Project Lazarus

1

Кабинет выглядел так, словно его хозяин вышел пять минут назад за свежей лентой для пишущей машинки. На краю стола стояла пустая керамическая чашка — на самом дне не осталось даже подсохшего ободка недопитого кофе. Рядом лежала раскрытая перьевая ручка, и колпачок от неё небрежно катился к чернильнице, застряв у самого края недописанной финансовой ведомости. В стеклянной пепельнице синел тонкий след угля от единственной сгоревшей спички. На деревянной вешалке у двери висел серый шерстяной пиджак. Дональд Маккенна неспеша прошёл вглубь комнаты. Шаги его на плотном ковре были почти бесшумными. Он остановился у стола, мимоходом поправил съехавшую папку с квартальным отчётом и опустил взгляд на бумаги. Кожа на его лице натянулась. Он убрал руку в карман брюк и обошёл массивный стол, подошёл к вешалке и аккуратно приподнял полу оставленного пиджака. Пальцы нащупали плотную, шелковистую подкладку кармана — там было пусто. Вексель не оставил в ней ни забытого пропуска, ни мелочи. Маккенна вернулся к столу и медленно опустился в глубокое кожаное кресло. Оно ещё хранило едва уловимые запахи этого кабинета — дорогой табак и тонкий шлейф одеколона. Директор откинулся на спинку и потянул за ручку верхнего ящика стола. Тот поддался легко. Внутри ровными рядами лежали запасные стержни, чистые бланки, коробка со скрепками и пачка аспирина. Второй ящик оказался пуст. Третий, самый глубокий, предназначенный для оперативных сейф-пакетов, встретил его чистой деревянной поверхностью. Ни одной забытой бумаги. Феофан вычистил всё до последней скрепки, не оставив ни единой зацепки для следственной группы. Ящик негромко захлопнулся. Глядя на пустой лакированный стол, директор впервые задал себе один вопрос: когда именно, в какой конкретно день, безупречный аналитик окончательно перестал быть его человеком. Короткий стук отвлёк его. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Коул Макврайс. Судя по перекинутому через руку влажному дождевику, он только что поднялся со стоянки. — Феофан, у меня к тебе спецификация по… — Коул осёкся, увидев в кресле директора. Его брови удивленно поползли вверх, но он тут же вернул лицу привычное спокойствие. — Прошу прощения, мистер Маккенна. Доброе утро. Я думал, Вексель у себя. — Доброе утро, Коул, — Маккенна не поднялся с кресла. Он продолжал держать руки на кожаных подлокотниках. — Заходите. Коул прошёл внутрь. Он оглядел пустую комнату взглядом, привычным к неожиданностям — так смотрят люди, заставшие ещё берлинские станции начала пятидесятых, с их подвалами и полевой неразберихой. Маккенна тоже помнил те времена, но сейчас между ними стоял широкий лакированный стол и разница в служебных рангах. — Чистота у него, как в операционной, — Коул хмыкнул, слегка ведя плечом. — Я уж решил, вы его уволить за что-то успели, пока я поднимался. Прямо как тогда… помните Ричардсона? Из архивного отдела? Маккенна слабо улыбнулся. Напряжение в его плечах на мгновение спало. — Который умудрился заснуть на итоговом брифинге прошлого директора? — Именно! — Коул негромко рассмеялся, устраиваясь поудобнее на кресле. — Не просто заснуть. Захрапеть так, что у стенографистки карандаш из рук выпал. Прямо во время доклада по ближневосточным резидентурам. — И его потом перевели, кажется? — Да какое там перевели, — Коул махнул рукой. — Сам попросился. В Гренландию, на метеостанцию. Сказал, что после такого позора ему среди людей находиться не слабо по нервам бьёт. Они оба негромко рассмеялись. Смех затих так же быстро, как и начался. В кабинете стало слышно как капли дождя стекают с крыши, издавая лёгкий стук. Коул поправил съехавший дождевик на спинке стула, открыл свою папку и вытащил из неё плотный лист, испещрённый таблицами. — Ну а если серьёзно, мистер Маккенна, — Коул подвинул документ ближе к директору. — Я зашёл, потому что мне нужна подпись Векселя на этой спецификации. Бухгалтерия отказывается переводить транш на закупку дополнительных кабелей для четвёртого сектора без его личной визы. Вы же знаете наших снабженцев, они за лишний цент удавятся. Маккенна посмотрел на протянутую бумагу, но руку так и не поднял. — Вексель сегодня занят на выезде, Коул. До конца недели в кабинете его не будет, — ровным, будничным голосом произнёс директор. — Давай сюда спецификацию. Я поставлю свою визу. Думаю, бухгалтерии этого хватит, чтобы они перестали трепать тебе нервы из-за кабелей. Коул на секунду застыл с протянутым листом, удивлённо приподняв бровь, но спорить не стал. Он аккуратно положил бумагу на поверхность стола. Директор, лично подписывающий мелкие хозяйственные транши вместо финансового аналитика — это было событием из ряда вон выходящим. — Благодарю, мистер Маккенна, — Коул внимательно проследил за тем, как директор расписывается на бланке. — Инспектор утром ворчал, что Вексель не расписался на парковочном талоне. Первой мыслью было, что его экстренно вызвали в министерство. — В министерство, — директор вернул Коулу подписанный лист и аккуратно положил ручку обратно на своё место. — У них внеплановая сверка чёрных бюджетов по оборонным заказам. Застрянет там на пару дней. Ещё какие-то вопросы по четвёртому сектору есть? — С этим всё в порядке, — Коул спрятал спецификацию в папку и поднялся со стула, подхватывая свой дождевик. — Всё идёт как надо. — Отлично. Можете идти. Маккенна дождался, пока за ним закроется дверь и защёлка замка тихо встанет на место. Только тогда директор позволил себе сосредоточиться и закрыть глаза. Блеф удался, но времени оставалось катастрофически мало — пока слухи о «командировке» Векселя не расползлись по этажам. Он снова посмотрел на пустой лакированный стол. «С каких пор Коул работает с Феофаном напрямую?»

