«Don't touch me»

🌔🌖

            Если бы кто-то сказал студентам университета месяц назад, что Ли Хисын, тот самый Ли Хисын, ледяная звезда философского факультета, человек, который смотрел сквозь людей и говорил «ты не существуешь в моем мире», будет сидеть в студенческой столовой, смеяться над шутками друзей и держать кого-то за руку, ему бы не поверили. Над ним бы посмеялись. Назвали бы фантазёром, сплетником, любителем дешевых драм. Потому что Хисын не держал никого за руку. Хисын не смеялся в столовой. Хисын существовал в отдельной, параллельной Вселенной, куда не было доступа простым смертным. Был неприступной звездой, ледяным принцем, тем, на кого можно только смотреть издалека, затаив дыхание, но никогда не прикоснуться. Прикосновение к нему казалось кощунством, нарушением какого-то негласного закона, по которому красота должна оставаться недосягаемой. Как будто он был не человеком, а произведением искусства за стеклом: смотри, но не трогай, восхищайся, но держи дистанцию.             Но сейчас было именно так. И это было чудом.             Декабрьское солнце, редкое и бледное, пробивалось сквозь высокие окна столовой, заливая помещение холодным, но ярким светом. