, нарушая тишину. — Как ты вообще умудрился заставить европейских профессоров слушать себя? В тридцатые-сороковые годы они неохотно пускали людей со стороны к серьёзной науке, а уж тем более к закрытым проектам. Зандик коротко, сухо усмехнулся. В его взгляде промелькнула гордость человека, который сделал себя сам, исключительно за счёт собственного ума. — У них просто не было выбора, — ответил доктор. — В Гейдельберге местная профессура тоже долго не могла понять, как приезжий из Мадраса сдаёт коллоквиумы быстрее их лучших аспирантов. Искали подвох. Думали, у меня феноменальная система шпаргалок или я краду чужие записи. Им просто в голову не приходило, что можно помнить структуру сложного немецкого учебника после первого прочтения. Пришлось сдавать экзамены экстерном перед всей комиссией, вживую, чтобы они наконец закрыли рты и выписали мне допуск к оборудованию. Я выжал из их университетов всё, что мне было нужно. — Убедительно, — Феофан повернул голову к нему. — Чистый расчёт. — Именно, — Зандик поправил воротник пиджака. — Поэтому я и не выношу эти их официальные приемы с шампанским в Вашингтоне. Прошлый директор пару раз вытаскивал меня на встречи с чиновниками из оборонного комитета. Смотришь на этих господ в смокингах… Они рассуждают о ядерной стратегии, но путают изотопы. Тратят на свои золотые запонки суммы, которых моей лаборатории хватило бы на закупку бериллиевых отражателей на год вперёд. Полная профнепригодность. — Они оценивают статус, а не КПД, — согласился Феофан, оценив точность наблюдения. — Моя задача в управлении как раз и заключалась в том, чтобы заставить эти смокинги платить за исследования, суть которых они даже не способны осмыслить. Так что мы занимались примерно одним и тем же, просто с разных концов. — Возможно, — Зандик перевёл взгляд на небо. Сверху горели знакомые созвездия. — Но в Швейцарии этих смокингов не будет. Там будут только твои счета и мои расчёты. — И никакой отчётности перед Лэнгли, — добавил Феофан, победно улыбаясь. Щёлкнула зажигалка, осветив скулы Феофана. Резкий, прохладный речной ветер перебирал полы его плаща, унося сигаретный дым в густую темноту. Вода внизу казалась бездонной, похожей на чёрную дыру. Зандик неожиданно повернулся и протянул два пальца к сигарете в руках Феофана. — Дай. Феофан удивлённо приподнял бровь, но молча протянул новую сигарету и щелкнул зажигалкой. Доктор неумело затянулся, на секунду замер, а затем шумно, до слёз в глазах, закашлялся, вынужденно согнувшись пополам. Он раздражённо отбросил тлеющий огонёк далеко в воду. — Редкая дрянь, — прохрипел Зандик, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я-то думал, что уничтожаю свой организм исключительно гуманным способом, посредством передовой радиобиологии. А тут обычный табак едва не завершил мне жизнь. — У меня дежавю, — уголки губ Феофана тронула едва заметная улыбка. — Фигурально выражаясь, ты просто не умеешь ценить получаемый эффект от никотина. Впрочем, тебе и не нужно. Зандик выпрямился, переводя дыхание, и посмотрел на свои ладони, едва различимые в полумраке. — По крайней мере, мои руки чисты от этой золы, — тихо произнёс он, и в его голосе снова зазвучала привычная, жёсткая честность. — Хотя после всего, что я сделал для науки, глупо рассуждать о чистоте. Время уходит, Феофан. Слишком быстро. Феофан повернулся к нему лицом, опираясь локтями о холодный камень парапета. Его обострившийся, математический ум сейчас не высчитывал бюджеты и не сопоставлял графики — он читал человека напротив. — Ты доживёшь до осуществления планов, Зандик, — веско, без лишней сентиментальности, но с абсолютной уверенностью