Project Lazarus

1

В стеклянном куполе оранжереи ботанического сектора стоял зной, резко отличавшийся от стерильного воздуха административных этажей. Пахло перегнойной землёй, мокрой хвоей и сладковатым соком тропических папоротников. Автоматические форсунки под потолком каждые десять минут выбрасывали в воздух облака мелкой водяной взвеси, которая оседала каплями на стёклах и глянцевых листьях. Доктор Ллойд, плотный мужчина с аккуратно подстриженной каштановой бородкой, стоял у длинного деревянного стеллажа. На нём был простой рабочий фартук поверх лёгкой рубашки с коротким рукавом. Он мало походил на типичного штатного сотрудника Лэнгли — в его движениях не было особенной выучки. Он выглядел мягко, как человек, который привык проводить вечера в тишине загородного дома, листая старые ботанические атласы или ухаживая за садом вместе с любимой женой. Зандик стоял в трёх шагах от него, удерживая в руках мерный стакан с питательным раствором. Он работал без перерывов с самого утра. — Нужно увеличить дозировку азотистого субстрата для третьей группы… — Ллойд потянулся к блокноту, не разгибая спины. — …на две единицы, чтобы компенсировать задержку фотосинтеза при искусственном освещении, — закончил за него Зандик, протягивая стакан именно в тот момент, когда Ллойд только поднял руку. Ботаник замер. Его пальцы легли на стекло, но он не потянул стакан на себя. Несколько секунд Ллойд внимательно разглядывал чистые, без единого пятнышка марганцовки, ногти доктора, затем поднял взгляд выше — на безупречно повязанный галстук и гладкие виски коллеги. Странное, зудящее ощущение неправильности копилось у Ллойда последние три дня. Это не было внезапным озарением; скорее, мелкие несостыковки накладывались друг на друга, как кусочки пазла. Во вторник Зандик, зайдя в ботаническое крыло, пошёл прямо к столу с образцами, даже не взглянув на манометры инкубатора. Прежний он всегда начинал день с того, что с дотошностью параноика обстукивал клапаны давления и костерил матом дежурную смену техников. В среду, осматривая изменённые штаммом папоротники, Зандик замер у стеллажа, разглядывая узор на листьях как живой, удивительный пример природы. Но самым странным было воспоминание о прошлом четверге: — Мы перенесли данные по изотопному сдвигу в цифровой архив, — Ллойд передал ему распечатку кодов. — Штамм реагирует на гамма-излучение нестабильно. Нужно заново составить матрицу. Зандик взял лист, пробежал глазами по строчкам и на секунду нахмурился, словно разглядывал незнакомый шрифт. — Запишите эти параметры в децибаллах, — негромко произнес он, не поднимая глаз. — И отправьте на верификацию в расчётное бюро. В третий сектор, к вычислителям. «Децибаллы». Этот термин для измерения радиационной плотности устарел ещё до того, как построили это крыло. А «вычислители» — живые люди, вручную считавшие формулы на машинах «Марк» — исчезли из штатного расписания ведомств в начале пятидесятых, уступив место ЭВМ. Третий сектор сейчас занимали серверные стойки и аналитики ЦРУ, а не женщины с механическими арифмометрами. — Доктор Зандик? — тихо позвал Ллойд. — Расчетное бюро ликвидировали пятнадцать лет назад. Все данные идут через центральный терминал. Зандик медленно перевёл на него взгляд. Его глаза за стеклами защитных очков оставались абсолютно чистыми, ясными и молодыми — без привычной желтизны и полопавшихся от постоянного облучения капилляров, которые Ллойд наблюдал последние несколько лет. — Разумеется, — ровно ответил Зандик, и его голос прозвучал непривычно звонко. — Я имел в виду терминал обработки. Пусть перепроверят показатели. Он развернулся и вышел из оранжереи, оставив Ллойда у стола. Но сейчас, глядя на него, Ллойд чувствовал, как эти разрозненные детали начинают складываться в совершенно иную, пугающую картину. Разница была не в знаниях — объём памяти оставался феноменальным. Разница была в отношении. Ллойд забрал стакан и поставил его на полку, так и не вылив раствор в поддон. Он расправил плечи, погладил ладонью бороду и посмотрел на Зандика