Hold me tight

#1987 | 𝙎𝙪𝙣𝙞𝙫𝙖𝙡𝙚ㅤ🎧 ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ⊱ ────── {.⋅ ✯ ⋅.} ────── ⊰ Тьма пришла не сразу. Сначала был звук, низкий, вибрирующий гул, который проникал в уши, в голову, в самые кости. Затем запах, сырость, плесень, что-то металлическое и сладковатое одновременно, будто кровь смешали с ржавчиной и оставили гнить в закрытом помещении. А потом голос. — Тэхён. Он раздался отовсюду. Со всех сторон сразу. Из стен, из пола, из самой темноты, которая обступала его плотной, непроницаемой массой. Голос был знакомым, низким, с хрипотцой, с той особенной интонацией, от которой по спине пробегали мурашки. — Ты будешь гореть в аду. Тэхён открыл глаза. Вокруг была только чернота. Абсолютная, непроницаемая, такая густая, что её можно было потрогать, она липла к коже, проникала в лёгкие с каждым вдохом, делая воздух тяжёлым и вязким. Он стоял по щиколотку в холодной воде, она была ледяной, обжигающей холодом, и он чувствовал, как его ноги немеют, как кожа покрывается мурашками, как дрожь поднимается всё выше, к коленям, к бёдрам. — Ты умрёшь в муках. Голос Джоуи разнёсся эхом, отражаясь от невидимых стен, многократно усиливаясь, заставляя Тэхёна зажмуриться и прижать ладони к ушам. Но это не помогало, голос звучал внутри его головы, в самой глубине сознания, откуда невозможно было спрятаться. — Я предупреждал тебя. Тэхён открыл глаза и попытался разглядеть хоть что-то в этой непроглядной тьме. Он повернул голову, направо, налево, но везде было одно и то же: чернота, вода под ногами, холод, проникающий до костей. Он сделал шаг вперёд, и вода плеснула, разорвав тишину звуком, который прозвучал неестественно громко в этом замкнутом пространстве. — Я говорил тебе. Голос приблизился. Теперь он звучал прямо над ухом, горячим, почти обжигающим шёпотом. Тэхён резко обернулся, но никого не увидел, только тьма, только вода, только бесконечное, давящее ничто. — Не лезь туда, куда не надо. Тэхён зажмурился снова, с силой сжимая веки, до цветных пятен перед глазами. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но воздух был спёртым, тяжёлым, с привкусом металла и гнили. Он чувствовал, как дрожат его ноги, как холодная вода поднимается всё выше, уже почти до колен, как будто помещение медленно заполнялось, готовясь поглотить его целиком. Он открыл глаза и заставил себя посмотреть вперёд. — Чонгук не будет жить. Голос изменился. В нём появились новые нотки, зловещие, торжествующие, полные такой глубокой, первобытной злобы, что у Тэхёна подкосились ноги. Он покачнулся, едва удержав равновесие, и холодная вода плеснула, обдав его бёдра ледяными брызгами. — Я позабочусь о его смерти, Ким Тэхён. Последние слова прозвучали как приговор. Тэхён почувствовал, как его горло сдавило. Это было внезапно, резкое, болезненное ощущение, будто невидимая рука сомкнулась вокруг его шеи, сжимаясь, перекрывая доступ воздуха. Он вскинул руки, вцепился пальцами в собственную шею, пытаясь нащупать то, что его душило, но пальцы встретили только гладкую, горячую кожу. Ничего не было. Ни верёвки, ни пальцев, ни удавки, только давление, которое усиливалось с каждой секундой, заставляя его задыхаться, хрипеть, пытаться вдохнуть воздух, которого не было. Он упал на колени. Вода поднялась до груди, ледяная, обжигающая, и он почувствовал, как его тело начинает неметь, как сознание начинает мутнеть, как перед глазами плывут чёрные пятна, сливающиеся с окружающей тьмой. Он слышал собственное сердце, оно билось где-то в ушах, глухо, тяжело, замедляясь с каждым ударом. И в тот момент, когда лёгкие начали гореть огнём, когда темнота перед глазами стала абсолютной, когда он уже почти потерял сознание он проснулся. Тэхён распахнул глаза, и его тело выгнулось дугой на мокрой от пота постели. Он вдохнул так глубоко, что лёгкие обожгло болью, и закашлялся, хрипло, надрывно, чувствуя, как горло саднит, будто его действительно душили. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке измученного тела. Он сел рывком, оглядывая комнату. Вокруг был полумрак, серый, предрассветный свет пробивался сквозь шторы, окрашивая всё в бледные, безжизненные тона. Комната была пуста. Тэхён моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и его рука рефлекторно потянулась в сторону, туда, где должен был спать Чонгук. Его пальцы встретили только пустоту. Холодную, смятую простыню, которая уже остыла, и подушку, на которой не осталось следа тепла. Он повернул голову. Кровать Чонгука была пуста. Одеяло аккуратно сложено в ногах, подушка поправлена, будто на ней никто и не спал. Только лёгкая вмятина на матрасе напоминала о том, что здесь кто-то был. Тэхён замер, всматриваясь в пустоту, и его пальцы всё ещё сжимали холодную простыню, будто он пытался удержать то, чего уже не было. Он моргнул, и только сейчас до его сознания дошло, что Чонгука нет. Чонгук ушёл. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как кожа горячая и влажная от пота, как дрожат пальцы, как в груди разрастается холодная, липкая пустота. Вчера вечером Чонгук сам сказал, что ему нужно вернуться домой. Опека решила нагрянуть с проверкой. Внезапно, без предупреждения. Им нужно было допросить детей, мать, сдвинуть с мёртвой точки поиски Джоуи, который исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только страх и вопросы без ответов. Тэхён не стал закатывать истерику. Не стал просить его остаться, не стал цепляться за его руку, умолять не уходить. Он просто смотрел, как Чонгук собирает свои вещи, как его пальцы дрожат, застёгивая молнию на рюкзаке, как он избегает встречаться взглядом, как его голос звучит неестественно ровно, когда он говорит «я скоро вернусь». Чонгук сам решил уйти. И Тэхён позволил ему. Но сейчас, сидя в пустой комнате, в сером предрассветном полумраке, он чувствовал, как эта пустота заполняет всё пространство вокруг него. Как тишина становится слишком громкой. Как воздух становится слишком тяжёлым. Он опустил взгляд на свои руки, они всё ещё дрожали. Он сжал их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, причиняя боль, которая помогала оставаться в реальности. Где-то в коридоре скрипнула половица. Тэхён поднял голову, всматриваясь в приоткрытую дверь. — Чонгук? — позвал он, и голос его прозвучал хрипло, надломленно. Тишина. Никто не ответил. Только ветер за окном качнул ветку, и та снова царапнула по стеклу, длинно, протяжно, будто кто-то проводил ногтями по поверхности, пытаясь войти. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Дома было подозрительно спокойно. Холодильник забит едой, на плите свежий обед, аккуратно накрытый крышкой; везде чисто, до стерильности, будто кто‑то специально готовился к визиту. Даже Элис выглядела «с иголочки»: платье отглажено, волосы уложены, макияж безупречен, но взгляд её был совершенно пуст, словно за этой оболочкой ничего не осталось. Маленькая девочка играла с новой куклой в гостиной, напевала что‑то себе под нос, не замечая напряжения в воздухе. Взрослые офицеры стояли у порога, переводя взгляд то на маленького Чонгука, то на его мать. Их формы казались слишком тёмными для этого солнечного дня, а шаги слишком тяжёлыми. — Подвергался ли когда‑нибудь Чон Чонгук насилию до этого, миссис Элис? — сухим, расчётливым голосом произнёс мужчина, медленным шагом проходя внутрь. Его взгляд гулял повсюду, по стенам, по полу, по игрушкам в углу, будто пытался что‑то выискать, зацепиться за малейший намёк на правду. — Н… Нет, — неуверенно ответила она, поправляя подол платья. Чонгук плелся в ногах, иногда высматривал в окошко, туда, где в соседском дворе стоял Тэхён, нервно искусывая свои ногти. Он переживал за него и не мог спокойно сидеть в комнате, каждый звук заставлял его вздрагивать. — Чонгук, пройдём со мной, поговорим наедине, — один из мужчин взял мальчишку за руку и увёл в соседнюю комнату. Элис напоследок заглянула в напуганные глаза Гука и нахмурила брови. Её взгляд точно говорил: «Молчи. Ни слова лишнего». Мужчина усадил мальчика в кресло, старое, скрипучее, с потрескавшейся кожей на подлокотниках. Сам притащил стул, поставил напротив и сел, скрестив руки на груди. Он выглядел угрюмо, но одет строго: рубашка выглажена, ботинки начищены до блеска. Голос его был полон безразличия, будто он спрашивал о оценках, а не о чём‑то, что могло сломать детскую душу. — Меня зовут Нойлз, так и называй. Ты можешь со мной поговорить? Мальчик неуверенно кивнул, сжал пальцы на коленях так сильно, что костяшки побелели. Он проклял всеми фибрами души собственное существование. Если бы только Тэхён был рядом… Держал его за руку, гладил по спине, был рядом. — Тебя когда‑нибудь обижал папа? — Нойлз подвинулся ближе, наклонился вперёд, почти вторгаясь в личное пространство Чонгука. Долго ждал ответа, слишком долго. — Скажи честно. Чонгук отрицательно покачал головой. Он чувствовал, как к горлу подступает колючий ком, как дыхание становится прерывистым. В ушах зазвучали шёпоты, запахи, прикосновения, всё то, что он так старался забыть. — Он проводил с тобой время? Как отец с сыном? Чонгук зажмурился. Перед глазами вспыхнули образы: чужие руки на себе, между ног, вонючий запах перегара, липкие пальцы на шее. Он почти ощутил это снова — физически, до тошноты. Дыхание