2

Кованые ворота остались позади, запертые на старый железный засов, и подъездная аллея, густо заросшая диким нестриженым тисом, вывела мужчин к фасаду из серого камня. Особняк казался вросшим в холм; его нижние окна наполовину скрывали переплетённые, толстые стебли дикого плюща, пустившего глубокие корни в трещины старой кладки. Феофан вставил массивный латунный ключ в замочную скважину. Металл провернулся с характерным треском, и дубовая створка медленно подалась внутрь, впуская в полумрак коридора узкую полосу вечернего майского солнца. Оба остановились на пороге, но ни один не сделал шага вперёд. Они просто стояли, глядя на танцующие в луче света серые хлопья вековой пыли и вдыхая плотный, застоявшийся запах старого дерева, мышиных гнёзд и высохшего воска. Зандик опустил взгляд на носки своих ботинок, затем перевёл его на профиль Феофана. — Думаю… теперь это наш дом. Феофан едва заметно улыбнулся, не снимая ладони с облупившейся дверной ручки. — Привыкай. Кожаные чемоданы с глухим стуком опустились на потемневший паркет. Первые полчаса прошли без единого слова, в мерном, поочерёдном скрипе оконных рам. Они двигались по комнатам параллельно, силой распахивая деревянные створки огромных окон одну за другой. Свежий, резкий ветер с Женевского озера мгновенно ворвался в дом, выдувая многолетний покой, шурша обрывками обоев в углах и заставляя серую взвесь подниматься к самым потолкам. В огромной гостиной их шаги отзывались сильным эхом. Пространство казалось бездонным и почти нежилым: в самом центре сиротливо темнел массивный дубовый стол, пара стульев с потёртой обивкой и глубокий диван под серым холщовым чехлом. В дальнем углу, упираясь резными лапами в паркетные ромбы, замер силуэт старого рояля, чья лакированная крышка полностью скрылась под ровным слоем налёта. Зандик остановился посреди зала, заложив руки за спину. Его плечи были развернуты, подбородок приподнят. — Здесь совершенно нечего делать. — Ошибаешься, — Феофан подошёл к старому роялю в углу и провёл указательным пальцем по краю деки, оставляя глубокую чёрную полосу на сером налёте. Он посмотрел на свой грязный палец и хмыкнул. — Для начала здесь можно устроить генеральную уборку. Благородная швейцарская пыль девятнадцатого века сама себя не вытряхнет. Зандик едва заметно улыбнулся, оценив шпильку, но тут же устало прикрыл глаза. — Тогда начнём с влажной уборки. Феофан, на ходу снимая помятый плащ, направился к кухне и принёс старое оцинкованное ведро с водой. Он нашёл несколько кусков грубого серого сукна и кинул их на пол. Закатав рукава рубашки до локтей, он встал у входа в зал, начав протирать поверхности. Зандик не стал стоять в стороне. Он молча снял свой тренч, аккуратно повесил его на спинку стула и подхватил вторую тряпку. Следующие полчаса прошли в монотонном, слаженном труде. Зандик двигался молча и методично, широкими махами сгоняя вековую серую пыль со столешниц и подоконников. Вода в ведре быстро становилась мутно-чёрной и заменялась на новую. Феофан с силой выжимал тряпку. К делу присоединилась швабра. Спустя некоторое время полы первого этажа блестели от воды. Закончив с уборкой, Зандик сполоснул руки под краном и поднялся на второй этаж. Ванная комната встретила его мрамором, медными кранами и огромной чугунной «чашей на лапах». Зандик крутанул массивный вентиль. Трубы в стенах утробно заурчали, заплевались ржавчиной, но уже через минуту из крана пошла ровная, горячая струя, мгновенно заполнив комнату густым белым паром. Он не торопясь разделся, повесив одежду на деревянную вешалку за дверью, и перешагнул через высокий бортик. Опустившись в воду по самую грудь, Зандик откинул голову на гладкий чугунный край, закрыл глаза и протяжно выдохнул, окончательно расслабляя плечи в поднимающемся густом паре. Феофан занял гостевую ванную в конце коридора на первом этаже. Струи горячего душа смывали с его плеч всю пыль и грязь последних суток. Минут через сорок они встретились в коридоре — уже чистые и переодевшиеся в сухие вещи. В открытые окна вовсю тянуло вечерней прохладой. Они спустились обратно в зал, там Зандик выудил из кармана чистый блокнот в плотном коленкоровом переплёте. Он взял карандаш и, прижав страницу ладонью к столу, начал писать. Его почерк оставался острым, угловатым, буквы ложились на бумагу без лишних штрихов. Феофан чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о дерево и положив подбородок на сцепленные пальцы. Он взглянул на записи. — Что пишешь? — Необходимое, — отозвался Зандик, не прерывая движения грифеля. На белом листе ровным, плотным столбцом ложились слова: столы, вытяжка, микроскоп, морозильные камеры, фреоны 3х, изотоп трития, агароза, бромид этидия. Феофан выждал, пока Зандик допишет последнюю букву, а затем твёрдо перехватил карандаш у самого основания. Его пальцы коснулись тыльной стороны ладони Зандика, вынуждая того разжать хватку. Феофан перевернул грифель и пониже, отделив медицинские нужды ровной горизонтальной чертой, начал писать: чайник, сковорода, ложки, полотенца, лампы, мыло. — Зачем? — Зандик недовольно проследил за появлением новых слов. — Нам нужны реактивы для продолжения разработки инъекции. — Она подождёт несколько часов, пока я доеду до лавки в Везеназе и куплю нам вещи первой необходимости, — Феофан дополнил список своим крупным почерком: занавески, матрас, чехол и наволочки, одежда. Зандик хмуро заглянул через его плечо. — Занавески? Ты издеваешься? Это пустая трата бюджета. Мы прячемся, а не открываем пансион. — Мы прячемся в Колоньи, — Феофан не поднял головы, методично дописывая: полотенца, лампы, мыло. — Окна без штор в пустом особняке — это первое, на что обратит внимание любой скучающий патрульный. Спать на голом матрасе и есть консервы я тоже не планирую. Оставь себе контроль над химией, а быт оставь мне. Зандик несколько секунд молча разглядывал бытовой столбец, а затем коротко хмыкнул, откинувшись на спинку стула и скрестив руки. — Ладно, будь по-твоему. Добавь туда чёрный чай. Чуть позже они поднялись на второй этаж. Деревянные ступени под их весом издавали жалобный скрип. Феофан толкнул первую встретившуюся дверь. В просторной спальне с высокими сводчатыми окнами не было никакой мебели, кроме огромной дубовой кровати, занимавшей почти половину всего пространства. Плотный матрас под слоем чистой, но сильно пожелтевшей от времени ткани казался монументальным куском скалы. Оба остановились у порога одновременно. — Я займу гостевую на первом этаже, — спокойно произнёс Зандик, разворачиваясь обратно к лестнице. — Там ближе к цоколю и прохладнее. Только добавь к матрасу то, что он должен быть другой. Феофан слегка поправил очки на переносице, не снимая рук с дверного косяка. — Другой? Это какой? — В Женеве продают пружинные матрасы «микропокет» с ортопедической поддержкой. Запиши: ортопедический, усиленный. Мы можем себе это позволить на грязные деньги твоего фонда. Феофан выслушал его, перевёл взгляд на темнеющее за стеклом озеро, а затем снова посмотрел на пустую дубовую кровать в спальне. На его лице не изменилось ни единого мускула. — Хорошо, матрас я запишу. Но нам придётся купить ещё одну кровать целиком. Зандик слегка сдвинул брови. На его лице отразилось искреннее, чисто логическое недоумение. — Зачем? На первом этаже есть каркас, достаточно просто сменить настил. — Затем, — Феофан лениво повёл плечом, — что мне совершенно не хочется объяснять миграционной службе или местным лавочникам, почему двое взрослых мужчин спустя день после переезда покупают один матрас и спят на одной двуспальной кровати в пустом доме. Нам нужна чистая легенда двух респектабельных компаньонов. Две комнаты, две кровати. Было слышно, как внизу, в саду, ветер шумит листвой тисовой аллеи. Зандик застыл, не отрывая взгляда от деревянной обшивки стены. Его спина осталась прямой, а голова совершила один короткий, утверждающий кивок. — Это неплохой аргумент, — согласился он. — Впиши и кровать. Они вышли из спальни и прошагали обратно по коридору, осматривая планировку второго этажа. Спальня занимала самое боковое крыло. Сразу после неё начинался просторный рабочий кабинет с пустыми книжными шкафами, который плавно переходил в центральный холл. Здесь стена прерывалась большим смотровым окном, открытым на проветривание. Правее от него располагалась та самая ванная комната, из-под двери которой всё ещё тянуло влагой. Ещё правее, прямо над лестничным пролётом, темнела глухая дубовая дверь кладовой. Возле окна Зандик остановился. — Если мы не поедим в ближайшие полчаса, я начну грызть этот рояль внизу, — негромко, но веско произнёс он. — Нам нужно в город. — Никакого города на ночь глядя, — Феофан достал из кармана связку ключей и направился к двери кладовой. — На Рут-де-Колоньи в это время работают только закрытые рестораны для дипломатов. Представь двух незнакомцев, скупающих бакалею в полночь. Это поднимет на уши всю местную жандармерию. — Предлагаешь спать на голодный желудок? — Зандик нахмурился, наблюдая, как аналитик проворачивает длинный ключ в старой скважине кладовой. — Предлагаю вспомнить, кто планировал эту консервацию, — Феофан нажал на ручку, и дверь со скрипом поддалась. — Три года назад, когда наше ведомство закрывало здесь аудит, я лично распорядился забить эту каптёрку неприкосновенным запасом. Армейские сухпайки, галеты, консервированная ветчина и сухой бульон. Срок годности у них до семьдесят четвёртого года. На одну ночь нам хватит, а к утру я пригоню машину. Зандик заглянул внутрь кладовой, где на деревянных стеллажах ровными рядами зеленели армейские жестяные коробки американского образца. На его лице появилось выражение глубокого, профессионального удовлетворения. — Прагматично, — одобрил он, подхватывая один из металлических контейнеров. — А что с транспортом? — Внизу, в каретном сарае, стоит новенький Пежо, — Феофан вытащил ящик с сухпайком, две банки с тушёнкой и закрыл кладовую. — Оформлен на швейцарского юриста нашего фонда полгода назад. Номера чистые, налоги уплачены, бак полный. Завтра на рассвете я съезжу на нём в Везеназ и привезу всё по списку. А сейчас бери консервы, пойдём на кухню. Будем запускать местный примус. Они спустились на первый этаж и прошли вглубь коридора, где располагалась просторная, заброшенная кухня. Феофан опустил металлический ящик с сухпайком прямо на выскобленный дубовый стол, а Зандик молча занялся плитой. Отыскав на полке массивную латунную зажигалку, он чиркнул кремнем и поднёс огонёк к горелке старого примуса. Синее пламя с глухим шипением вырвалось наружу, мгновенно бросив длинные колеблющиеся тени на выбеленные стены. Феофан тем временем выставил на стол две глубокие оловянные миски, нож и пару ложек, которые он промыл. Спустя десять минут на примусе уже кипело оцинкованное ведро с водой, куда Феофан щедро высыпал сухой бульонный концентрат. Запах горячего навара и консервированной ветчины быстро заполнил прохладную кухню, окончательно вытесняя запах заброшенного дома. Они