в упор. — Вы в порядке, доктор? За последние три дня вы ни разу не повысили голос на лаборантов. И пропустили утренний замер давления в инкубаторах. Зандик медленно поднял взгляд. Его глаза оставались неподвижными. — Вы собираетесь меня в чём-то обвинить? — Нет, — Ллойд качнул головой, переминаясь с ноги на ногу. — Скорее, это просто наблюдение. — Наблюдение за чем? Ллойд повернулся к раскидистому фикусу, чьи листья свисали почти до самого пола. Он осторожно перевернул один из них, проверяя тыльную сторону на наличие вредителей. — За тем, что вы совсем на себя не похожи. С чисто биологической точки зрения. Знаете, штамм, над которым мы работаем, меняет структуру клеток, но он не меняет психотип. А вы… вы словно заново учитесь ходить по этой лаборатории. Рассматриваете растения так, будто видите их впервые в жизни. Из-за паузы между словами Ллойда стало слышно, как мерно гудит вентилятор в углу. Зандик не пошевелился. Его фигура потеряла всякий объём, слившись с неподвижной геометрией окружения. — Изменилась даже ваша артикуляция, — продолжил Ллойд. — Вы используете терминологию, которую я слышал только в старых подшивках журналов сороковых годов. И ваши руки. — Ллойд бросил короткий взгляд на пальцы собеседника. — Радиационный тремор исчез. Кожа на шее чистая. Если бы я не знал вас последние пять лет, я бы решил, что передо мной совершенно другой человек. Физически более молодой, здоровый. Зандик медленно опустил руки в карманы белого халата. Ткань натянулась на его выпрямившейся спине. — Человек меняется под грузом усталости, доктор Ллойд. — Человек — да, — Ллойд отпустил лист фикуса и повернулся к нему лицом. — Но не физиологические отметины запущенной лучевой болезни. Они не могут исчезнуть за одни выходные. Что происходит с вашим организмом, Зандик? С научной точки зрения — это феномен. Или медицинское чудо, которым вы почему-то не хотите делиться с собственной лабораторией. Зандик сделал полшага вперёд, выходя из тени раскидистого папоротника. Его лицо оставалось бледным, но взгляд стал более сфокусированным. — Доктор Ллойд, — его голос прозвучал чуть тише, потеряв привычные менторские интонации. — Да? — Ллойд аккуратно вытер руки о фартук. — Мы работаем вместе слишком долго, чтобы тратить время на взаимные подозрения. Мой организм меняется, это правда. Но цели исследований остаются прежними. И ваша лояльность мне всё ещё необходима. Он достал небольшой, плотно запечатанный металлический контейнер, обёрнутый в плотную бумагу без маркировок. — Я знаю, что вы продолжаете использовать свои частные каналы в обход службы безопасности третьего яруса. Я знаю про изотопы, которые вы списываете, и про посылки для дочери. Я закрывал на это глаза, потому что мне нужен лучший биолог в этом центре, а не арестант. Ллойд замер. Пальцы, сжимавшие ткань фартука, побелели. Его дыхание перехватило. — Теперь мне нужна ответная услуга. Один образец должен уйти по указанному адресу. Ллойд посмотрел на внимательные глаза профессора. Ужас на его лице медленно сменился то ли облегчением, то ли пониманием. Зандик попросил подождать, пока он не вернётся из подсобной. — Эта вещь должна уйти сегодня по вашим каналам, — ровно произнес Зандик, пододвигая коробку по ближайшему столу к ботанику. На столе показалась продолговатая коробка, обтянутая плотной тёмной тканью. — Это безумный риск, доктор Зандик, — сорвавшимся голосом произнес ботаник. — Если на КПП сработают датчики радиации, нас обоих поднимут на дыбу. Зачем вам отправлять это гражданской почтой? — Это не то, о чём вы думаете, — Зандик постучал пальцем по коробке. Там, на грубой упаковочной бумаге, под адресом назначения была выведена одна короткая строчка имени. — Есть человек, который мне… необходим. И этот груз должен дойти до него в целости. Ллойд перевёл взгляд с зашифрованного имени на профессора. Он впервые видел, чтобы этот безжалостный шантажист рисковал всем ради кого-то другого. Ботаник медленно протянул руку и забрал коробку, пряча её под фартук. — Я всё сделаю, — пообещал Ллойд.

