Project Lazarus

Осталось девять дней

Утро

Стеклянная колба перколятора глухо заклокотала, и по кабинету разнёсся густой аромат пережжённого «Фолджерс». Секретарь аккуратно сняла кофейник с дымящейся подставки. Наклонив носик конструкции, она наполнила фарфоровую чашку с золотой каёмкой, оставив ровно сантиметр до края. Шаги женщины потонули в толстом ворсе шерстяного ковра. На краю массивного стола она опустила чашку на плоское блюдце. Фарфор звякнул. Пальцы директора, лежащие рядом с чашкой, оставались неподвижными. Отрезанный от остального мира при помощи жалюзи, он сидел, застёгнутый на все пуговицы пиджака. Перед ним полукругом были разложены крупноформатные аэрофотоснимки с размеченными тушью секторами и несколько плотных досье со штампами высшей секретности. Маккенна взял чашку и сделал короткий глоток, не отрывая взгляда от спутниковых снимков исследовательского центра. Секретарь бесшумно забрала кофейник и скрылась за дверью. Едва звуки шагов стихли, тяжёлая створка снова приоткрылась. Вексель вошёл без стука, точно в назначенную минуту. Дверь закрылась за его спиной со звонким щелчком. Феофан на секунду задержался у порога, перехватив ручку кожаного портфеля. — Вызывали, директор? — негромко спросил он. Маккенна медленно поднял голову, изучая молодого человека взглядом. Его глаза скользили по деталям: жёсткий накрахмаленный воротничок, безупречные складки брюк, начищенные до матового блеска туфли. — Проходите, Феофан. Садитесь, — Маккенна указал рукой на тяжёлое кожаное кресло напротив стола. Вексель прошёл к столу, опустил портфель на пол у своей ноги и сел, откинувшись на спинку. Его осанка оставалась прямой, а спокойный, собранный взгляд был направлен прямо на директора. Маккенна пододвинул к себе одно из засекреченных досье и перевернул страницу. Его глаза бегло прошлись по строчкам, словно он сверял какую-то известную лишь ему деталь. — Я внимательно изучил ваши последние сводки по закупкам лабораторного оборудования и реактивов из Европы, — спокойно произнес директор. — Вы проделали значительный объём работы. С гражданскими подрядчиками и независимыми поставщиками всегда трудно иметь дело, они склонны использовать любые лазейки в контрактах ведомства для завышения смет. Но в ваших отчётах движение каждой позиции прописано до цента. Судя по всему, с доктором Зандиком вы тоже пришли к рабочему компромиссу? Феофан не изменился в лице. Кончики его пальцев на ручках кресла оставались неподвижными. — Мы скоординировали графики подачи отчётности, — ответил он. — Доктор предоставляет первичные ведомости без задержек. Маккенна слегка наклонил голову, продолжая изучать лицо аналитика. Пауза между репликами затягивалась, становясь плотной. На столе негромко, с сухим металлическим звуком перевернулся лист под воздействием сквозняка из приоткрытой фрамуги. — Через девять дней здесь будут представители Совета Сохранения Умов, — Маккенна произнёс это тише, и его ладонь тяжело опустилась на край папки. — Они намерены провести полный, всесторонний аудит исследовательского центра. Это будут инспекторы со специальными полномочиями, люди жёсткие. До того как они прибудут туда и начнут вскрывать архивы за прошлые годы… я бы хотел иметь ясное представление о том, что именно мы финансировали всё это время. Вексель перевёл взгляд на багровый штамп казначейства, проступавший на верхнем листе папки. Слово «мы» повисло в тишине кабинета избыточно отчётливо. Директор не упомянул ни Управление, ни Комитет, ни Лэнгли. Он провёл невидимую черту, мягко, но безошибочно оставив их двоих по одну сторону стола. — Помогите мне убедиться, что в документации Зандика нет пробелов или двусмысленностей, которые внешняя комиссия могла бы интерпретировать против ведомства, — добавил Маккенна, подавшись чуть вперёд. Кончики его пальцев коснулись края аэрофотоснимка. — Проверьте баланс поставок ещё раз. Лично. Ради нашей общей безопасности. Феофан медленно поднялся с кресла, придерживая портфель. Его лицо оставалось бледной, непроницаемой маской, за которой невозможно было угадать направление мыслей. — Я понял вашу задачу, директор, — Вексель сделал короткий, почти незаметный кивок. — Проверка начнётся сегодня с утренней смены. — Вы свободны, Феофан. Держите меня в курсе. Дверь кабинета открылась и закрылась, оставив в итоге тишину. Представительный директор остался сидеть в полосах утреннего света, глядя на пустые кресла напротив. Он дотронулся до чашки и с выражением приятного удивления отметил, что та ещё тёплая.

Полдень

В светлом крыле исследовательского комплекса Феофан появился без предупреждения. Миновав пустующий пост дежурного дозиметриста, он прошёл через центральный зал. Здесь, за герметичными перегородками из толстого оргстекла, в ровном люминесцентном свету выстраивались долгие стеллажи с вегетационными сосудами. На металлических лотках, под натриевыми лампами, прорастали экспериментальные образцы злаков — их побеги топорщились сквозь пропитанный питательной средой агар-агар. Вдоль ярусов мерно гудели климатические установки, контролирующие влажность, и шуршали по настилу колесики мобильных штативов. «Это место никогда не перестаёт удивлять», — подумал Феофан. Зандик обнаружился у весового стола, отделённого от основного зала экраном из свинцового стекла. Он работал в тяжёлых резиновых перчатках и рассматривал сухой радиоактивный изотоп, стоящий на электронных аналитических весах. Когда тень Векселя упала на матовую поверхность защитного экрана, учёный не пошевелился. Он перевёл взгляд на гостя, не вынимая рук из резиновых рукавов. После обмена приветствиями они пошли в глубь комплекса, мимо лаборантов, маркировавших бирками новые партии облученных семян. Феофан шёл чуть позади, глядя на прямую, костлявую спину Зандика. Напряжение, принесённое из кабинета Маккенны, требовало выхода. — Нам осталось меньше двух недель, — негромко произнес Феофан, когда они миновали зону очистки воздуха. — Совет прибудет через девять дней. Зандик остановился у серой герметичной двери в самом конце технического коридора. Эту часть здания Феофан не посещал, но видел — сюда никогда не заходили лаборанты, и здесь не горели дежурные индикаторы. — Я знаю, — сухо ответил Зандик. Он приложил магнитную карту к замку, и панель отозвалась тяжёлым, масляным щелчком. — В таком случае пора перестать скрывать от тебя вещи, которые обрели физическую форму. Доктор толкнул створку. Феофан вошёл первым, чувствуя, как лицо обдало сухим стерильным холодом. У длинного стола, заставленного полуразобранными блоками хроматографа, спиной к ним стоял мужчина в таком же белом халате, как и доктор. Его фигура — прямая, костлявая спина, узкие плечи — до жути точно повторяла силуэт Зандика. Но незнакомец увлечённо перебирал бумажные ленты графиков и что-то тихо, весело напевал себе под нос — привычка, абсолютно немыслимая для угрюмого доктора. От звука шагов человек повернулся. Феофан замер. Математическая абстракция из секретных отчётов проекта «JANUS», все эти формулы и логистические слепые зоны, которые он сам высчитывал для маневрирования, только что материализовались. Перед ним стоял Зандик. Точнее, его абсолютная, пугающе точная копия. Тот же разлёт бровей, та же форма черепа, те же руки — но в глазах двойника горела странная, живая и совершенно чужая экспрессия. Вексель долго, немигающе смотрел на стоявшего перед ним мужчину. Затем медленным, непривычно тяжёлым движением снял очки. Достал из кармана платок, тщательно, круговыми движениями протёр стёкла, надел их обратно на переносицу и снова вгляделся в это лицо. — Это многое объясняет, — наконец произнес Феофан. Его голос прозвучал глухо, но спокойно. Двойник шагнул вперёд. В его лёгкой походке и живой, открытой мимике было то, чего оригинальный доктор лишился, кажется, ещё в юности. Мужчина выглядел молодо — не из-за отсутствия морщин, а благодаря какой-то хищной, осязаемой энергии. В самом движении незнакомца сквозила пугающая свобода, совершенно не свойственная Зандику с его окостеневшей, механической осанкой. Мужчина остановился в двух шагах от финансиста. Он бесцеремонно, с любопытством ребёнка, склонил голову набок, разглядывая гостя. На его белом халате вместо стандартной пластиковой бирки с фамилией красовался нанесённый по трафарету чернильный индекс: «Г-1968». — Добрый день, Феофан, — мужчина улыбнулся, и в его голосе прозвучала мягкая галантность, непривычная этому комплексу. Он протянул руку. Феофан машинально ответил на жест, ожидая почувствовать сухую, огрубевшую кожу, но ладонь незнакомца оказалась гладкой и неожиданно тёплой. Вексель пару секунд удерживал чужие пальцы, переводя ошеломлённый взгляд с руки на лицо двойника. — Я думал… — Феофан запнулся, чего с ним не случалось годами. — Проект «JANUS» значился как клеточное моделирование и регенерация тканей. Там не было ни слова о… биологическом дублировании. — Физиологически это и есть регенерация, — двойник изящно наклонил голову, ловя растерянный взгляд Векселя. — Просто Зандик зашёл чуть дальше, чем обещал руководству. Зачем омолаживать старые кости, если можно вырастить безупречный молодой носитель и скопировать туда сознание? Он создал меня втайне, но зачем-то попытался привить мне свою эту осторожность. А ведь это так скучно — тратить ресурсы молодого ума на обслуживание чужих страхов. Особенно когда вся его паранойя, как я теперь вижу, была продиктована лишь желанием защитить. Мужчина сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Феофан не отступил и не качнулся назад, оставшись стоять неподвижно, лицом к лицу с двойником доктора. Взгляд Феофана быстро скользнул по чертам незнакомца, словно фиксируя аномалию: этот человек был заперт здесь под грифом абсолютной секретности, но смотрел на Феофана без тени настороженности — прямо, тепло и открыто, как смотрят на близких людей. — Он ведь часами говорил о вас, Феофан, — полушёпотом, с легким лукавством добавил клон. — О вашей феноменальной, невыносимой дотошности. Знаете, в его исполнении это высшая форма признания. Жаль, что у него самого никогда не хватало духу сказать это прямо. Гамма перевёл взгляд на Зандика, стоявшего у порога, и иронично приподнял бровь. — Он слишком занят войной с Управлением. Ему легче синтезировать дубликат самого себя и рискнуть головой, чем вслух признать, что вся эта безумная авантюра с JANUS-ом и побегом затеяна только ради того, чтобы спасти вас обоих. С трудом сдерживая ярость, Зандик громко цыкнул. — Гамма, замолчи, — глухо процедил он. — Это не так. Проект был создан для осуществления побега, но не общего. Когда я осознал, что мою научную свободу начинают ограничивать, первым же делом я спланировал вариант для безопасного отхода без риска оказаться в розыске. Гамма лишь улыбнулся шире, не сводя глаз с Феофана. Тот молчал, осматривая две одинаковые головы. — У нас мало времени, — добавил Зандик. — Тебе всегда мало времени, — Гамма даже не обернулся на голос. Его взгляд оставался прикованным к Феофану, изучая резкие скулы аналитика. — Не обращайте на него внимания. Он боится, что я окажусь чуть более человечным, чем нужно для его идеального финала. А мне просто… любопытно. Феофан перевёл взгляд с Гаммы на Зандика. Теперь, когда они стояли рядом, разница бросалась в глаза: один был выжжен собственной паранойей, второй — жадно хватал жизнь. Вексель поправил очки, возвращая лицу привычную холодную непроницаемость. — Маккенна дал нам девять дней, — спокойно произнес Феофан, глядя прямо на Зандика. Он сел за ближайший стол и положил свой портфель на него. — Потом сюда придёт Совет со специальными полномочиями. Архивы вскроют. Учёный молча подошёл к столу, бесцеремонно отодвинув Гамму плечом, и опёрся ладонями о край. Напряжение в стерильной комнате стало почти осязаемым. — Он готов? — коротко спросил Феофан, кивнув на двойника. — Почти, — так же сухо отрезал Зандик. — Я готов лучше, чем он думает, — подал голос Гамма. Он поймал взгляд Феофана, и в его глазах снова проскользнуло то пугающее, горячее тепло, которое Феофан не замечал у Зандика. — Я знаю о вас достаточно, чтобы сыграть эту роль до конца. Жаль только, что самое интересное вы забираете с собой. — О чём это он? — спросил Феофан у Зандика. Но Зандик не ответил. Он отвернулся к хроматографу, начав с преувеличенным вниманием крутить тумблер настройки, хотя прибор был обесточен. Лопатки под белым халатом напряжённо застыли. — О вас, Феофан, — перехватил инициативу Гамма. Он взял ладони Феофана в свои и чуть подался вперёд над столом, бесцеремонно сокращая дистанцию. — О вас. Всего год назад этот угрюмый учёный вытащил меня из своего сознания, дал мне своё молодое тело и заставил сутками напролёт зубрить свои записи. Вокруг меня были только тонны радиобиологических отчётов, графики и он сам. И знаете что? Единственное, о чём он говорил взахлёб последние месяцы, отбрасывая в сторону формулы, — это вы. Зандик среагировал мгновенно. Он шагнул вперёд, перехватив Гамму за локоть, и с силой рванул его назад, заставляя выпустить руки аналитика. — Довольно, — голос Зандика прозвучал непривычно низко, почти сорвавшись на хрип. — Займись калибровкой детекторов. Живо. Гамма послушно отступил, но в его позе не было страха подчинённого — лишь лёгкая, торжествующая грация. Он медленно поднял ладони вверх, как бы демонстрируя пустые руки, и снова улыбнулся Феофану, после чего бесшумно отошёл к дальним стеллажам. Вексель не шелохнулся во время этой короткой вспышки. Только едва заметное движение желваков на скулах выдавало внутреннее напряжение. Он проводил взглядом Гамму, а затем перевёл сфокусированный взгляд на оригинал. На шее Зандика виднелись покраснения. — Нам нужно скорректировать транспортные накладные на вечер пятницы, — спокойно произнес Вексель, открывая свой портфель. — Раз уж у нас появился третий участник процесса, путаницы с ведомостями быть не должно. Что конкретно из медицинских препаратов ты собираешься взять с собой в дорогу? Каморы досмотра в аэропорту реагируют на любой нестандартный металл. Зандик подошёл к сейфу в углу комнаты, набрал код и достал плоскую чёрную коробку, похожую на футляр для дорогих письменных принадлежностей. — Стабилизированный субстрат, — доктор раскрыл бархатный ложемент. Внутри плотно, в один ряд лежали три стеклянные ампулы с маслянистой жидкостью янтарного цвета. — Штамм «Lazarus-4». Это чистая основа. Без криогенной заморозки она сохраняет жизнеспособность сорок восемь часов. Этого времени достаточно, чтобы долететь до Женевы и развернуть первую линию синтеза в местной лаборатории. — Он хотел упаковать их в оригинальный армейский крио-контейнер, — подал голос Гамма, подходя ближе к столу. На его лице появилось выражение лёгкой досады. — Мне пришлось доказывать ему, что серебристый ящик со свинцовой прослойкой и датчиками давления привлечёт внимание любого таможенника, даже самого ленивого. Зандик резко обернулся, его брови сошлись у переносицы. — Крио-контейнер гарантировал отсутствие температурных флуктуаций, — жёстко отрезал Зандик. — Твоя скопированная память не делает тебя специалистом по поведению штамма в условиях транспортной тряски. — Это делает меня человеком, который умеет читать твои же рабочие журналы, — Гамма даже не повысил голоса, но в его тоне проступила уверенность учёного. — При вибрации штамм выпадает в осадок только при температуре ниже пяти градусов. В карманном футляре термоизоляция удержит стабильные двенадцать. Не пытайся закрыть глаза на дефект схемы только потому, что её придумал ты. Феофан молча наблюдал за ними. Зрелище того, как замкнутый, обычно непогрешимый Зандик натыкается на собственный незамутнённый радиацией интеллект, выглядело сюрреалистично. Вексель поправил очки на переносице. Конфликт двух версий одного и того же разума давал ему чистую картинку: клон действительно умел мыслить, а не просто копировал повадки. Гамма уловил это секундное движение аналитика. Его тон мгновенно сменился с атакующего на деловой. Он сделал полшага в сторону, обращаясь напрямую к Феофану — спокойно, аргументированно, как на защите проекта: — Посмотрите сами, Феофан. Небольшой плоский футляр легко встанет во внутренний карман вашего пальто. Никаких досмотров, никакой электроники, полная маскировка под гражданскую аптечку. А он упорно цепляется за громоздкий лабораторный контейнер. Зандик раздражённо выдохнул: — Риск порчи биоматериала при переноске возрастает на двенадцать процентов. — Риск того, что вас обоих арестуют прямо у трапа из-за подозрительной приборной коробки, возрастает на все сто, — парировал Гамма. Он посмотрел Феофану прямо в глаза, и в этом взгляде не было просьбы о помощи — только трезвый расчёт. — В конце концов, под трибунал здесь идти мне. Когда приедет Совет и Маккенна потребует отчёты, я буду тем, кто встанет перед инспекторами. Я имею право знать, что вы выберетесь отсюда с чистыми руками. Иначе вся эта авантюра с моим созданием теряет всякий смысл. Феофан посмотрел на плоский футляр, затем на Гамму. Тот стоял совсем рядом, в его глазах читалось странное, лихорадочное любопытство. — Вариант с футляром безопаснее для прохождения периметра Лэнгли, — рассудил Феофан, переводя взгляд на Зандика. — Директор Маккенна лично проверяет отчёты по автопарку. Крупные ящики из лаборатории не вывезешь. Так что Гамма прав, доктор. Придётся рискнуть двенадцатью процентами. Гамма довольно улыбнулся, слегка расправив плечи, и бросил быстрый победный взгляд на Зандика. Тот лишь сухо щёлкнул замком сейфа, убирая ампулы обратно. — Отлично, — Феофан открыл наконец свой портфель и вытащил чистый бланк. — Теперь давайте обсудим, как мы замаскируем отсутствие этих трёх ампул в общем реестре штаммов. Гамма, присаживайтесь ближе. Мне нужно, чтобы вы расписались на дубликатах ведомостей его почерком. Проверим вашу моторику.

