Горло Дьявола

Солнце стояло в зените, превращая поверхность океана в ослепительное зеркало, от которого слезились глаза. Бакуго и Тодороки были отправлены на окраинный остров архипелага для устранения последствий стихийного бедствия — здесь, в узких скалистых бухтах, после недавнего землетрясения застряли обломки автоматических грузовых судов. — Задание простое: расчистить проходы для спасательных катеров, — Бакуго прорычал это, едва они высадились на берег. Он уже был весь в песке и соли, его светлые волосы слиплись от влажности. — Я взрываю крупные завалы на скалах, ты морозишь хрупкие опоры, чтобы они крошились, а не разлетались в щепки. Понял, двуликий? — Понял, — коротко отозвался Шото. Его раздражала эта близость к океану. Каждое движение прибоя, этот ритмичный, утробный гул воды, бьющейся о камни, вызывал в нем странное беспокойство. Но он был профессионалом. Он не мог позволить себе слабость. Основной массив обломков, который перекрывал узкий вход в бухту, находился не просто у берега, а в так называемом «Горле Дьявола» — расщелине, где вода была особенно глубокой и неспокойной. Дроны-разведчики зафиксировали там застрявший контейнер с опасными химикатами, которые могли в любой момент дать утечку в экосистему острова. — Нужно создать ледяной мост над расщелиной, — Шото подошел к самому краю скалы, где брызги долетали до лица, оставляя соленый налет на коже. — Если я заморожу поверхность воды в горловине, это создаст опору. Тогда мы сможем подобраться к контейнеру с безопасного расстояния и вытянуть его, не спровоцировав взрыв при контакте с огнем или детонацию от удара камней. Это был логичный план. Если бы Шото мог просто «заморозить воду», он бы сделал это из безопасности. Но расщелина была слишком глубокой и узкой, а поток воды в ней — слишком быстрым и хаотичным. — Ты уверен, что не свалишься туда, как идиот? — Бакуго смерил его подозрительным взглядом, поправляя перчатки. — Там течение бешеное, засосет — не выплюнет. — Я буду осторожен, — ответил Шото, делая шаг на выступающий камень. Он должен был подойти вплотную к кромке воды, чтобы коснуться поверхности ладонью. Ему нужно было «почувствовать» структуру воды, чтобы превратить её в прочный ледяной настил. Шото шагнул на скользкий, обросший водорослями валун. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, концентрируясь на своей правой стороне, и приложил руку к поверхности воды, которая с ревом билась о скалы прямо под его ногами. В ту же секунду камень, на котором он стоял, подломился. Мокрый мох не удержал подошвы его ботинок. Шото даже не успел вскрикнуть — лишь почувствовал, как мир уходит из-под ног, а холодная, липкая тяжесть океана с силой потянула его вниз, в ту самую бездну, которую он так необдуманно пытался укротить. Мир перевернулся. Вместо обжигающего солнца и соленого ветра на Шото обрушилась ледяная, оглушающая тьма. Первое, что он ощутил — это не холод, а чудовищное давление. Вода в расщелине была не просто жидкостью; это был живой, хаотичный поток, который с силой ударил его в грудь, выбивая из легких остатки воздуха. Шото открыл рот в немом крике, но вместо вдоха получил порцию горькой, соленой воды. Она хлынула в горло, обжигая пищевод, вызывая мгновенный рвотный спазм и панику. Его глаза, зажмуренные от шока, на мгновение открылись. Вокруг была лишь густая, почти черная муть. Вспышки света, пробивавшиеся с поверхности, плясали где-то далеко наверху, искажаясь в жутких танцах. Он не умел плавать. В его сознании, привыкшем к тверди и статичности, это знание вспыхнуло красным сигналом тревоги. В воде его причуда взбесилась. Шото вслепую ударил левой ладонью в сторону, пытаясь высвободить пламя, чтобы согреться или оттолкнуться, но результат оказался катастрофическим. Вода вокруг него мгновенно закипела, превращаясь в плотную завесу обжигающего пара. Он оказался заперт в коконе из пузырьков, которые искажали пространство, лишая его остатков ориентации. Где верх? Где спасительный воздух? Он судорожно забил руками, но вода была слишком плотной, она сопротивлялась каждому движению, словно засасывая его глубже. Ледяная сторона Шото, реагируя на холод, пыталась создать ледяную платформу, но кристаллики льда тут же дробились под напором течения, превращаясь в острые, как бритва, осколки. Они царапали кожу, проникали под одежду, впиваясь в тело. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Каждый нерв кричал об опасности. Шото чувствовал, как сила тяжести тянет его на дно, к острым камням, о которые его вот-вот должно было размозжить. Это не было похоже на тренировочный бой. Это было медленное, осознанное умирание. Его пальцы, в попытке ухватиться хоть за что-то, скребли по гладкому, склизкому камню под водой, оставляя на нем кровавые следы. Легкие горели, требуя кислорода, и с каждым мгновением желание вдохнуть становилось невыносимым, почти животным. Это всё. В какой-то момент он перестал сопротивляться. Его тело обмякло, теряя последние крохи контроля. В этой бездонной, давящей утробе океана он почувствовал себя песчинкой, которую судьба решила просто стереть с лица земли. Он начал медленно опускаться в темноту, и холод, который он раньше призывал, теперь казался ему самой страшной, самой безжалостной силой в мире. Именно в этот момент тьму разрезала вспышка — не пара, не его пламени, а резкая, ослепительная желтая искра. Звук взрыва, приглушенный толщей воды, отозвался вибрацией в его костях. Кто-то прорвал водную пелену, как дикий зверь, врываясь в его личный ад. Сильные, грубые пальцы впились в ткань его костюма, с такой яростью, что Шото дернулся всем телом. Его потянуло вверх. Вверх — к свету, к боли, к жизни. Рывок был настолько резким, что у Шото едва не вывихнуло плечо. Он не понимал, что происходит: сознание плыло, окрашиваясь в болезненно-фиолетовые тона. Ощущение воды, которая еще секунду назад сдавливала его грудь, сменилось ощущением чего-то жесткого, горячего и невероятно надежного — это был Бакуго. Кацуки не терял ни секунды. Он не просто тащил Шото к поверхности — он работал как живой торпедный двигатель. Взрывы гремели один за другим, создавая вокруг них зону разреженного давления, которая прокладывала путь сквозь толщу воды. Этот шум был единственным, что удерживало Шото от окончательного погружения в небытие. Всплеск. Воздух ворвался в легкие с такой яростью, что Шото зашелся в приступе судорожного, раздирающего кашля. Он чувствовал, как соленая вода выходит из него вместе с желчью, пока он цеплялся за чьи-то плечи. Его трясло так сильно, что зубы выбивали дробь. — Дыши, черт возьми, дыши! — голос Бакуго звучал где-то совсем близко, прорываясь сквозь звон в ушах. Кацуки выволок его на пологий берег, подальше от бушующего прибоя. Песок был липким и холодным, но Шото казался себе раскаленным на солнце. Его трясло — не от холода, а от того, что его сознание все еще находилось там, внизу, в объятиях бездны. Он чувствовал, как вода стекает по его лицу, и каждая капля, падающая на кожу, ощущалась как тяжелый молот. — Шото! — голос Бакуго стал ниже, в нем проскользнула паника, которую Кацуки пытался спрятать под привычной яростью. Шото вцепился в предплечья Бакуго. Его руки, обычно такие уверенные, сейчас были холодными, как лед в эпицентре его причуды. Он не мог открыть глаза — стоило им приоткрыться, как он видел движение волн, и его желудок сжимался от тошнотворного ужаса. — Ты... ты придурок... ты чуть не захлебнулся, как кусок дерьма! — Бакуго был весь мокрый, с его волос стекала вода, но его кожа, его ладони... они излучали такой жар, что Шото хотелось вплавиться в него. Шото рвано вдохнул, его пальцы впились в ткань геройского костюма Бакуго, сминая её. — Оно... — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Оно всё еще здесь... — Никто тебя не утащит, — прорычал Кацуки. Он рывком перевернул Шото, прижимая его спиной к своей груди, чтобы закрыть его от вида океана. — Я здесь, ясно? Я никуда не ушел. Шото закрыл глаза, чувствуя, как Бакуго крепко сжимает его плечи. Жар, исходящий от Кацуки, был почти обжигающим, но для Шото это был единственный способ почувствовать, что он жив. Его причуда все еще не слушалась — иней начал расползаться по песку вокруг них, реагируя на его страх, но Бакуго не отстранился. Напротив, он просто укрыл их обоих своей курткой, создавая кокон, в котором не было места морской