участилось, ладони вспотели, но он сжал зубы и твёрдо ответил: — Да, проводил. Нойлз кивнул, сделал пометку в блокноте. Его лицо оставалось бесстрастным. — А мама… она тебя защищает? Всегда ли она рядом, когда тебе страшно? Чонгук замер. Взгляд метнулся к двери, будто надеясь, что сквозь неё он увидит Тэхёна. Он вспомнил, как Элис отворачивалась, когда отец звал его к себе. Как молчала, когда Чонгук кричал по ночам. Но вслух он произнёс: — Да. Она… она хорошая. Офицер прищурился, изучая его лицо. В комнате повисла пауза, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене, слишком громким, слишком ритмичным, будто отсчитывающим секунды до чего‑то неизбежного. — Чонгук, — голос Нойлза стал чуть мягче, но в нём всё ещё звучала прежняя уверенность, — я знаю, что иногда бывает страшно говорить правду. Но если кто‑то делает тебе больно… если кто‑то заставляет тебя чувствовать себя плохо… ты должен сказать. Мы здесь, чтобы помочь. Мальчик сглотнул. Он хотел. О, как он хотел всё рассказать! Выплеснуть, закричать, показать, как ему страшно. Но взгляд матери, её молчаливое предупреждение, её пустота, всё это сковывало его крепче любых цепей. — Всё хорошо, — прошептал он, опустив глаза. — Правда. Нойлз вздохнул, закрыл блокнот. Он посмотрел на Чонгука ещё мгновение, долго, пристально, будто пытаясь заглянуть внутрь, за эту хрупкую броню молчания. Затем поднялся, похлопал мальчика по плечу, жест, который должен был быть ободряющим, но ощущался как клеймо. — Хорошо. На сегодня всё. Но если что‑то вспомнишь, если почувствуешь, что тебе нужна помощь… вот моя карточка. Позвони. Он положил визитку на подлокотник кресла и вышел из комнаты. Чонгук остался сидеть, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри всё дрожит. За дверью слышались приглушённые голоса, но он не разбирал слов. Он просто сидел и смотрел на визитку, маленький кусочек картона, который мог бы многое изменить… но который он никогда не использует. Звук захлопнувшейся входной двери прозвучал как выстрел. Чонгук стоял в проходе, и этот звук ударил его прямо в грудь, глухо, тяжело, выбивая воздух из лёгких. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылась фигура матери, ушедшей провожать проверяющих. Он не думал. Он просто побежал. Тело среагировало раньше, чем мозг успел осознать происходящее. Ноги сами понесли его вперёд, к двери, к выходу, к свободе. Он споткнулся о порог, едва не упав, врезался плечом в косяк, но даже не почувствовал боли, только глухой толчок, который прошёл сквозь тело, не оставив следа. Пальцы дрожали, когда он нашаривал ручку двери, дёргал её, открывал, и холодный уличный воздух ударил в лицо, обжигая кожу, заставляя лёгкие сжаться. — Чонгук! — крикнула мать откуда-то сзади, но её голос звучал далеко, приглушённо, будто через толщу воды. Он не обернулся. Он выбежал на улицу, и ноги сами понесли его вперёд, по дорожке, мимо забора, мимо деревьев, чьи ветви тянулись к нему, будто пытаясь схватить, удержать. Он бежал так быстро, как только мог, не чувствуя земли под ногами, не чувствуя собственного тела, только пульс, который бился где-то в горле, только сердце, которое колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он бежал к Тэхёну. Это было единственное, что имело значение. Но на полпути его ноги начали подкашиваться. Сначала он просто споткнулся, один раз, второй, но продолжал бежать, хватаясь за воздух руками, пытаясь удержать равновесие. Затем слабость накатила волной, резкая, всепоглощающая, будто кто-то выдернул из него все силы одним движением. Ноги стали ватными, тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох становился короче предыдущего. Он замедлился. Мир вокруг начал расплываться, краски смешивались, теряли яркость, превращаясь в серую, однородную массу. Звуки стали приглушёнными, далёкими, будто он слушал их через толщу воды. Он слышал собственное сердце, оно билось где-то в ушах, глухо, тяжело, замедляясь с каждым ударом. Перед глазами всё поплыло. Чонгук почувствовал, как его колени подгибаются, как тело перестаёт слушаться, как земля уходит из-под ног. Он падал медленно, бесконечно долго, и в этом падении было что-то странно-успокаивающее, будто он растворялся в воздухе, становился частью чего-то большего. А потом яркий свет. Он ослепил его, залил всё вокруг белым, чистым, абсолютным сиянием. В этом свете не было боли. Не было страха. Не было той тяжести, которая давила на плечи все эти дни, недели, месяцы, всю его жизнь. Была только лёгкость. Необычная, невесомая лёгкость, которая подхватила его, понесла вверх, освобождая от всего. Он почувствовал, как его тело перестаёт быть его телом.