сели друг напротив друга за непокрытый стол, Зандик подцепил ложкой густой дымящийся бульон, аккуратно подул и сделал первый глоток. Его челюсти двигались мерно, лицо оставалось сосредоточенным. Феофан ел неторопливо: он резал ножом плотную розовую ветчину прямо в жестяной банке, подцеплял куски на остриё лезвия и молча отправлял в рот, заедая твёрдыми сухими галетами. Ночь и глухая тишина вокруг постепенно делали своё дело — наваливалась та самая странная, душная усталость. — На удивление съедобно, — негромко произнёс Зандик, глядя на синее пламя примуса. — Рацион «К», — отозвался Феофан, стряхивая крошки галет со стола. — Высокая калорийность. Зандик молча доел свой бульон, отложил ложку, которая со стуком упала на дно оловянной миски, и посмотрел на собеседника. — Зандик… — тихо, почти неощутимо произнёс Феофан, глядя ему прямо в глаза. Тот автоматически приоткрыл рот, собираясь поправить его. Феофан подался вперёд через стол и аккуратно положил указательный палец ему на губы. — Тс, — Феофан едва заметно улыбнулся, и что-то в этой улыбке заставило Зандика замереть. — Попробуй хоть раз не быть самым умным человеком в комнате. Феофан убрал руку, задержав пальцы в воздухе на долю мгновения, и только после этого произнёс его новое имя, заставив голос звучать ровно и по-деловому: — Дотторе. Завтра на рассвете я уеду в Везеназ. А ты оставайся здесь и проверь проводку в цоколе. Фонарь в кладовой и энергетику, если получится. Дотторе сделал глубокий вдох, возвращая себе прежнюю собранность, и коротко кивнул. — Хорошо. Договорились. Феофан поднялся, собрал пустую посуду в раковину. В темноте послышался шорох помятой пачки. Феофан выудил сигарету, зажал её в губах и уже потянулся к латунной зажигалке, когда со стороны стола донёсся спокойный голос Дотторе: — Не здесь. Мы только что выбили из этих стен пыль. Если тебе так не терпится, иди на крыльцо. Феофан молча опустил руку, развернулся и ровным шагом направился к выходу из кухни. Дверь парадного входа открылась с тихим скрипом. Он вышел на просторное каменное крыльцо. На улице было около полуночи. Майский ночной воздух казался удивительно мягким и свежим, он пах хвоей. Феофан чиркнул зажигалкой. Жёлтый огонёк на секунду выхватил из темноты его лицо, стёкла очков и сизый дым, который лениво поплыл в сторону тисовой аллеи. Спустя некоторое время сзади снова скрипнули петли. Феофан не обернулся, но краем глаза заметил, как Дотторе прислонился плечом к каменной колонне чуть поодаль. Он вышел прямо так, в одной рубашке, заложив руки в карманы брюк. Он подставил лицо слабому ночному ветерку, долетавшему из низины сада. Тихо стрекотали цикады в траве. Дотторе не уходил, спокойно разглядывая силуэты тёмных деревьев. Феофан сделал последнюю затяжку, затушил окурок о край каменной балюстрады и щелчком отправил его в уличную урну. Он развернулся к двери. — Время позднее, — спокойно произнёс он. — Доброй ночи. Дотторе коротко кивнул и пошёл следом за ним обратно в тишину дома. Двери закрылись и особняк окончательно затих. Бодрствование Дотторе началось в шесть утра от глухого, ровного стрёкота заведённого мотора на заднем дворе. Из окна гостевой спальни было видно, как тёмно-синий Пежо плавно выкатился из каретного сарая, миновал тисовую аллею и скрылся за каменными воротами. Он встал с дивана и принялся разминать спину. Дом встретил утренней прохладой и абсолютной тишиной. Центральный распределительный щит находился в нише под лестницей первого этажа. Латунные предохранители уже стояли в пазах — Дотторе поднял главный рубильник. Под потолком коридора едва заметно загудел трансформатор, и в пыльных плафонах загорелся тусклый, жёлтый свет. Электричество пошло по сети. Дотторе взял со стеллажа в кладовой массивный трёхбатареечный фонарь, связку ключей и спустился в цокольный ярус. Герметичная дверь бункера поддалась с натужным, металлическим скрежетом. В нос сразу ударил застоявшийся запах озона, старой кабельной оплётки и слежавшейся штукатурки. Дотторе щёлкнул тумблером на стене у входа. Проводка внутри бетонного короба затрещала, под потолком триста квадратных метров цоколя одна за другой вспыхнули люминесцентные лампы, заливая пространство мертвенно-белым светом. Пространство бункера было разбито на три отсека толстыми перегородками. Центральную часть занимали пустые металлические каркасы от немецких радиостанций и мотки срезанных медных проводов. В углу, зажатый между двумя распределительными шкафами, стоял массивный довоенный холодильник Frigidaire с тяжёлой хромированной ручкой-затвором. Дотторе подошёл ближе, рванул рычаг на себя и открыл толстую стальную дверцу. Компрессор внизу глухо вздрогнул, заурчал и начал ровно нагнетать фреон по трубкам. Система была жива. Дотторе достал из кармана брюк продолговатый замшевый чехол, расстегнул клапан и проверил три стеклянные ампулы. Янтарная жидкость «Lazarus-4» оставалась густой и полупрозрачной. Он аккуратно уложил чехол на среднюю эмалированную полку холодильника, защёлкнул замок дверцы и затянул её фиксирующим болтом. Плацдарм для штамма был подготовлен. Следующие три часа ушли на уборку цокольного этажа. Дотторе нашёл в углу старую деревянную тачку и принялся выносить наружу, к каретному сараю, весь скопившийся хлам: ржавые обрезки кабелей, пустые цинковые ящики из-под аккумуляторов, труху сгнивших брезентовых чехлов. На третьем подъёме по лестнице тело внезапно дало сбой. На середине ступеней, когда Дотторе тащил стальную раму передатчика, его