Осталось шесть дней

Окна просторного кабинета директора были приоткрыты. С улицы доносился слабый, ещё по-весеннему свежий майский ветер, шуршавший листьями платанов на парковке Лэнгли. На углу массивного стола лежала утренняя «Вашингтон пост» с крупным заголовком на первой полосе о финальных испытаниях лунного модуля «Аполлона-10» перед намеченным на середину месяца стартом. Коул сидел в глубоком кресле для посетителей, вытянув ноги и лениво листая толстый каталог спортивных товаров. На кофейном столике рядом с ним дымилась чашка чёрного кофе, а в массивной стеклянной пепельнице медленно тлела сигарета, пуская тонкую струю сизого дыма к потолку. — В субботу на ипподроме в Луисвилле этот Маджестик Принц взял дерби так легко, будто остальные лошади стояли на месте, — Коул стряхнул пепел, не поднимая глаз от каталога. — Вы не ставили, хм? Дональд Маккенна, не прерывая работы, размашисто подписал очередной циркуляр и отложил его в стопку «Исходящие». — Я не играю на тотализаторе, Коул. Мне вполне хватает непредсказуемости в этих стенах. — А зря. Чистый азарт разгружает голову, — Коул перевернул страницу, на которой были изображены новые бамбуковые удочки. — Тем более сейчас, пока сенатская комиссия по ассигнованиям не начала резать нам бюджеты на второе полугодие. Парни в Капитолии звереют из-за сводок по Сайгону. Они будут цепляться к каждой закрытой статье расходов. Завтра они потребуют полную проверку по всем полигонам. — Пусть требуют. Документы этого сектора в полном порядке. Короткий, аккуратный стук в дверь прервал их разговор. В кабинет вошла секретарша в строгом тёмно-синем жакете и юбке по колено. В руках она держала плотную синюю папку со штампом экспресс-доставки внутреннего курьера. — Директор Маккенна, из четвёртого сектора только что доставили. Доктор Зандик просил передать лично вам в руки, без регистрации в общем архиве. — Оставьте на столе, Мэри. Спасибо. Секретарша бесшумно положила папку на стол и вышла, плотно притворив за собой тяжёлую деревянную дверь. Маккенна несколько секунд смотрел на синий картон, затем подтянул папку к себе и раскрыл её. Внутри лежали ровные, отпечатанные на новой электрической машинке листы. Полная финансовая экспликация по всем европейским каналам снабжения, включая закрытые спецсубсидии на закупку тяжёлой воды и криогенного оборудования. В самом конце стояла чёткая, размашистая подпись Зандика. Директор медленно перелистывал страницы. В кабинете слышался только сухой шелест плотной бумаги. — Что там? — Коул отложил каталог и потянулся за чашкой. — Отчёт Зандика по логистике. Полный весенний пакет документов. Коул приподнял брови, придерживая чашку у губ. — Сам прислал? Без официального запроса? Маккенна закрыл папку, издав негромкий хлопок, и откинулся на спинку кресла. Его взгляд зафиксировался на корешке папки. — Обычно, чтобы выбить из него хотя бы ведомость по расходу спирта, мне приходится отправлять к нему двух инспекторов и лично угрожать заморозкой счетов на следующий квартал. Он неделями держит документы под предлогом секретности. А тут — три дня после нашего разговора, и отчёт лежит у меня. Коул поставил чашку обратно на блюдце, издавая тихий фарфоровый звяк. — Маккенна, вы слишком долго проработали в контрразведке, — Коул мягко усмехнулся, покачивая головой. — Вы ищете двойное дно. У Зандика на кону миллионный бюджет, правительственный грант и, в общем-то, вся его карьера. Любой эксцентричный ученый мгновенно превратится в образцового налогоплательщика, если на него направить прожектор амбиций. Лично я не вижу здесь абсолютно ничего подозрительного. Парень просто испугался за своё место и решил проявить лояльность, пока его не прижали к стенке. Бумаги в порядке? — В полном. — Так скажите ему спасибо, заприте это в сейф и покажите ревизорам, когда они начнут копать под ваше ведомство, — Коул усмехнулся и поднялся с кресла. Он застегнул среднюю пуговицу своего светло-серого пиджака. — Ладно. Мне пора спуститься в архив, нужно проверить отчёты по закупкам канцелярии за прошлый год. Синоптики обещают грозу к вечеру, не хотелось бы, чтобы подвалы снова залило. — Удачи, Коул, — сухо ответил Маккенна. — Не накручивайте себя, Маккенна. Иногда идеальный отчёт — это просто идеальный отчет.

Осталось три дня

Феофан бросил очередную папку в картонную коробку и облокотился на стеллаж. Из окна тянуло сыростью после грозы. Зандик сидел за столом, запечатывая воском тубусы с микрофильмами. — Я всё хотел спросить, — Феофан поправил очки. — При Гамме это было бы непрофессионально. Зандик не поднял головы. — Спрашивай. — Твоя копия утверждает, что ты постоянно говорил обо мне в процессе переноса памяти. Чуть ли не признавался в чём-то. Это правда? Доктор прижал тяжёлую металлическую печать к горячему воску. Раздалось шипение. — Гамма — идиот с дефектной фиксацией ассоциаций. Он путает раздражение с чем-то ещё. — Ох? И как часто я тебя раздражал? — Феофан слегка улыбнулся. — Каждый раз, когда срезал мне сметы на жидкий азот, — Зандик отложил печать и наконец посмотрел на аналитика. — Мозг цепляется за маркеры стресса. Твои визиты в мой кабинет всегда заканчивались головной болью. Ты читал мои отчёты по-издевательски внимательно, Феофан. Никто в Управлении не замечал этих дыр в бюджете, кроме тебя. Матрица памяти просто зафиксировала тебя как постоянную угрозу проекту. Отсюда и результат. — Какая выборочная у тебя «матрица памяти», — Феофан негромко рассмеялся. — Значит, те три часа, что мы торчали в твоём кабинете в прошлый вторник, обсуждая классическую литературу под твой контрабандный шотландский виски, твой мозг зафиксировал как «маркеры стресса»? А когда я трижды переписывал под твоим чутким руководством накладные на центрифуги, чтобы тебя не упекли за решётку, ты тоже страдал от невыносимой головной боли? Зандик на секунду запнулся, переводя взгляд с сургуча на аналитика, и его уши едва заметно порозовели от этой внезапной ментальной подножки. — Это были… терапевтические сессии, Вексель, — буркнул доктор, поспешно возвращаясь к запечатыванию тубуса. — Чисто медицинская необходимость для снижения тревожности. — Оправдание принято, — Феофан тепло улыбнулся и потянул к себе старый немецкий справочник. Из-под обложки выскользнул небольшой черно-белый снимок. Феофан ловко перехватил его в воздухе. На пожелтевшей карточке молодой Зандик — лет двадцати пяти, ещё с темными волосами и в нелепом, широком пиджаке — стоял на фоне старинного учебного корпуса в Гейдельберге и отчаянно щурился от солнца. Зандик протянул руку. — Дай сюда. Ей место в шредере. Феофан отвёл ладонь со снимком назад. — Бросишь свидетеля своей юности в утиль? — Она не имеет практической ценности. — Жалко, — Феофан продолжал рассматривать карточку. — Почему это тебе жалко? — Зря, — Феофан зацепился взглядом за готические шпили на заднем плане карточки. — В Женеве тебе точно захочется вспомнить, с чего всё начиналось. До Америки, до Маккенны и до того, как ты заперся в лаборатории. До всей этой грязи. Зандик на секунду замер. Он медленно опёрся локтями о край стола и посмотрел на аналитика снизу вверх — тяжело, но без прежней слышимой злости. — Всё случится согласно плану, а это значит… вспоминать будет некогда, — тихо отрезал он. — Там начнётся чистая наука. Без кураторов из министерства и их проверок. Прошлое — это просто балласт. — Кому как, — Феофан бережно перевернул карточку на свет, инстинктивно проверяя, нет ли на обороте старых архивных штампов. — Из всего своего детства я успел спасти всего пять фотографий перед тем, как меня спешно эвакуировали и сослали в Америку. Зандик молча смотрел на него ещё несколько секунд, а потом вдруг глухо, хрипло рассмеялся. Звук вышел непривычно громким в пустом кабинете. Доктор тут же оборвал смех, коротко оглянулся на закрытую дверь и с силой потёр висок. — Твоя сентиментальность нас погубит, Вексель. Ладно, чёрт с тобой. Забирай карточку. Но если нас прижмут на границе из-за немецкого костела на заднем плане, я… — Не прижмут, — Феофан не дал ему закончить и опустил снимок в нагрудный карман пиджака. Его пальцы на секунду задержались на лацкане. Он сделал глубокий вдох, отчётливо сглотнул и быстрым движением поправил очки, после чего достал из дипломата свёрток. Он с громким шорохом развернул на столе плотную карту. — Я закрыл панамские счета. В офисе думают, что деньги зависли в офшорах, но триста тысяч франков уже переведены в Кредит Суисс. Вот наши документы. Зандик придвинул лампу ближе, так что свет упал на тёмно-зеленые обложки паспортов. Доктор открыл первый, вглядываясь в собственное лицо на фотографии. Внутренние страницы были плотно исписаны на трёх языках: итальянском, французском и английском. — Иль Дотторе, — прочитал Зандик. Затем обратил внимание на приписку. — Частный практикующий гематолог из Милана. — А я Маньифико Панталоне, твой юридический представитель и управляющий фондом, — Феофан постучал ногтем по второму паспорту. — Легенда чистая, налоги уплачены за два года вперёд через архивную контору в Антверпене. Швейцарская миграционная служба не станет копаться в бумагах респектабельного миланского врача, который решил арендовать виллу у озера ради поправки здоровья. Зандик перевернул страницу, проверяя таможенные штампы. — Женева тесная. Если мы снимем обычный дом в черте города, соседи начнут жаловаться на гул центрифуг в первую же неделю. Ты ведь знаешь, сколько электричества жрёт крио-блок. — Мы регистрируемся в Колоньи, — Феофан разгладил ладонью нижний край карты, указывая на прибрежную зелёную зону. — Старый особняк девятнадцатого века, полностью скрытый за каменной изгородью и тисовой аллеей. Официально он принадлежит подставному медицинскому фонду, чьи дела я вёл ещё до повышения. Но главное не сам дом. Подвальный ярус — это бывший частный бункер связи времён сороковых годов. Его построили во время войны, с толстыми бетонными перекрытиями. Там есть автономная вентиляция и триста квадратных метров свободного пространства. Твой азот и лабораторные стойки встанут туда, и с улицы никто не услышит даже писка предохранителей. Зандик слушал, замерев. Его взгляд медленно переместился с карты на лицо Феофана. Доктор шагнул вперёд — так, что между ними осталось едва ли полшага. — Бункер связи в Колоньи… — тихо повторил Зандик. Он смотрел Феофану прямо в глаза. Однако его взгляд скользнул чуть ниже — туда, где над тугим воротником рубашки аналитика отчётливо колотилась жилка. Доктор хмыкнул, на секунду потеряв свою привычную монументальную уверенность, и переступил с ноги на ногу. Феофан выпрямился, удерживая подбородок высоко, хотя его дыхание стало прерывистым, а воротник явно стал ему тесен. — У нас нет путей отхода, — голос аналитика прозвучал ниже обычного. — Упаковывай последний тубус, доктор. Шале ждёт своего бога. Доктор резко развернулся спиной к финансисту, прерывая затянувшийся визуальный контакт. Зандик подхватил со стола последний металлический пенал и с глухим, тяжёлым стуком опустил его на самое дно картонной коробки. — Закрывайте портфель, Панталоне, — доктор сорвал со стола карту предместий и скомкал её, бросая в корзину для мусора. Феофан рассмеялся от резкой смены тона. Смех вышел непривычно легким. — Охрана на нижнем ярусе начнёт обход через пятнадцать минут. Нам пора уходить.

Остался один день

В небольшой квартире Феофана царила идеальная, почти неестественная тишина. Окна были плотно занавешены тяжёлыми шторами, не пропускавшими свет уличных фонарей. На невысоком журнальном столике стоял открытый кожаный чемодан. Его содержимое занимало едва ли треть пространства. На самом дне лежали два паспорта, плотная пачка стодолларовых банкнот в банковской ленте, вороненый служебный пистолет и небольшая стопка из пяти старых фотографий, перевязанных тонкой резинкой. Рядом лежала единственная книга в потрёпанном переплете. Мужчина подошёл к столу, застегнул ремешок на часах и одним движением опустил крышку чемодана. Замки отозвались сухими, резкими щелчками. Он не стал надевать плащ, просто перекинул его через руку, подхватил чемодан за ручку и остановился у двери. Несколько секунд банкир неподвижно смотрел на тёмную гостиную: на пустые полки, с которых были сняты все личные бумаги, на чистый письменный стол, на ровный контур ковра. На его лице не отразилось ничего. Феофан протянул руку к выключателю. Щелчок — и комната погрузилась в полную темноту. Шаг за порог, мягкий стук захлопнувшейся двери. Назад он не оглянулся. В это же время в шестом секторе исследовательского комплекса Зандик медленно шёл по центральному проходу лаборатории. Дежурная смена уже покинула этаж, и в залах горело только тусклое ночное освещение. Доктор двигался без спешки, заложив руки за спину. Он не смотрел на запертые двери кабинетов коллег. Его взгляд скользил по стальным корпусам термостатов, по матовым панелям распределительных щитов и рядам хроматографов, которые он сам настраивал последние несколько лет. Возле одной из мобильных стоек он остановился, протянул руку и коротко коснулся пальцами холодного металлического штатива, словно проверяя надежность крепления. Затем Зандик толкнул стеклянную дверь, ведущую в крытую оранжерею комплекса. Кабинет доктора Ллойда был заперт, внутри никого не было. В ботаническом саду стоял густой, влажный воздух, пахнущий сырой землей и тропическими растениями. Датчики климат-контроля тихо пищали под потолком. Доктор прошёл по гравийной дорожке в центр сада и остановился возле старого дерева с глянцевыми листьями. Он поднял руку, развернул ладонь и плотно прижал её к шероховатой коре ствола, медленно ведя пальцами по трещинам. Зандик простоял так около минуты, глядя вверх, где сквозь стеклянный купол оранжереи темнело майское небо. Шорох гравия заставил его опустить руку. Из-за крупных кустов папоротника вышел Гамма. На нём был такой же белый халат. Двойник остановился в двух метрах, наклонив голову набок. На губах Гаммы заиграла короткая усмешка. — Решил попрощаться с гербарием? — тихо спросил Гамма. — Или проверяешь, работают ли тактильные рецепторы? — Сбор завершён. — И всё? Никакой тоски по родным стенам? — Двойник скрестил руки на груди, пристально разглядывая оригинал. — Знаешь, док… Я унаследовал твоё подсознание. И я прекрасно чувствую, как у тебя внутри всё горит, стоит Векселю просто подойти ближе. Признайся хотя бы мне: чем ты планируешь заняться первым делом, когда вы наконец приедете в Колоньи и останетесь там абсолютно наедине? Зандик молча перевёл взгляд на свои ладони, затем посмотрел на стекло оранжереи, за которым темнело небо. Закат был растлён до багровых пятен. Пауза затянулась, но Гамма продолжал выжидающе смотреть на него. — Нет, никакой тоски, — наконец произнес Зандик. Голос прозвучал ровно. — Времени жаль. А теперь на выход.