Как границы между ним и миром стираются. Как он становится частью этого света. « Чонгук, пошли с мамой... » Но в последний момент, когда сознание уже почти угасло, он почувствовал прикосновение. Чьи-то руки схватили его, прижали к себе, крепко, отчаянно, будто пытались удержать его здесь, вырвать из объятий света, вернуть обратно в мир живых. Он почувствовал тепло, чужое, живое, пульсирующее, и это тепло проникло сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, достигло самой глубины его существа. Он не слышал, что говорил Тэхён. Голос доносился откуда-то издалека, приглушённый, искажённый, будто сквозь вату. Он не разбирал слов, только интонацию, отчаянную, надломленную, полную такой боли, что она пронзила его сильнее, чем любая физическая рана. Чонгук открыл глаза. Он смотрел на Тэхёна, на его лицо, искажённое гримасой ужаса, на его глаза, расширенные, влажные, на его губы, которые двигались, произнося слова, которые Чонгук уже не мог услышать. Всё было размытым, нечётким, будто он смотрел сквозь мутное стекло. Но он видел его. Он видел его. И это было единственное, что имело значение. Чонгук почувствовал, как его губы растягиваются в улыбке, короткой, слабой, почти незаметной. Он хотел сказать что-то, хотел ответить, хотел сказать ему всё, что не успел, но тело больше не слушалось. Голосовые связки отказывались работать. Лёгкие не могли набрать воздуха. Он сделал последнее, что мог. Из последних сил, которые таяли с каждой секундой, он приподнял голову, едва заметно, миллиметр за миллиметром, и коснулся своими губами губ Тэхёна. Поцелуй был мягким. Почти невесомым. Таким лёгким, что его можно было принять за дуновение ветра. Губы Чонгука были холодными, слишком холодными, безжизненными, и в этом прикосновении не было тепла, не было жизни, только прощание. Только последнее «прости» и «спасибо», которые он не смог произнести вслух. А затем его тело обмякло. Это произошло постепенно, сначала расслабились пальцы, которые всё ещё сжимали ткань куртки Тэхёна, затем руки безвольно упали вдоль тела, затем голова запрокинулась назад, открывая бледную шею, на которой билась тонкая голубая жилка. Чонгук стал тяжёлым. Мёртво-тяжёлым. Его глаза были открыты, но в них больше не было света. Только пустота. Только стеклянный, невидящий взгляд, устремлённый куда-то в небо, где уже начинало светать. Тэхён сидел на коленях, прижимая к себе тело Чонгука, и его пальцы судорожно сжимали его плечи, будто он пытался встряхнуть его, разбудить, вернуть обратно. Его губы шевелились, но звука не было. только беззвучный крик, застрявший в горле, только хриплое, рваное дыхание, которое с каждым выдохом становилось всё тише. Он смотрел на лицо Чонгука. На его закрывающиеся глаза. На его губы, которые всё ещё хранили тепло последнего поцелуя. Ветер качнул ветви деревьев, и они зашептали, зашелестели, будто переговариваясь о чём-то, что знали только они. А Чонгук лежал на руках Тэхёна, и его лицо было спокойным. Таким спокойным, каким оно не было никогда при жизни. Тишина длилась всего мгновение. А потом Тэхён закричал. Это был не человеческий крик, нет, это было нечто ужасное, вырвавшееся из самой глубины его существа, раздирающее горло, ломающее голосовые связки. Звук был хриплым, надрывным, полным такой дикой, невыносимой боли, что птицы в ближайших деревьях вспорхнули и разлетелись в разные стороны, а где-то вдалеке залаяла собака, встревоженная этим воплем. — Нет! Чонгук! Что с тобой!? Он тряс его за плечи, сжимая пальцы до побелевших костяшек, впиваясь в ткань куртки, будто мог вырвать его обратно из объятий одной только силой своего отчаяния. Голова Чонгука безвольно моталась из стороны в сторону, и это было самым страшным, эта неестественная, кукольная податливость, с которой его тело подчинялось чужим движениям. — Что случилось? Очнись! – голос Тэхёна срывался, ломался, переходил в хриплый шёпот, а затем снова взлетал до крика. — Чонгук! Он прижал его к себе, обхватив руками, вцепившись пальцами в его спину, и зарылся лицом в его волосы, вдыхая запах, который уже начал уходить ,тот самый запах, которым пахло только от Чонгука, смесь шампуня, лекарств и чего-то неуловимо тёплого, живого. Но сейчас этот запах вытеснялся другим, металлическим, сладковатым, странным. — Пожалуйста… — прошептал Тэхён, и его голос вдруг стал тихим, детским, умоляющим. — Пожалуйста, не оставляй меня… Ты обещал… Ты обещал.. Он отстранился, посмотрел на лицо Чонгука ,на его закрытые глаза, на его приоткрытые губы, на его бледную, почти прозрачную кожу. И в этой бледности было что-то окончательное, что-то бесповоротное, что кричало ему: «Всё. Конец. Его больше нет». — Стой! Тэхён откинул голову назад и закричал в небо, громко, протяжно, так, что будто лопнули связки и в горле появился привкус крови. Крик перешёл в кашель, кашель в хриплое, рваное дыхание, а затем снова в рыдания, которые сотрясали всё его тело, заставляя его сгибаться пополам, прижимаясь лбом к груди Чонгука. Он бил кулаками по земле, сдирая кожу до крови, не чувствуя боли. Он рвал на себе волосы, царапал лицо, оставляя на щеках красные полосы. Он хотел вырвать из себя это чувство, эту пустоту, которая разрасталась внутри, пожирая его изнутри, оставляя после себя только чужое молчание. — Чонгук… Чонгук, пожалуйста… — шептал он, и его голос звучал как молитва, обращённая к глухому, равнодушному небу. — Я люблю тебя… Я люблю тебя, слышишь? Проснись… Проснись, пожалуйста… Он наклонился и поцеловал его в лоб, долгим, отчаянным поцелуем, будто пытался передать ему своё тепло, своё дыхание, свою жизнь. Но губы Чонгука оставались холодными. Его грудь не поднималась. Его сердце молчало. Неожиданно раздался крик откуда-то со стороны дома. Тэхён поднял голову и сквозь пелену слёз увидел фигуру матери, стоящую на пороге. Она застыла, прижав руки к лицу, и её вопль вторил его собственному, сливаясь с ним в один дуэт боли. — Гук-и! Малыш!? Она споткнулась, сбегая по ступенькам, упала на колени прямо в грязь, не замечая холода, не чувствуя боли, и подползла к ним, хватая Чонгука за руку, прижимая её к своей груди, к своему лицу, целуя его пальцы. — Нет, нет, нет, нет… — твердила она, раскачиваясь вперёд-назад, и её голос звучал как заевшая пластинка. — Что произошло, Тэхён? Тэхён смотрел на неё, но не видел. Его взгляд был пустым, расфокусированным, устремлённым куда-то внутрь себя, туда, где только что рухнул весь его мир. Он не помнил, кто вызвал скорую. Может быть, мать. Может быть, кто-то из соседей, услышавших крики. Может быть, он сам, но он не помнил, как набирал номер, как говорил адрес, как объяснял, что случилось. Он просто сидел на земле, прижимая к себе тело Чонгука, и смотрел в одну точку. Сине-красные вспышки разрезали улицу, когда машина скорой помощи остановилась у дома. Врачи выбежали, двое, в белых халатах, с чемоданчиками, с лицами, на которых застыла профессиональная сосредоточенность. Они подбежали к ним, и Тэхён почувствовал, как чьи-то руки пытаются оторвать его от Чонгука. — Молодой человек, отпустите, нам нужно осмотреть его, — голос звучал ровно, спокойно, но Тэхён не слышал его. — Не ! — закричал он, вцепляясь в тело Чонгука ещё сильнее. — не трогайте! — Сынок, отпусти, пожалуйста, дай им помочь, — голос матери пробился сквозь пелену его сознания, и он почувствовал, как её руки обхватили его за плечи, пытаясь оттащить. — Пожалуйста! — выкрикнул Тэхён, и в его голосе было столько боли, что один из врачей на мгновение замер. — Оставьте мне его. Но его всё равно оттащили. Чьи-то руки, сильные, настойчивые, оторвали его от тела Чонгука, и он оказался на земле, на спине, глядя в серое, равнодушное небо. Он слышал, как врачи суетятся вокруг Чонгука, как один из них отдаёт команды, как звучат короткие, отрывистые фразы: «пульс не прощупывается», «зрачки не реагируют». Тэхён закрыл глаза. Он слышал, как Элис рыдает где-то рядом, как её крики смешиваются с голосами врачей, с шумом ветра, с криками птиц, которые никак не могли успокоиться. Он слышал, как один из врачей произносит что-то в рацию, коротко, сухо, профессионально. А затем наступила тишина. Та особенная тишина, которая бывает только в такие моменты, когда все звуки замирают, когда время останавливается, когда мир затаивает дыхание в ожидании приговора. Тэхён открыл глаза и сел. Он увидел, как один из врачей поднимается с колен, как он снимает перчатки, как он поворачивается к матери и качает головой. — Сожалеем… Мы ничего не могли сделать… Причину смерти ещё не установили. Мать закричала. Это был не крик, это был вой, протяжный, животный, полный такой первобытной боли, что у Тэхёна заложило уши. Она упала на колени рядом с телом Чонгука, обхватила его голову руками и зарыдала, прижимаясь лбом к его груди, к его лицу, к его рукам. Тэхён смотрел на это со стороны. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, окончательно, бесповоротно. Как та часть его души, которая ещё держалась за надежду, за веру, за жизнь, рассыпается в пепел. Он поднялся на ноги. Его тело дрожало, ноги подкашивались, но он стоял. Он смотрел на тело Чонгука, накрытое белой простынёй, которую врачи достали из машины, и не мог поверить, что под этой тканью тот, кто на днях сидел с ним на диване, сжимал его руку, смотрел на него своими тёплыми, живыми глазами. — Чонгук… — прошептал он, и его голос прозвучал тихо, почти неслышно. Он сделал шаг вперёд, но его ноги подкосились. Он смотрел на белую простыню, и ему казалось, что она шевелится. Что Чонгук сейчас сбросит её, сядет, улыбнётся своей робкой улыбкой и скажет: «Я пошутил, я здесь, я никуда не уходил». Но простыня не шевелилась. И Чонгук не просыпался. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Три дня. Три дня, которые растянулись в бесконечность, в вязкое, липкое болото, в котором время потеряло своё значение. Три дня, в течение которых Тэхён не спал, не ел, почти не дышал. Он сидел в углу своей комнаты, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. Он не плакал. Слёзы кончились в тот самый момент, когда белая простыня накрыла лицо Чонгука. Внутри него теперь была только пустота, холодная, звенящая, абсолютная. Она заполнила каждую клетку его тела, вытеснив всё остальное: боль, страх, надежду. Осталась только оболочка, которая механически двигалась, дышала, моргала, но уже не была живой. Мать приносила ему еду, ставила тарелку на стол и уходила, не говоря ни слова. Она понимала, что слова здесь бесполезны. Джейс сама ходила как тень, с красными, опухшими глазами, с трясущимися руками, и каждый раз, проходя мимо комнаты Тэхёна, замирала на мгновение. На третий день пришла новость, похороны назначены на завтра. Тэхён услышал это и не почувствовал ничего. Только где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке его сознания, что-то болезненно дёрнулось. — Почему так быстро? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им несколько лет. Мать отвела взгляд. – Я не знаю, Тэхёни. Она не сказала правду, но он знал. Знал, что это не просто так. Тэхён знал другое. Он знал, что Джоуи где-то рядом. Он чувствовал это, каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Он преследовал его, проникал в сны, в мысли, в самую душу. Джоуи смотрел на него отовсюду, из тени деревьев, из отражения в зеркале, из темноты под кроватью. И он ждал. День похорон был серым. Небо затянуло тяжёлыми, свинцовыми облаками, которые нависали над землёй, давя, пригибая к земле. Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахом сырой земли и увядших цветов. Ветер завывал где-то в кронах деревьев, срывая последние листья, которые кружились в медленном, траурном танце. Тэхён стоял у входа в церковь и смотрел на чёрные фигуры людей, которые собирались внутри. Он не узнавал их. Все лица сливались в одно серое пятно, все голоса звучали как далёкий, неразборчивый гул. Он чувствовал себя так, будто смотрит на мир через мутное стекло, всё было размытым, нереальным, чужим. Джейс взяла его под руку. — Пойдём, сынок. Надо проститься. Он позволил увести себя внутрь. В церкви пахло ладаном и воском. Горели свечи, их пламя дрожало от сквозняков, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. Гроб стоял в центре зала, белый, оббитый атласом, с венками, которые громоздились вокруг него, закрывая почти всё пространство. Тэхён остановился у входа.Он смотрел на гроб, и его сердце пропустило удар. Оно не могло, не хотело верить, что Чонгук внутри. Что это не сон, не кошмар, не чья-то жестокая шутка. Что это реальность, от которой нельзя проснуться. — Подойди, попрощайся, — прошептала мать, подталкивая его в спину. Он сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. Каждый давался с трудом, будто ноги налились свинцом, будто воздух вокруг стал густым, как патока, мешая двигаться. Он слышал, как кто-то плачет позади, как священник читает молитву, как ветер стучит веткой по стеклу, монотонно, ритмично, будто кто-то отсчитывает секунды до конца. Он подошёл к гробу. И замер. Чонгук лежал внутри, одетый в чёрный костюм, который был ему великоват, слишком велик, делая его фигуру ещё более хрупкой, беззащитной. Его руки были сложены на груди, пальцы переплетены в чётки. Его лицо было бледным, почти прозрачным. Но самое страшное было в другом. Чонгук выглядел живым. Его губы были слегка приоткрыты, будто он собирался что-то сказать. Его ресницы отбрасывали тени на щёки, и казалось, что они вот-вот дрогнут. Его грудь, Тэхёну казалось, что он видит лёгкое, едва заметное движение, будто сердце всё ещё бьётся, будто лёгкие всё ещё наполняются воздухом. — Чонгук… — прошептал он, и его голос сорвался. –Он протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была холодной. Но Тэхён не чувствовал этого. Он чувствовал только одно, Чонгук здесь. Он рядом. Он не может быть мёртвым. — Ты жив… — прошептал он, и его пальцы скользнули по щеке Чонгука, остановились на его подбородке. — Ты жив, я знаю… Ты просто спишь… Проснись… Он наклонился ближе, всматриваясь в его лицо, и ему показалось, что веки Чонгука дрогнули. — Чонгук? Вскрик вырвался из его груди неожиданно, громко, разрезая тишину церкви, заставляя всех обернуться. Он схватил его за плечи, вцепился пальцами в ткань костюма, и начал трясти, отчаянно, безумно, с силой, которой никто не ожидал от его истощённого тела. — Очнись, ты мне нужен! Я умру без тебя. — Сынок! — мать бросилась к нему, пытаясь оттащить, но он отшвырнул её руку, не глядя. — Нет! Он ещё живой! Он наклонился к лицу Чонгука, прижался ухом к его груди, и замер, вслушиваясь. Ни удара сердца. Ни вздоха. Только тишина, глубокая, абсолютная, мёртвая. Но Тэхён слышал другое. — Слышите?! — закричал он, поднимая голову, и в его глазах горело безумие. — Оно бьётся! Он схватил руку Чонгука, прижал её к своей щеке, и замер, глядя на него с мольбой. — Скажи что-нибудь… Пожалуйста… Просто скажи что-нибудь… Я знаю, ты слышишь меня… Ты здесь… Ты не ушёл… Ты не мог уйти… Его голос сорвался на шёпот, и он прижался лбом к холодной руке Чонгука, чувствуя, как его тело сотрясают беззвучные рыдания. — Малыш, я же знаю... — прошептал он. — Ты же… Сзади послышались шаги, кто-то подошёл, сильные руки обхватили его за плечи, пытаясь оттащить от гроба. Тэхён забился, закричал, вцепился в край гроба пальцами, сдирая кожу до крови, оставляя на белом атласе красные, липкие следы. — Не забирайте! Нет! — Тэхён, прекрати! — голос матери прозвучал резко, сквозь слёзы, и он почувствовал, как её ладонь ударила его по щеке, не больно, но достаточно сильно, чтобы вернуть его в реальность. Он замер. Посмотрел на неё. Посмотрел на свои руки, в царапинах, дрожащие, где под ногтями была свежая кровь. Посмотрел на гроб, на тело Чонгука, которое уже начали закрывать крышкой. — Пожалуйста! — закричал он, рванувшись вперёд, но его держали, крепко, надёжно, не давая пошевелиться. Крышка опускалась медленно, со скрипом, будто не хотела закрываться. Тэхён видел, как лицо Чонгука исчезает за белым атласом, сначала лоб, потом глаза, потом губы, потом подбородок. И в последний момент, когда крышка почти закрылась, ему показалось, что губы Чонгука шевельнулись.Что он сказал что-то. Что-то, чего Тэхён не услышал. — Мам! — закричал он, рванувшись изо всех сил, но его держали. — Он что-то сказал! Крышка закрылась с глухим стуком. И в наступившей тишине Тэхён услышал только одно, свой собственный, разбитый, потерянный голос, который шептал: — Нет… Нет, пожалуйста… Нет… Он сполз на пол, на холодный каменный пол церкви, и закрыл глаза. Где-то далеко, за стенами церкви, ветер завыл особенно громко. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ *** Гроб опускали в землю медленно. Тэхён стоял у края могилы и смотрел, как белый атлас исчезает в чёрной, влажной яме, как комья земли падают на крышку, глухо стуча, будто кто-то барабанит изнутри, прося выпустить его наружу. Он не плакал.Слёзы кончились. Внутри было только стекло, острое, разбитое, впившееся в каждую клетку его тела. Он чувствовал, как эти осколки режут его изнутри при каждом вдохе, при каждом ударе сердца, которое продолжало биться, предательски, назойливо, будто издеваясь над ним. «Почему ты всё ещё бьёшься? — думал он, глядя на могилу. — Его сердце остановилось. Почему моё нет?» Мать стояла рядом, поддерживая его под руку, но он не чувствовал её прикосновения. Он не чувствовал ничего, кроме холода, который проник в самые кости, кроме пустоты, которая разрасталась внутри, пожирая его заживо. — Земля пухом… — прошептал кто-то сзади. — Спи спокойно… — Ангел во плоти… Слова сыпались со всех сторон, пустые, бессмысленные, как конфетти на похоронах, которые никто не хотел праздновать. Тэхён слышал их, но не воспринимал. Они отскакивали от него, как горох от стены, не проникая внутрь. Он смотрел на могилу, и ему казалось, что он слышит голос Чонгука. Тихий, робкий, с той особенной интонацией, которая появлялась, когда он был напуган, но старался держаться. «Тэхён… Мне страшно… Здесь темно…» Он вздрогнул и оглянулся. Никого. Только ветер, только листья, только серая, равнодушная толпа людей, которые уже начали расходиться, унося с собой свои пустые соболезнования. — Пойдём, сынок, — мать потянула его за руку. — Всё кончено. — Нет, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Ничего не кончено. Он выдернул руку и сделал шаг вперёд, к краю могилы. — Чонгук! — прошептал он — Он слышит меня, мам.. Он упал на колени прямо в сырую землю, впиваясь пальцами в