2

За длинным столом сидели пятеро. Контраст между их абсолютной, неограниченной властью и физическим состоянием казался почти неестественным. Дональд Маккенна прошёл к середине зала и остановился в трёх шагах от края стола. Плотную кожаную папку с утренним рапортом он держал подмышкой. Его спина была абсолютно прямой, а узел галстука — затянут с уставной точностью, но в этой комнате его безупречный вид не имел никакого веса. — Дональд, — произнес сенатор. Он не поднял головы, его палец с потемневшим от возраста ногтем лениво перевернул страницу в лежащем перед ним деле. — Господа, — Маккенна коротко наклонил голову. Магнат слегка повернул перстень на пальце. Директор научного комитета аккуратно, беззвучно налил себе чаю из серебряного чайника. Никто из них не выказывал враждебности или гнева; они были похожи на совет директоров крупной железнодорожной компании, обсуждающий амортизацию старых вагонов. — Мы рассмотрели вашу заявку на пролонгацию медицинского протокола, — спокойно сказал генерал. Его голос, надтреснутый и дребежащий от старости, тем не менее сохранял интонации человека, привыкшего двигать дивизии по карте. Свист кислородного аппарата в углу на секунду показался оглушительным: вдох, щелчок. — В связи с текущими обстоятельствами принято решение отложить процедуру, — закончил генерал и потянулся к своей чашке. Слова легко упали в воздух, но Маккенна почувствовал, как внутри него будто провернулся и намертво заклинил железный штифт. Это не был удар по телу — система, которую он строил тридцать лет, просто выдернула из-под него опору. Он жертвовал людьми, спал впроголодь на берлинских явочных квартирах и безоговорочно верил, что Лэнгли платит за абсолютную преданность высшей валютой. Временем. Бессмертием. Но три старика напротив только что списали его в утиль, превратив всю его жизнь в архивный мусор. Он выдержал паузу, контролируя дыхание, чтобы голос не дал осечку. — На какой срок? Сенатор наконец поднял свои тусклые, окружённые складками веков глаза и посмотрел на директора в упор. На его щеке у самого уха темнело крупное пигментное пятно. — Пока не завершится расследование. — Расследование? — Маккенна сделал полшага вперёд, его подбородок чуть приподнялся. — Исчезновение мистера Векселя, — прохрипел представитель военного фонда сквозь синеватый пластик трубки, даже не поворачивая головы в сторону директора. Маккенна смотрел на этих пятерых пожилых мужчин, чьи жизни поддерживались лучшей медициной континента, и в его голове наконец до конца прояснилась страшная истина. Дело было не в самом Феофане. И не в штаммах. Вексель не просто сбежал — он унёс с собой единственный шанс Маккенны перешагнуть через порог старости. И самое плохое заключалось в том, что Совет подозревал нечто ужасающее — его неспособность контролировать подчинённых. В этом здании прощали ошибки — их можно было исправить новым приказом. Но такой просчёт в глазах Совета являлся абсолютным преступлением. — Я понял вас, господа. — Вот и отлично, Дональд, — сенатор снова уткнулся в бумаги, теряя к нему всякий интерес. — Сдайте рапорт подчинённому на выходе. Всего доброго. Звучал ритмичный свист кислородной трубки за спиной директора, продолжая отсчитывать секунды чьей-то жизни. Это было чужое, гарантированное время. Маккенна шёл к дверям. Он отчётливо понимал: каждый следующий шаг приближает его к обычной человеческой могиле. «Я завершу это расследование», — подумал он с твёрдым намерением откопать истину.