соли, шуму прибоя и той черной воде, которая едва не забрала его напарника навсегда. — Смотри на меня, — приказал Бакуго, разворачивая Шото к себе лицом. Его глаза, обычно мечущие искры, сейчас были темными от тревоги. — Просто смотри на меня. Забудь про воду. Здесь только я. Шото сфокусировал взгляд на лице Бакуго. В этот момент весь мир, с его океанами, штормами и безднами, перестал существовать. Остался только этот раздраженный, кричащий, невероятно горячий человек, который — вопреки всем своим принципам — не позволил ему утонуть. Шото смотрел на него — на это знакомое, вечно недовольное лицо, которое сейчас было искажено смесью ярости и чего-то другого, чего он не мог до конца опознать. Бакуго был шумным, резким, «взрывоопасным», но в эту минуту он стал для Шото единственным якорем в мире, который, казалось, окончательно разучился быть твердым. — Ты... — Шото попытался сглотнуть, но в горле всё еще стоял ком из морской соли и невысказанного ужаса. — Ты прыгнул. — Заткнись, — рыкнул Бакуго. Его руки, всё еще влажные и горячие, крепко удерживали Шото за плечи, словно боясь, что если он ослабит хватку, того снова затянет в пучину. — Если бы я не прыгнул, ты бы уже кормил рыб, придурок. Кто вообще идет в «Горло Дьявола» в одиночку? Шото прикрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыла темнота. Не та тьма, в которой он жил годами, а та — густая, давящая, с привкусом йода и окончательной тишины. Его снова начало колотить. Дрожь была такой сильной, что зубы стучали, а иней, всё еще искрясь, пополз по рукаву костюма Бакуго. Кацуки не отпрянул. Он заметил лед, но вместо того чтобы оттолкнуть Шото, он прижал его к себе еще плотнее. — Эй, — Бакуго встряхнул его, грубо, но не причиняя боли. — Не смей отключаться. Мне нужно, чтобы ты смотрел на меня. Шото заставил себя сфокусироваться. Он видел, как от кожи Бакуго идет пар — то ли от испаряющейся морской воды, то ли от скрытого жара его причуды, которую он сознательно поддерживал на максимуме, чтобы согреть Шото. Это было проявлением заботы, самым странным и нелепым, на которое только был способен Бакуго. — Я не могу, — выдохнул Шото, его голос дрожал. — Когда я закрываю глаза, я всё еще там. Я чувствую, как вода давит на легкие. Я... я не могу дышать, Кацуки. Бакуго замер. Он редко использовал имя Шото, особенно когда был в бешенстве или в стрессе, но сейчас это имя прозвучало почти как приказ. — Тогда не закрывай их, — Бакуго придвинулся ближе, так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Смотри на мои глаза. И дыши. Делай это со мной. Вдох. Бакуго шумно, демонстративно вдохнул. Шото, подчиняясь инстинкту, повторил за ним. — Выдох. Они сидели на этом проклятом песке в полном одиночестве, окруженные лишь шумом разбивающихся волн, которые теперь казались Шото чем-то чужим и угрожающим. Бакуго терпеливо вел его через этот ритм, не позволяя Шото снова провалиться в панику. В какой-то момент Шото перестал следить за своим дыханием и начал следить за тем, как быстро пульсирует жилка на шее Бакуго. Это было самое живое, самое «настоящее» из всего, что он когда-либо видел. Он осознал, что если Бакуго здесь, если он чувствует этот обжигающий жар его тела, значит, он не утонул. Он выбрался. — Лучше? — через пару минут спросил Бакуго, голос его стал чуть тише, хотя и не потерял своей привычной резкости. — Да, — солгал Шото, но хотя бы перестал дрожать всем телом. Бакуго хмыкнул и, наконец, отпустил его плечи, но тут же потянулся к куртке, которой они укрылись, и плотнее запахнул её на плечах Шото. — Мы вернемся в лагерь, — сказал Кацуки, глядя куда-то в сторону горизонта, подальше от океана. — И ты больше никогда, слышишь, никогда не будешь лезть в воду без моего присмотра. Ты — ледяной болван, Шото. Тебе нельзя быть там, где всё тает. Шото слабо кивнул. Он знал, что этот страх не уйдет завтра. Он знал, что океан навсегда останется для него зоной отчуждения. Но, глядя на Бакуго, который сейчас был единственной опорой, он понял: ему больше не нужно быть сильным в одиночку. Возможно, именно для этого ему и нужен был кто-то настолько взрывной, чтобы пробивать стены — даже те, что сделаны из самой темной воды.