глину, сжимая её, будто мог прорваться сквозь неё, сквозь гроб, сквозь ткань, сквозь саму смерть и достать его. — Я люблю тебя, Чонгук. Его голос сорвался, перешёл в хрип, в кашель, в рыдания, которые вырывались из груди вместе с кровью, он прокусил губу, не заметив этого. — Вернись… — прошептал он, уткнувшись лицом в землю. — Пожалуйста… Вернись… Но земля молчала. И Чонгук не отвечал. Через час кладбище опустело. Только Тэхён остался сидеть у могилы, не в силах подняться. Его руки были чёрными от земли, под ногтями запеклась кровь, лицо было мокрым от слёз и дождя, который начал накрапывать, усиливаясь с каждой минутой. Мать ушла, не выдержала, ушла домой, оставив его одного. Сказала, что будет ждать, что он должен прийти, что так нельзя. Но он не мог уйти..Он не мог оставить его здесь одного. — Я не уйду… — прошептал он, глядя на свежий холмик земли, на котором уже начали появляться первые капли дождя. — Я никогда не уйду, слышишь? Я буду здесь. Всегда. Он лёг на землю, прямо на могилу, раскинув руки, обнимая сырую, холодную землю, будто обнимал его. — Ты говорил, что боишься темноты… — прошептал он, закрывая глаза. — Я останусь с тобой. Дождь усилился. Холодные капли падали на его лицо, смешиваясь со слезами, стекая по шее, проникая под одежду. Он дрожал, но не двигался. Он лежал на могиле Чонгука и слушал, как ветер поёт свою печальную песню, как дождь барабанит по земле, как где-то далеко кричит птица. И в этом шуме ему снова послышался голос. «Тэхён… Не плачь… Мне здесь не больно… Мне здесь тепло… Потому что ты рядом…» Он открыл глаза и посмотрел в серое, плачущее небо. — Я люблю тебя, Чонгук, — сказал он громко, в пустоту, в небо, в дождь, в ветер. — Вернись, я куплю тебе всё, что захочешь... Где-то вдалеке сверкнула молния, осветив кладбище на долю секунды.И в этой вспышке Тэхёну показалось, что он видит фигуру, тонкую, хрупкую, стоящую у старого дерева на краю кладбища. Чонгук. Он стоял там, в своей старой, потрёпанной толстовке, с мокрыми волосами, и смотрел на него. Его губы шевелились, будто он что-то говорил, но ветер уносил слова. Тэхён вскочил.Он побежал. Он бежал так быстро, как только мог, спотыкаясь о могилы, падая, поднимаясь, снова падая, раздирая ладони о камни, не чувствуя боли. Но когда он добежал до дерева, там никого не было. Только мокрая трава, только опавшие листья, только ветер, который шептал ему в ухо: «Ты опоздал. Ты всегда опаздываешь.» Тэхён упал на колени под деревом и закричал. Он кричал долго, пока не сорвал голос, пока не осталось ничего, кроме хрипа, кроме пустоты. Он не помнил, как попал в дом Чонгука. Он не помнил, как вошёл в его комнату , как упал на его кровать, как вдохнул запах, который ещё оставался на подушке, сладкий, тёплый, такой родной. Он не помнил, как уснул. Но он запомнил сон. Чонгук стоял перед ним в белом, светящемся, прозрачном. Его глаза были тёплыми, живыми, и он улыбался той самой улыбкой. — Ты пришёл попрощаться? — спросил Тэхён, и его голос дрожал. — Нет, — ответил Чонгук, и его голос звучал как музыка, как ветер, как дождь. — Я пришёл сказать, что ты должен жить. — Я не могу без тебя. — Можешь. Ты сильнее, чем думаешь. — Я не хочу без тебя. — Я знаю. Но ты должен. Чонгук шагнул вперёд и коснулся его щеки, призрачно, невесомо, но Тэхён почувствовал это прикосновение всем своим существом. — Я буду ждать тебя, — прошептал Чонгук. — Но не торопись. Я... Я не хотел делать тебе больно. Прости. — А если я не смогу? — Сможешь. Потому что я верю в тебя. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб, легко, нежно, прощаясь. — Я.. Я люблю тебя, Тэхён. И буду любить. Даже когда ты забудешь, как звучит мой голос. — Я никогда не буду счастлив с кем-то другим. — Будешь. Потому что я хочу этого. Чонгук начал таять, растворяться в свете, становясь всё прозрачнее, всё тише. — Нет! — закричал Тэхён, бросаясь вперёд, но его руки прошли сквозь него. — Я никогда тебя не оставлю, — донёсся голос уже откуда-то издалека. — Я буду рядом. Как со мной всегда была рядом мама. Свет погас. Тэхён проснулся. Он лежал на кровати Чонгука, сжимая в руках его подушку, мокрую от слёз. За окном светало. Дождь закончился. Небо было чистым, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, освещая комнату золотым, тёплым светом.. — Я буду жить, — сказал он тихо, глядя в его глаза на фотографии. — Ради тебя. Для тебя. Потому что ты просишь. Он встал, подошёл к окну и открыл его. Свежий, чистый воздух ворвался в комнату, разгоняя запах болезни и смерти. Тэхён закрыл глаза и сделал глубокий вдох. — Забери меня с собой, Чонгук, — прошептал он в пустоту.