произнёс Феофан. — Не для тебя эта пуля. Инъекция удержит разрушение клеток, ты сам это знаешь. Мы со всем разберёмся. Нам просто нужно немного времени. Доктор промолчал, но его плечи под тёмным пиджаком едва заметно расслабились. На юге Европы их действительно ждало нечто совершенно иное. — Давос или какой-нибудь глухой округ в Граубюндене, — негромко произнёс Зандик, словно пробуя незнакомое слово на вкус. — Профессора в Гейдельберге рассказывали, что тамошний горный воздух — настоящая жемчужина. Чистый, почти хрустальный, лечит любые воспаления. Думаю, моим лёгким это подойдёт. — Нам обоим подойдёт, — согласился Феофан, глядя в толщу воды. Зандик поправил воротник пиджака и глубже засунул руки в карманы. Мимо по дальней дороге с тихим шуршанием проехала одинокая машина, на секунду полоснув желтоватыми фарами по влажному асфальту набережной. Тусклый свет редкого уличного фонаря отражался в хромированном крыле Кадиллака. Романтика ночной реки быстро уступала место практицизму. — Знаешь, — Феофан повернулся спиной к воде, опираясь поясницей о парапет и разглядывая свои туфли, — я ведь тогда шёл в твою лабораторию с чётким намерением прижать заносчивого учёного. У меня на руках был увесистый компромат, и я был уверен, что тебе придётся попотеть, чтобы выкрутиться. — А я думал, что прислали очередного клерка, — Зандик коротко хмыкнул. — Который запутается в первой же схеме распада изотопов и побежит к директору. Костюм, часы, портфель — типичный продукт Америки. — И всё же ты согласился, — Феофан поднял глаза. — Вписал меня в списки, вместо того чтобы сдать охране. Почему? Риск ведь был огромный. Зандик шагнул ближе к машине, укрываясь от настойчивого ветра. — Потому что ты заметил ошибку в поставках тяжёлой воды, которую даже в Пентагоне никто не видел. Из подрядного в моих глазах ты сразу стал угрозой. А во-вторых… Вексель, я вырос в Индии, а учился в Европе. Там, когда к тебе приходят с компроматом, не рассуждают о морали. Доктор замолчал на секунду, глядя вдаль. — Ты понимал изнанку. Исходя из твоих намерений, ты не шпионил на русских, не собирался бежать в прессу. Ты искал то же, что и я. Я понял, что ты не сдашь проект, потому что от него теперь зависит твоя собственная шкура. А для меня это гарант покрепче присяги на Библии. Феофан усмехнулся. — Прагматизм. — Единственное, что работает, — кивнул Зандик. — Плюс ты дал мне финансирование, которого Маккенна два года выбить не мог. Убрал лишних ищеек, стал буфером. Зачем мне отказываться от партнёра, который делает мою работу возможной? — А Швейцария? — Феофан прищурился. — Это ведь не просто смена лаборатории. Это окончательный разрыв с местом, которое тебя кормило. — Эта система начала кормить меня только тогда, когда поняла, что я могу собрать для них бомбу, — отрезал Зандик, и его голос зазвучал твёрдо. — До этого им было плевать, где я ночую и что ем. Я ничего им не должен, Вексель. Если твой компас показывает, что в Лэнгли становится опасно, значит, мы меняем дислокацию. Мне нужен результат, а не флаг над зданием. Феофан молча кивнул. Дорога назад казалась длиннее. Феофан вел машину не торопясь, удерживая стрелку спидометра на сорока милях. В салоне больше не звучало радио — только мерный, глухой рокот мотора и свист ветра за окнами. Разговор иссяк сам собой, но эта пустота больше не требовала заполнения. Когда Кадиллак мягко затормозил у ворот конспиративного дома, Вашингтон уже окончательно спал. Вокруг стояла густая, предрассветная тишина пригорода, нарушаемая лишь редким стрекотом цикад в пожухлой траве. Феофан повернул ключ и двигатель послушно заглох, издав напоследок тяжёлый, удовлетворенный