Время вышло

Майское солнце только поднималось над деревьями, когда чёрный служебный автомобиль директора въехал на парковку исследовательского центра. Дональд Маккенна прибыл на час раньше положенного. Никакой спешки в его движениях не было — напротив, он шёл по коридорам неторопливо, заложив руки за спину. В центральном холле уже вовсю кипела работа. Сотрудники в отглаженных халатах суетились у стоек регистрации, охрана на контрольно-пропускном пункте тщательно перепроверяла списки пропусков, а секретарши разносили папки и свежий кофе в большую переговорную. До приезда Совета оставалось менее шестидесяти минут. Доктор Зандик обнаружился в левом крыле у входа в кабинет. Он стоял у стеллажа, спокойно перелистывая утренний реестр. В руках у него была зажата небольшая медицинская ампула со светло-серым раствором. Маккенна молча поманил его рукой. Зандик послушно закрыл журнал, положил его на полку и пошёл следом за директором. Они миновали три проходных сектора. На ходу Маккенна задавал короткие вопросы: — Биоматериал готов к транспортировке на верхние этажи? Члены Совета Сохранения Умов соберутся в кабинете через сорок минут. Никаких задержек быть не должно. Старики хотят видеть результаты регенерации лично. — Штамм полностью стабилизирован и готов к инъекции, — ответил Зандик. Голос его звучал ровно. На ходу он вытащил из папки лист с медицинскими показателями и передал его директору. — Дозировка рассчитана строго под возрастные изменения членов Совета. Первые факторы омоложения тканей проявятся в течение двенадцати часов после введения. Они подошли к массивному гермозатвору четвёртого сектора. Зандик шагнул вперед, нажал на рычаг и плавно потянул на себя тяжёлую стальную дверь, удерживая её перед Маккенной. Директор прошел внутрь, на секунду задержав взгляд на лице биохимика. Зандик дождался, пока Маккенна отдалится на пару шагов, аккуратно закрыл затвор до щелчка и пошёл следом. Комиссия Совета Сохранения Умов прибыла ровно в девять. Пять человек заняли места за длинным столом совещаний в центральном секторе. Аудит продвигался с пугающей эффективностью. Ревизоры в строгих тёмных костюмах методично осматривали ящики, сверяли серийные номера на центрифугах и изучали финансовые отчёты. Генерал дрожащим пальцем указал на схему распределения доз в финальном протоколе, проверяя свою фамилию. Зандик сразу же склонился над его плечом, вежливо и четко поясняя температурные особенности введения препарата. Сенатор то и дело придвигал к глазам лупу, сверяя подписи на актах приёма биоматериалов. Напротив него представитель фонда с кислородной трубкой шумно перелистывал страницы финансового баланса, сверяя закупки изотопов. Директор научного комитета ставил штампы на бланках допуска, а молчаливый магнат лишь изредка едва заметно кивал, когда Зандик переходил к графикам энергозатрат при стабилизации штамма. Перед самым выходом, уже у дверей центрального входа, глава комиссии остановился и повернулся к директору. Генерал пожал Маккенне руку. — Аудит завершён, — прохрипел он, поправляя съехавший китель. — На завтрашнее утро назначена первая серия процедур. Ждём доктора Зандика в центральном госпитале ведомства в восемь ноль-ноль. Сопровождение обеспечите лично. — Всё будет исполнено в точности, сэр, — ответил Маккенна. Он дождался, пока члены Совета один за другим покинут сектор. Мужчина с кислородным баллоном шёл последним, тяжело опираясь на плечо охранника. Маккенна лично проводил их до подземного паркинга. Представительские машины Совета тронулись с места и отъехали от здания, увозя опечатанные кейсы с субстратом. Только когда свет фар исчез за бронированными воротами, Маккенна перевёл взгляд на Зандика, который стоял чуть позади у стены, кивнул и ретировался прочь. Маккенна позволил себе едва заметную, облегчённую улыбку и коснулся кармана своего пиджака, куда вскоре должен был лечь его собственный пропуск в вечность. К полудню он вернулся в свой кабинет, запер дверь и медленно подошёл к большому окну. Он снял очки, положил их на подоконник и с силой потер переносицу, глубоко выдыхая скопившееся за утро напряжение. Впервые за месяц в голове прояснилось. Директор посмотрел на тихий внутренний двор, где ветер шевелил листья платанов. «Значит, ошибся», — подумал он. Короткий, резкий стук в дверь нарушил тишину. В кабинет, не дожидаясь ответа, вошёл Митчелл. Его галстук был слегка сдвинут набок, дыхание сбилось, словно он бежал вверх по лестнице, перепрыгивая ступени. Подобный вид был для него нетипичным. Маккенна всё так же оценивал вид из окна. — Что случилось? — Векселя нет, — выдохнул Митчелл. — На совещании в финансовом блоке? — Маккенна потянулся за очками. — Нет. Пауза затянулась. Под потолком монотонно гудел кондиционер. Маккенна надел очки обратно, отошёл от окна, неторопливо пересёк кабинет, подошёл к письменному столу. Он впервые посмотрел прямо на помощника. — Дома? — спросил директор, наконец поворачиваясь к помощнику. — Машины на месте нет, — Митчелл сильнее сжал пальцы на папке. — Я обзвонил внешнюю охрану периметра и дежурных на выезде. Никто не видел его с самого утра. На звонки в квартире не отвечают. Маккенна медленно сделал шаг вперёд. — Что значит «нет»? — Его кабинет заперт и пуст, директор, — Митчелл коротко покачал головой. — На встречу в министерство он не заявлялся.