3

Послышался звяк со стороны подвала — что-то звонко свалилось. Дотторе поднялся из подвала в начале восьмого вечера. За прошедшие недели они успели обжиться: на высоких окнах второго этажа наконец появились плотные занавески, а из подвальной лаборатории слышен звук работы заземлённых центрифуг и приборов охлаждения. В гостевой зоне у арочного окна Панталоне сидел на краю дивана. Он сбросил туфли, расстегнул верхние пуговицы шёлковой сорочки и наблюдал за тем, как за стеклом гаснут последние розоватые полосы заката над озером. Дотторе поставил никелированный кейс на стол, с щелчком откинул замки и достал шприц с градуированным поршнем. Внутри стеклянного цилиндра лениво колыхалась плотная янтарная масса — новая порция штамма, которую он стабилизировал радиоактивными изотопами уже здесь, на швейцарском оборудовании. Панталоне молча протянул левую руку, подвернув рукав выше локтя. На бледной коже у сгиба отчётливо виднелись небольшие синеватые точки от прошлых инъекций. — Целый сектор в исследовательском центре, сотни подопытных и штат лаборантов, которые ловили каждое ваше слово, — Панталоне чуть приподнял бровь, и в его низком голосе проступил тот самый мягкий, вкрадчивый тон. — А теперь вы сокращены до частной практики, Дотторе. Всего один пациент на весь особняк. Не скучаете по масштабам? Дотторе подошёл ближе. Он перехватил шприц поудобнее, скользнул взглядом по открытой шее банкира и опустился на стол рядом с диваном. — Качество исследуемого материала значительно возросло, — Дотторе ответил тише обычного, и в его голосе проскользнула ответная, едва уловимая насмешка. — К тому же, этот конкретный материал оплачивает мои счета в Кредит Суисс и покупает новое стекло для подвала. Я обязан быть внимательным. Он жёстко зафиксировал запястье Панталоне своими длинными, холодными пальцами. Прижал пропитанную спиртом марлю — резкий запах химии мгновенно перебил аромат пряностей с кухни — и точным, коротким движением вогнал иглу в вену. Панталоне не издал ни звука, но его правая ладонь мгновенно вцепилась в плотный край подлокотника. Новая партия штамма шла через кровь мучительно болезненно, словно внутри сосудов разливали кипящую ртуть. Условия поменялись, радио-биохимический состав стал чище, и токсины основы выжигали ткани с утроенной силой. По виску банкира скатилась крупная капля пота, а плечи судорожно напряглись под тонким шёлком. Дотторе медленно давил на поршень, контролируя деления. Его глаза не отрывались от лица Панталоне. Он видел, как побелели его губы и как тяжело, через нос, тот выдыхает горячий воздух. На середине шкалы Дотторе замер, удерживая иглу внутри сосуда. — Дожимай, — процедил Панталоне сквозь сжатые зубы, не открывая глаз. — Концентрация изотопов здесь выше на четверть, — Дотторе не ослаблял хватку на его руке, чувствуя, как под его ладонью бешено и рвано колотится чужой пульс. — Если я введу остаток слишком быстро, твоё сердце сорвётся с ритма. Потерпи ещё минуту. — Я терплю, Дотторе. — Смотри на меня и дыши ровнее. Панталоне приоткрыл глаза. В полумраке комнаты их взгляды встретились — лихорадочный от боли и предельно сфокусированный. Дотторе двигался с точностью часового мастера: его пальцы плавно, без малейшего рывка дожимали поршень, миллиметр за миллиметром загоняя штамм под кожу. Панталоне дозированно, сквозь зубы выдохнул, но остался неподвижен. С едва слышным металлическим звуком игла вышла наружу. Дотторе мгновенно, перехватывая движение, прижал к точке прокола ватный тампон и твёрдым жестом заставил Панталоне согнуть руку в локте. Он не убирал ладонь с его предплечья, продолжая крепко удерживать пальцы на чужой коже. Они оба ждали, пока изменённая кровь подхватит препарат и понесёт его по венам. Дотторе считывал малейшие изменения: как под его ладонью частит пульс, как пульсирует жила на шее финансиста. Напряжение покидало