пальцы свело резкой, деревянной судорогой. Рама со страшным скрежетом выскользнула из рук, покатившись вниз по бетону. Дотторе осел прямо на ступеньку, прижав левую ладонь к груди. Пульс под кожей колотился неровно, с пугающими задержками и резкими, глухими ударами. На щеках снова проступила мертвенная бледность, а перед глазами на секунду поплыли серые круги. Он просидел так около десяти минут, дыша через нос и дожидаясь, пока сердце восстановит ровный шаг, а пальцы снова начнут слушаться. Издержки адаптации были хуже, чем он рассчитывал. Когда приступ отступил, Дотторе поднялся, держась за стену, и вернулся в цоколь. Движения стали осторожнее. Он подошёл к вентиляционной шахте в дальнем отсеке, открутил пассатижами приржавевшие болты защитной решётки и вытащил забитый сухой листвой старый фильтр. Снизу, из кухни, он принёс ведро с водой, жёсткую щётку и тщательно вымыл железные жалюзи вытяжки. Когда он вручную, навалившись всем весом, провернул массивный маховик приточной вентиляции, в глубине стены зашумели лопасти, и в бункер наконец потянулся прохладный поток со стороны озера. Дотторе вытер испачканные мазутом руки о ветошь, присел на край пустого ящика и закрыл глаза, прислушиваясь к мерному гудению компрессора холодильника. Место для лаборатории было полностью готово, не считая отсутствия всех её компонентов. Спустя несколько минут он силой заставил себя выйти из цоколя. Пульс после приступа постепенно выравнивался, но в коленях всё ещё оставалась противная, ватная слабость. Оставив бункер проветриваться, Дотторе поднялся на второй этаж. Воздух из открытого центрального окна уже выдул вековую сырость, но на паркете и подоконниках лежал плотный серый налёт. Сначала он занялся рабочим кабинетом, шедшим сразу за хозяйской спальней. Дотторе принёс снизу швабру и ведро. Шаг за шагом, двигаясь медленно и экономя силы, он вымыл пустые книжные шкафы из тёмного дерева, вычистил углы от паутины и до блеска протёр широкую столешницу. Затем он переместился в центральный холл к смотровому окну. Дотторе вымыл подоконник, собрал скопившуюся на полу пыль и заглянул в ванную комнату справа. Горячий пар уже рассеялся, оставив на мраморных стенах крупные прозрачные капли. Он насухо вытер медные краны, закрыл кладовую над лестничным пролётом на ключ и вынес ведро с грязной водой вниз, на кухню. Второй этаж особняка теперь блестел чистотой. На часах было начало двенадцатого. Дотторе вышел в центральный зал первого этажа, опустился на скрипнувший стул возле старого рояля и положил ладони на колени. Физическая работа выжала из тела последние ресурсы. Он сидел неподвижно, на щеках снова проступила бледность, а под рубашкой по спине струился холодный пот. Ровно в полдень тишину тисовой аллеи нарушил ровный стрёкот мотора. Шины мягко зашуршали по гравию и машина остановилась прямо перед крыльцом. Донеслось глухое хлопанье дверей, а затем — уверенные, быстрые шаги по каменным ступеням. Дверь парадного входа распахнулась и из прихожей донёсся затяжной, эхом разнёсшийся по пустому дому оклик: — Дотторе?.. Через секунду Феофан буквально ввалился в зал. На его плечах висела дюжина плотных холщовых сумок, из которых во все стороны торчали свёртки. При каждом шаге он оглушительно бренчал — внутри сумок сталкивались никелированные кастрюли, сковородки и жестяные коробки. Дотторе, несмотря на ватную слабость в коленях, быстро поднялся со стула и шагнул навстречу. Он перехватил у Феофана самые тяжёлые пакеты, и они вместе вывалили всю эту гору на стол. Феофан облегчённо выдохнул, поправил съехавшие набок очки и сразу же направился обратно к выходу: — Помоги с ящиками на задних сидениях. Там самое тяжёлое. Вдвоём они перетащили в дом массивные деревянные ящики. Внутри них, обложенные стружкой, лежали металлические узлы — запчасти для вакуумных насосов и компрессоров, а также герметичные контейнеры из тёмного стекла. — Нашёл закрытый склад швейцарского дистрибьютора в пригороде Везеназа, — Феофан стёр пот со лба тыльной стороной ладони, кивнув на ящики. Он снял плащ, повесив его на вешалку у входа. — Заказал сухой азот, фенолы и базовые реактивы. Оформил всё через наш подставной фонд как закупку для частной ветеринарной лаборатории. Сказали, доставка будет раз в две недели прямо к воротам. Можешь дополнять список в любое время. Дотторе молча осматривал маркировку на таре, пока Феофан вытаскивал из сумки плотные бумажные пакеты с одеждой. — Одежды минимум, — аналитик бросил свёртки на рояль. — Пара простых хлопковых рубашек, двое брюк. Переоденешься позже. Сначала еда. Всю кухонную утварь — новые ложки, тяжёлую чугунную сковороду и нож, кастрюлю и чайник — они разложили первой. В просторном холодильнике на кухне, который Дотторе запитал ещё ранним утром, уже настоялся холод. На эмалированные полки посыпались продукты, купленные на местном рынке: свежая речная рыба, кусок телятины, зелень, связка овощей, немного местного сыра и бутылка молока. Феофан на секунду прислонился спиной к стене, перевёл дыхание, а затем решительно закатал рукава. Он шагнул к плите, и Дотторе последовал за ним. — Что будем готовить? — спросил он. — Как на счёт рёшти? — спросил Феофан, на что увидел кивок. — Тогда начищай картофель, я займусь мясом. Дотторе взял нож и принялся очищать крупный картофель, складывая его в миску, а Феофан нарезал мелкими кубиками бекон и бросил их на раскалённую чугунную сковороду. По кухне тут же поплыл густой, жирный пар, смешанный с ароматом жареного