вздох. Фары погасли, и салон мгновенно затопило глубокой ночной тенью, в которой слабо фосфоресцировали стрелки приборов. Тяжелый щелчок дверного замка, который должен был прозвучать секундой позже, так и не раздался. Рука Зандика осталась лежать на своём колене, а Феофан не убрал пальцы с рулевого колеса. Прошла минута. Две. Пять. В темноте было слышно только их ровное, несинхронное дыхание. Мужчины сейчас просто сидели и они выглядели удовлетворённо. Повисло ощущение, будто никто из них не мог придумать достаточно веский повод, чтобы прервать спокойствие, попрощаться и разойтись. Зандик шевельнулся. Шерсть его пиджака тихо шурхнула о кожаную обивку кресла. Он не повернулся, продолжая смотреть прямо перед собой, в темноту двора. — Это было свидание? — спросил он. Вопрос прозвучал негромко и отчасти плоско. В нём не было его привычной научной язвительности, не наблюдалось и иронии. В его словах не крылось флирта, заигрывания или провокации — Зандик действительно не знал. Феофан медленно перевел взгляд на лобовое стекло, туда, где в темной толще стекла слабо отражался зеленый силуэт приборной панели и его собственный смутный профиль. Он некоторое время поддерживал тишину. — Не знаю, — наконец ответил Феофан. Он сделал паузу, переведя дыхание, и добавил: — Если тебе хочется считать это свиданием — считай. Доктор медленно опустил голову и несколько секунд пристально разглядывал свои длинные пальцы, лежащие на коленях. Затем он едва заметно, но очень твёрдо кивнул. — Хорошо, — серьёзно произнес Зандик. Феофан слегка повернул голову, уловив изменение в его тоне. — Хорошо? — Тогда я хотел бы повторить, — ответил доктор. Он наконец повернулся к Феофану, и в полумраке салона их взгляды встретились. — Я найду повод. — Отлично, — кивнул Зандик. — Тебе далеко ехать обратно. Почти час по окружной. Сейчас дороги пустые, но туман у реки будет плотным. — Я привык, — Феофан мягко усмехнулся. — Агенты обязаны ориентироваться в тумане, даже если это бухгалтеры. Это часть профотбора. Зандик на секунду замялся, подбирая слова, и эта заминка для человека с его скоростью мышления выглядела непривычно. — Не гони на дороге. Феофан медленно протянул руку. Пальцы коснулись жёсткой шерсти пиджака на плече Зандика, а затем скользнули выше, к воротнику рубашки. — Ты так и не застегнулся, когда мы выходили на пирс, — тихо сказал Феофан, аккуратно, одними кончиками пальцев поправляя подвернувшийся воротник. Его рука на секунду задержалась у самой шеи доктора, чувствуя, как под кожей ровно и часто бьётся горячий пульс. — Сляжешь с простудой. Зандик замер. Его дыхание на миг перехватило, а глаза в темноте блеснули. Напряжение между ними достигло максимума. — У меня… хороший иммунитет, — не совсем уверенно отозвался доктор, и это была, пожалуй, самая глупая и нелогичная фраза, которую он произнёс за последнее время. — Был хорошим. До того, как ты полез к реакторам, — Феофан убрал руку и положил обратно на руль. — Иди. Тебе нужно поспать хотя бы несколько часов перед утренним обходом. Зандик молча кивнул. Он наконец потянул за ручку двери. Тяжелая дверь Кадиллака открылась, и в душный, пахнущий табаком салон мгновенно ворвался ледяной, сырой воздух пригорода. Доктор вышел на гравийную дорожку, придержал дверь рукой и в последний раз заглянул внутрь, в полумрак салона. — До свидания, Феофан, — коротко бросил он. — Увидимся, Зандик. Дверь захлопнулась. Феофан подождал, пока силуэт Зандика не скрылся за тяжелой дубовой дверью дома, и только после этого снова повернул ключ в замке зажигания. Кадиллак мягко тронулся с места, увозя финансиста обратно в туманную пустоту трассы.