плечи Панталоне неохотно, волнами. Лишь когда его дыхание наконец выровнялось и стало глубоким, он позволил себе полностью расслабиться и откинул голову на мягкую спинку дивана. — Ну? — Дотторе внимательно всматривался в его лицо, оценивая, как возвращается естественный цвет кожи. — Каков вердикт? Панталоне слабо улыбнулся уголками губ, глядя на него. Тот начал собирать инструменты в кейс. — Такое чувство, будто мне расширили грудную клетку, — негромко произнес он, слегка поведя плечами. — Дышится так, словно я стою на вершине ледника. Знаешь… с такими лёгкими по-настоящему тянет закурить. Чистая человеческая слабость. Дотторе резко выпрямился. Его брови сошлись у переносицы, а пальцы, собиравшие инструменты, на секунду замерли над никелированным кейсом. — Только попробуй, Панталоне. Я потратил эти недели на стабилизацию инъекции специально для твоего коронарного русла и перестройки сосудов не для того, чтобы ты забил их никотиновым дёгтем. Лечить твои легкие в этой глуши я не собираюсь. У меня в подвале нет запасного дыхательного аппарата. К тому же, это не финальная стадия проекта… Панталоне негромко хмыкнул, наблюдая за его резкими, сердитыми движениями с мягкой усмешкой. — Какая безупречная врачебная тирания, — тихо отозвался он, плавно опуская подвернутый рукав сорочки обратно на запястье. — Я учту ваши рекомендации, доктор. На сегодня. — Я серьёзно. — Я тоже серьёзно. — Панталоне улыбнулся и поспешно перевёл тему. Диван глухо прогнулся под весом Дотторе, когда он сел рядом. — Лучше скажи, как тебе спится на новом матрасе. — Неплохо, — Дотторе раздраженно повёл плечом. — Хотя большую часть времени я, честно говоря, сплю прямо в лаборатории. Панталоне удивлённо посмотрел на него. — Ты это брось. Я лично выбирал эту кровать, выбивал её у лучших мастеров Европы, а ты используешь её как подставку для журналов и подушек? Дотторе, это хуже, чем профессиональное оскорбление. Послышался вздох. Учёный устало потёр переносицу. — В этих стенах я не вижу часов. Без понятия, сколько вообще времени проходит за окном. — Разве ты не славишься абсолютной точностью своих наблюдений? — Панталоне иронично прищурился. — Каким это образом скрупулёзный учёный вдруг «без понятия», сколько проходит времени? — Сейчас я сосредоточен на экспериментах краткосрочного влияния. Изменения в реальном времени. Для них достаточно секундной или минутной стрелки таймера. Большее меня не волнует. Панталоне молча расстегнул кожаный ремешок, снял с себя дорогие наручные часы и протянул их собеседнику. Дотторе посмотрел на блеснувший циферблат с явным недоумением. — Это твоя вещь. Зачем она мне? — Дарю, — Панталоне настойчиво вложил корпус часов ему в ладонь. — Считай это инвестицией в твой здоровый сон. Только пообещай наконец спать в постели, а не среди пробирок. Выражение лица Дотторе оставалось абсолютно непроницаемым. Он неохотно надел их на запястье, примеривая под белый рукав халата. — Ремешок слишком узкий. Неудобно, будет натирать при работе. Возьми обратно. Он потянул пряжку, снимая золото с руки. — Я бы предпочёл карманные часы, раз уж на то пошло. С массивной цепочкой, чтобы чувствовать их вес. Панталоне забрал часы обратно и хитро ухмыльнулся, закрепляя ремешок на своей руке. В его глазах вспыхнул огонёк. — Карманные, значит? Что ж, Дотторе, считай, ты их уже получил. Просидев ещё немного, каждый из них пошёл в разные стороны особняка. Поздней ночью в кабинете на втором этаже всё ещё горела настольная лампа. Плотные шторы были задёрнуты полностью, отсекая комнату от тумана, поднявшегося со стороны воды. Панталоне сидел за столом. Верхняя пуговица сорочки оставалась расстёгнутой после вечерней процедуры. Перед ним ровными полукругами лежали папки с банковскими выписками из Цюриха, тексты соглашений о международном аудите и таможенные декларации на ввоз промышленного оборудования. Его поддельная личность, подготовленная ещё до пересечения границы, не имела ничего общего с банальным адвокатским ремеслом. Панталоне зарегистрировался в кантоне как частный консультант по международным инвестициям и трансграничным юридическим вопросам — идеальное прикрытие, позволявшее ему легально оперировать крупными суммами, читать логику чужих капиталов и, главное, выстраивать замкнутую финансовую сеть для обеспечения подвальной лаборатории Дотторе. Дверь приоткрылась без стука, но Панталоне не отвернул голову от мелкого шрифта немецкого контракта — он узнал чуть шаркающий шаг доктора ещё на лестнице. Дотторе вошёл, держа в руке чашку. Впереди него в кабинет вошёл тонкий, горьковатый запах травяного чая. Он остановился у края стола, разглядывая плотные ряды цифр и печатей швейцарских нотариусов. — Ты нашёл работу, — произнёс он. Панталоне аккуратно опустил перьевую ручку на специальную подставку. Пальцы его правой руки поправили дужку очков. — Что ты здесь делаешь, Дотторе? Первый час ночи. Я думал, ты последовал совету и лёг спать. — Я проверяю твоё самочувствие после инъекции. Это моя обязанность как твоего лечащего врача. — И для этого тебе понадобилось прийти в мой кабинет с чашкой чая? — Я смотрю, ты тоже не спишь, — заметил он и всмотрелся в бумаги. — Зачем тебе нужен весь этот объём? Счета, декларации. Мы сбежали две недели назад, Панталоне. За нами никто не стоит. Тебе больше не нужно выбивать бюджеты и отчитываться перед директором. Панталоне на секунду замер. Его ладонь легла на прохладную поверхность стола, пальцы слегка коснулись края гербовой бумаги. — Цюрихские фонды требуют постоянного контроля, если мы хотим, чтобы третья центрифуга прибыла сюда до конца месяца без досмотра на границе. Кто-то должен подписывать эти документы. Доктор не ответил. Он медленно опустил чашку на стол и опёрся спиной о стену. — У тебя нет хозяев, нет ведомства, но ты сидишь ночью над налогами, словно если ты отложишь ручку, мир в ту же секунду рухнет или забудет о твоём существовании. Наступила долгая пауза. В тишине кабинета было слышно только, как на первом этаже старого особняка мерно и глухо бьют напольные часы. Панталоне медленно снял очки и положил их на открытую страницу контракта. Без стёкол его взгляд казался уставшим. Он не стал отрицать. — В Америке те, кто переставал приносить пользу, исчезали в архивах за один день, — негромко сказал Панталоне, и его голос прозвучал без иронии. — Система не помнит былых заслуг, а эффективен ты, пока на тебя есть спрос. Когда это касается меня, я привык быть нужным, Дотторе. Это единственная гарантия того, что дверь твоего кабинета не закроется передо мной навсегда. — Нет смысла работать на кого-то, как на бога. Как и нет толку исповедоваться во грехах, самолично приписывая себе наказания. В каждом партнёрстве должны быть уравновешены обе стороны. Судимы они должны быть как негативно, так и позитивно. Сотрудничество держит партнёров весьма близко, чтобы оценить этот взаимный вклад. Панталоне помолчал, обдумывая эти слова. Логика доктора успокаивающе, плавно сняла внутреннее напряжение. Он встал из-за стола, прошёл к широкому окну, открыв штору, и остановился, глядя на тёмный пейзаж за стеклом. — Если отбросить прочь суждения о рабочей пользе, — Дотторе поднял глаза на него, и на его лицо осела маленькая улыбка. — Зачем тебе удлинять свою жизнь? — Хороший вопрос, Дотторе, — сказал Панталоне и опёрся руками о подоконник, приоткрыв занавески. — Я прозвучу банально, если скажу, что мне просто нравится жизнь. Я научился ценить её не так давно, но это знание теперь сопровождает каждый мой день. — Ты же не думаешь, что я колю тебе инъекцию, потому что ты этого «достоин»? — Дотторе вскинул бровь. Он сделал несколько шагов вперёд по комнате. — В моих планах исключительно продолжать работу над генетическими модификациями. — Ах, ни в коем случае, — Панталоне слегка повернул к нему голову, и его губы образовали улыбку. — Я лишь хотел поделиться… Я рад, что проведу это время именно с тобой. Дотторе застыл посреди кабинета. Его выпрямленная спина на секунду потеряла свою натянутость. А затем он засмеялся — тихо, искренне, точно так же, как во время их самой первой встречи. — Поразительно, — негромко произнёс Дотторе, качнув головой. — Я думал, что чувствую это один. Они развернулись друг к другу полностью, не нарушая сложившейся тишины. — И что это за чувство? — негромко спросил Панталоне. — Инерция, — Дотторе посмотрел на него в упор, и его взгляд стал серьёзным. — Сила, которая заставляет двигаться вперёд, даже когда внутреннее сопротивление призывает остановиться. Я пытался объяснить это десятком способов. Привычкой. Ответственностью. Совместимостью характеров. Даже физиологией, если угодно. Но каждый раз приходил к одному выводу, который меня раздражает больше всех остальных. — К какому же? — Что, когда дело касается тебя, мне не нужно искать объяснение. Прошло некоторое время перед тем, как Панталоне отступил от окна, делая шаг навстречу. Он плавно вытянул вперёд правую руку, разворачивая её ладонью вверх. Это было приглашение. Дотторе замер, глядя на его пальцы. — Это обязательно? — спросил он. — Я хочу попробовать, — ответил Панталоне. Секунду или две он колебался, а затем протянул руку в ответ. Прикосновение было непривычным — подушечки пальцев невесомо скользнули по чужой ладони, изучая текстуру кожи. Они подошли ещё ближе, почти вплотную. Их пальцы медленно, осознанно переплелись, сцепляясь в замок. Оба опустили взгляд к рукам, заворожённо наблюдая за этим простым действием. Панталоне плавно потянул его на себя. Свободная ладонь финансиста мягко, без лишнего давления легла Дотторе на бок. Сквозь плотную ткань одежды он ощутил, как тот мгновенно подобрался. Дотторе ответил тем же — его рука поднялась и опустилась на плечо Панталоне, бережно сжимая ткань его жилета. Они сделали первое синхронное движение в сторону: просто покачивались в такт неслышимой музыке, медленно кружась между книжными полками, столом и остальной мебелью помещения. Когда их взгляды снова встретились, в на роговице отражался яркий блеск. Чтобы не задохнуться от этой близости, Панталоне с едва заметной улыбкой нарушил молчание: — Не думал, что подделывать счета и танцевать посреди ночи — это одинаково приятно. Дотторе негромко фыркнул, но ладонь на плече Панталоне сжалась чуть крепче, притягивая его ближе к себе. — С чисто исследовательской точки зрения, мы сейчас занимаемся абсолютной глупостью, — отозвался он, и в его тихом голосе проступила ответная ирония. — Но должен признать… терять голову с тобой — это необычно воодушевляет. Я даже думаю, что если ты будешь рядом, я смогу достать для тебя камень с обратной стороны луны. Панталоне приглушённо, искренне рассмеялся. Его лицо расплылось в тёплой, открытой улыбке. Он крепче сжал пальцы Дотторе, и они продолжили медленно покачиваться в полумраке, разделяя эту бессонную ночь на двоих. Постепенно их движения замедлились, пока не сошли на нет. Танец плавно растворился, оставив их стоять вплотную друг к другу. Их руки разжались, и они вместе, словно сговорившись, опустились на кожаный диван. Панталоне остался сидеть совсем рядом, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. На его губах всё еще блуждала та самая тёплая, расслабленная улыбка. Дотторе аккуратно вернул руки на свои колени, разглаживая складки одежды. В наступившей тишине он отчётливо услышал собственный пульс: сердце билось неестественно быстро, с глухими, тяжёлыми ударами, которые эхом отдавались в ушах. Ритм сбивался. Дотторе не шевелился, боясь потревожить сидящего рядом Панталоне. Он заставил себя сделать глубокий, ровный вдох, силой усмиряя взбунтовавшееся сердце.