лука. Дотторе натёр картофель прямо на скворчащий жир, Феофан ловко прижал массу лопаткой, формируя плотную золотистую лепёшку. Пока рёшти доходило на медленном огне, Феофан вымыл руки, по привычке потянулся пальцами к карману брюк за сигаретами, но вовремя остановился. Он просто сжал кулак и опустил руку, удерживая контроль над привычкой. Дотторе видел этот жест, но промолчал. Они съели горячую, хрустящую картофельную лепёшку прямо со сковороды, поделив её на двоих и запив крепким чаем. Феофан отодвинул пустую кружку и взглянул на наручные часы. — Мне нужно уехать до вечера. На этот регион завязаны два крупных швейцарских фонда ЦРУ. Нужно лично проверить счета в банке, убедиться, что транши идут без задержек и Лэнгли не заблокировало наши операционные каналы. Вернусь к вечеру. Он поднялся и направился к лестнице на второй этаж. Дотторе остался сидеть за столом. Феофан поднялся по деревянным ступеням, прошёл по коридору мимо открытого смотрового окна и толкнул дверь своей боковой спальни. На ходу он расстёгивал пуговицы, но внезапно остановился у порога. Взгляд его опустился на паркет. Весь второй этаж — от кабинета до кладовой — был безупречно вычищен. Серый налёт исчез, а начищенный пол до сих пор отдавал свежестью. Феофан негромко, так, чтобы было слышно внизу, произнёс: — Чистота как нельзя кстати… Из глубины кухни донёсся лишь едва слышный смешок. Феофан вышел из дома. Пежо плавно шёл по извилистому прибрежному шоссе. Феофан уверенно держал руль одной рукой, лениво поглядывая на проплывающие мимо аккуратные виноградники. Он припарковал машину на площади Бель-Эр, прямо у здания закрытого частного банка «Pictet & Co». Спустя десять минут Феофан сидел в глубоком кресле из зелёного бархата в уединённом кабинете на третьем этаже. Пожилой банкир в безупречном фраке молча пододвинул к нему кожаную папку с выписками. — Все транши из Панамы прошли, синьор Панталоне, — со сдержанным почтением произнёс старик, сверяясь с доверенностью. — Как вы и требовали, счета медицинского фонда доктора Дотторе полностью обособлены. Никаких связей с американскими корреспондентскими банками. Финансовая автономия вашего клиента абсолютна. Панталоне молча перелистывал листы. Его взгляд методично сканировал строчки цифр, кодовые названия трастов, печати Антверпена и Цюриха. Закупка редкого оборудования, пожизненная медицинская рента, три дублирующих сейфа на имя доктора — всё было оформлено без единой помарки. Старик-банкир вежливо кашлянул, наблюдая, как поверенный аккуратно проверяет каждую подпись под копирку. — Разрешите поинтересоваться… Ваши требования по конфиденциальности в этот раз были беспрецедентными. Синьор Дотторе планирует расширение своей частной практики в Колоньи? Панталоне закрыл папку, завязал кожаный шнурок и поднял взгляд на банкира. В его глазах не было прежней весёлой игривости, остался только профессиональный подход миланского юриста. — Доктор Дотторе восстанавливает здоровье после долгих лет изнурительной работы, — спокойно, с лёгким итальянским акцентом ответил Панталоне, забирая папку. — И моя задача, как его законного представителя, сделать так, чтобы покой моего клиента в Швейцарии не нарушал абсолютно никто. Ни навязчивые коллеги, ни налоговые инспекторы, ни излишне любопытные банкиры. Вы меня понимаете? Старик коротко поклонился. — Разумеется, синьор. Банк гарантирует полную стерильность. Солнце заливало улицу Женевы, по которой шагал Панталоне. На ходу он достал сигарету, чиркнул зажигалкой и затянулся, глядя на часы. Было три часа дня. Половина обязательств выполнена. Осталось доехать до грузового склада в порту, забрать последнюю партию компрессоров для вакуумных линий и загрузить их на заднее сиденье Пежо. Он зашагал по нагретому тротуару к машине, лениво выдыхая дым в майское небо. В дипломате подмышкой лежали чистые выписки по счетам. «Надо будет сразу отнести ящики в подвал, пока не стемнело. А потом разобраться с гостевой комнатой на первом этаже, пока настил для кровати не отсырел на полу» Панталоне открыл водительскую дверь, сел за руль и бросил дипломат на соседнее сиденье. Двигатель завёлся с первого оборота, и синий седан плавно влился в плотный поток женевских трамваев и легковушек. Неподалёку была мебельная лавка, в которую он заходил утром. Доставка усиленного ортопедического матраса застряла на стадии оформления документов. Клерк в лавке долго сверял бланки, качал головой и в итоге только констатировал, что специализированный медицинский матрас прибудет к воротам особняка только к пятнице. Панталоне спорить не стал, молча забрал квитанцию и поехал в портовые доки за компрессорами. Но и здесь система дала сбой. Старший на смене на грузовом складе, вежливо извиняясь, сообщил, что таможенный досмотр ящиков с вакуумными узлами затянется ещё на два часа из-за пересменки инспекторов. Панталоне остался ждать. Чтобы не мозолить глаза портовой охране, он пересёк набережную и сел за угловой столик небольшого причального кафе. Заказав чашку горького экспрессо, он откинулся на спинку стула, привычно вытянул ноги и включил режим наблюдения. Вокруг текла размеренная, сытая жизнь, кардинально отличавшаяся от душного хаоса аэропорта Кеннеди. У самой кромки серой воды, прямо перед причалом, неподвижно сидел старый рыбак. Тканевая кепка была глубоко надвинута на глаза, а плотный кардиган цвета неотбеленной шерсти топорщился от сырого ветра. Он двигался с вековой неторопливостью: методично насаживал наживку, проверял натяжение лески пальцами и курил короткую глиняную трубку, выпуская дым в сторону пришвартованных колёсных пароходов. Чуть левее, на деревянной лавке под каштаном, устроились двое банкиров среднего звена. На них были серые твидовые костюмы-тройки, наглухо застёгнутые, несмотря на пекущее солнце, и круглые роговые очки. Они говорили негромко, почти шёпотом, но Панталоне по их скупой, точной жестикуляции легко считывал, как они пересчитывают в уме чьи-то чужие проценты. Один из них то и дело доставал из жилетного кармана золотые карманные часы на цепочке, сверял время с точностью до секунды и аккуратно убирал их обратно, бережно разглаживая ладонью плотную ткань. Мимо столика Панталоне проехал почтовый курьер на новеньком мопеде. Он был в опрятной синей униформе с блестящими бляхами, а его кожаная сумка на боку лоснилась от свежего крема. Он остановился у дверей портовой конторы, аккуратно, по линейке выровнял пачку писем и только после этого постучал в стекло. Ровно в шесть вечера таможня наконец отпустила груз. Панталоне лично помог портовым рабочим затащить три тяжёлых деревянных ящика на заднее сиденье Пежо — рессоры французского седана заметно просели под весом вакуумных насосов. Дорога обратно заняла не больше получаса. Солнце уже неспеша катилось к горизонту, окрашивая озеро в густые янтарные тона. Панталоне заглушил мотор у крыльца особняка и начал перетаскивать ящики. Мышцы работали на пределе, но тяжёлый металл поддавался без прежней одышки. Сгрузив последнюю коробку на бетонный пол цоколя, он огляделся. Подвальный ярус встретил его чистотой, бодрящим воздухом из прочищенных шахт и мерным гудением компрессора, но самого Дотторе здесь не было. Панталоне поднялся на первый этаж, вошёл в гостиную и бессильно опустился на старый диван. В этот же момент сверху, со второго этажа, донёсся отчетливый, ровный шаг. Будничный звук подействовал на Панталоне мгновенно: напряжение в плечах спало, и он расслабленно откинулся на спинку, прикрыв глаза. Спустя минуту Дотторе спустился по деревянной лестнице. На нём были чистые серые брюки и одна из тех простых хлопковых рубашек, что Панталоне привёз в полдень. Он остановился у порога гостиной, и с лёгким удивлением окинул взглядом вытянутые ноги Панталоне. — Быстро ты, — негромко заметил Дотторе. — Таможня в порту устроила пересменку, потерял два часа, — Панталоне не стал открывать глаз, только поправил очки на переносице. — Компрессоры в подвале. А вот с мебельной лавкой в Везеназе вышло хуже. Утром я подтвердил заказ, но ортопедический настил застрял на оформлении документов. Курьеры привезут его к воротам только к пятнице. Раньше у них графики не позволяют. Дотторе слегка нахмурился, глядя в окно на быстро густеющие сумерки. — Значит, три ночи на голом каркасе гостевой спальни. Не лучший вариант для моей спины. — Можешь занять кровать наверху, — Панталоне приоткрыл один глаз, лениво разглядывая собеседника. — Она огромная, места хватит. Пока матрас в пути, обойдёмся без лишней щепетильности. — Исключено, — без колебаний отрезал Дотторе. Он заложил руки в карманы брюк. — Я устроюсь здесь, на диване. По жёсткости он вполне сойдёт за медицинскую кушетку. Панталоне не стал спорить. Он хорошо знал это упрямство. Дотторе тем временем подошёл ближе к дивану, вытащил из кармана рубашки сложенный вчетверо лист и развернул его. — Я проверил медицинские карты, которые мы вывезли с собой, — Дотторе перевёл на него прямой, сосредоточенный взгляд. — И заново пересчитал временные девиации. Твоя следующая процедура по стабилизации тканей назначена на середину июня. Это значит, что у нас есть около четырёх-пяти месяцев, чтобы полностью смонтировать вакуумные линии в подвале и спродуцировать партию штамма до следующего раза. Времени в обрез, но мы успеем. Панталоне молча выслушал его и кивнул. Он вздохнул и поднялся с дивана, забирая свой дипломат. — Я чертовски устал, Дотторе. Просто смертельно, — честно признался аналитик, ведя плечами. — Сейчас пойду в душ, что-нибудь съем и сразу лягу спать. До утра меня не трогать. Чем сам займешься? Дотторе аккуратно сложил лист обратно в карман и кивнул в сторону старого рояля, на крышке которого так и остался лежать его чистый коленкоровый блокнот. — Буду здесь, в зале. Почитаю немецкие справочники, пока свет позволяет. Иди. Панталоне коротко кивнул и направился к лестнице. Дотторе поднялся со стула и пересел в глубокое кресло в углу зала. Он придвинул ближе настольную лампу, раскрыл старый немецкий справочник на коленях и погрузился в чтение. За окнами окончательно сгустилась майская ночь. Монотонные строчки готического шрифта, плотный ужин и дневная усталость постепенно сделали своё дело. В какой-то момент строчки расплылись, голова Дотторе тяжело опустилась на спинку кресла, и он незаметно для себя провалился в глубокий сон. Сквозь дремоту до него донёсся тихий звук — шаги поблизости и щелчок открывающейся парадной двери. Сон сняло мгновенно. Дотторе открыл глаза, соображая, сколько прошло времени, и отправился на поиски источника раздражителя. Он пересёк тёмный зал и вышел на каменное крыльцо. На часах было около полуночи. Панталоне стоял у балюстрады, опершись ладонями о каменные перила. В темноте тускло алел огонёк его сигареты. — Не спится? — негромко спросил Панталоне и повернул голову, стёкла его очков блеснули в лунном свете. — Кое-кто меня разбудил, — ответил Дотторе и молча опустился на верхнюю каменную ступеньку. — Я и сам не ожидал, что после сложного дня не смогу уснуть. Панталоне присел рядом, продолжая лениво выпускать сизый дым в воздух. Сад вокруг поместья за годы консервации сильно зарос: в густой траве у тисовой аллеи звенели цикады, а со стороны озера доносился слаженный хор жаб. — Завтра нужно будет наведаться в пакгауз, — Панталоне указал кончиком сигареты в сторону тёмного деревянного навеса на краю двора. — Поискать косилку или какие-нибудь инструменты для сада. Дотторе слегка приподнял бровь. — Зачем тебе это? — Не намерен жить в неухоженном месте, — лаконично отозвался Панталоне, стряхивая пепел на гравий. Он сделал последнюю затяжку и иронично скосил глаза на собеседника. — Я так понимаю, помогать ты не собираешься? — Почему? Ты не просил. — А если попрошу? Дотторе выдержал секундную паузу, глядя на тёмные силуэты деревьев. — Если тебе это важно, почему нет. — Зандик… Он автоматически повернулся и приоткрыл рот. Но Феофан плавно покачал головой, заставляя замолчать. — Я о многом думаю, — честно признался Панталоне не отводя взгляда. — О том, что нас могут раскрыть. О том, что я подставил Маккенну. О том, что мы подставили Гамму. И о нас с тобой. Дотторе сидел неподвижно. — К чему ты пришёл? — спросил он. Панталоне снова повернулся к саду, упираясь локтями в колени. — Вероятно, они сейчас скрывают моё отсутствие. Это должно быть невыгодно для Маккенны — если его ведущий сотрудник внезапно исчезнет, его самого начнут во всём обвинять. Мой дом, наверное, уже перерыт сверху донизу, а мой любимый Кадиллак безжалостно отобран. — Он коротко, невесело усмехнулся, но тут же посерьёзнел. — Но Гамма справится. Он жизнеспособный. Вероятно, перенял это от тебя. — Ещё как, — в голосе Дотторе прозвучала твёрдая уверенность. — Я был таким же решительным. Эти черты сделали моё настоящее. — Ты доволен этим настоящим? Они помолчали. Вокруг шуршала листва, и этот звук казался сейчас самым мирным во всём мире. Дотторе посмотрел на свои ладони, а затем перевёл взгляд на Панталоне. — Ещё как доволен. Какое-то время они просто сидели на крыльце, слушая ночные звуки усадьбы. Вдруг Феофан полез в карман плаща и снова щёлкнул латунной зажигалкой, собираясь достать новую сигарету. — Затуши, — Дотторе мгновенно перехватил его руку за запястье. Его пальцы легли на кожу, крепко удерживая на месте. Панталоне автоматически сжал ладонь в ответ, не пытаясь вырваться. — Это помогает разгрузить голову, — возразил Панталоне. — Я знаю, — он не отпускал его руку, глядя прямо в глаза. — Но затуши. Я не смогу вылечить тебя, если ты серьёзно заболеешь. Как ты собираешься жить долго? Панталоне молча выслушал этот довод. На его лице не появилось ни усмешки, ни возражения. Он медленно разжал пальцы, убрал зажигалку обратно, а нераспечатанную сигарету вернул в пачку. Дотторе отпустил его запястье. Огарок первой сигареты был выкинут в уличную урну. Они одновременно поднялись со ступеньки. Вместе они зашли обратно в дом, Панталоне притворил дверь, и защёлка замка закрылась.

3

За длинным столом из полированного махагони сидели три человека. На полотняной скатерти с одной стороны стоял фарфоровый сервиз, от которого поднимался пар. Мужчина в тёмном костюме опустил серебряную ложечку. Фарфор отозвался коротким звоном. — Лимон? — негромко спросил тот, что сидел ближе к чайнику. Это был представитель закрытого военного фонда; пластиковая кислородная трубка в его ноздрях сипела в такт хриплому дыханию. Он приподнял прозрачную дольку на специальной двузубой вилке. Сенатор покачал головой. Он перелистнул страницу в раскрытой папке. В верхнем углу листа была закреплена чёрно-белая фотография Дональда Маккенны, ниже шли ряды дат и кодовых шифров. Мужчина закрыл дело и положил его на край стола, рядом с глубокой картонной коробкой со штампом архивного хранения. Генерал у окна поправил тонкую оправу очков и провёл пальцем по строчке с датой последнего утреннего аудита. У двери неподвижно стоял Коул Макврайс, вытянув руки по швам. На его левую руку был перекинут тёмный дождевик, на ткани которого ещё блестели мелкие капли воды. Коул смотрел прямо перед собой, его челюсть была плотно сжата. — Это все архивные выписки по траншам финансового сектора за последние три года, которые запрашивал Совет, — Коул кивнул на стопку бумаг, лежавшую на свободном от скатерти краю стола. — Оригиналы опечатаны. Сенатор, сидевший по центру, плавно пододвинул папку Маккенны к архивной коробке и опустил её внутрь. — Благодарю вас, мистер Коул. Вы можете идти. Коул коротко наклонил голову, сделал шаг назад и потянул на себя дверь. Створка закрылась с щелчком замка. Генерал сделал глоток из чашки, вернул её на блюдце и перевёл взгляд на коллег. — Он нам подходит? Пауза длилась около полуминуты. Слышно было только, как часы отсчитывают секунды. Сенатор придвинул к себе следующую папку. На её обложке значились именные инициалы: Коул Макврайс. — Пока нет. Генерал нахмурился. — Почему? Сенатор опустил ладонь на картонную обложку, слегка прижав её к столу. — Потому что он всё ещё смотрит на Маккенну как на человека. — А как должен? — Должен смотреть как на должность. Дональд слишком долго считает, что может удержать всё на личном доверии, — продолжил сенатор. — Он забывает, что подобные структуры не строятся на дружбе. — Значит, дело не в способностях, — кивнул генерал. — Проблема в том, что Коул ещё считает людей людьми. Генерал взял щипцы, опустил кубик рафинада в свою чашку и заключил, не меняя ровного, будничного тона: — Это поправимо.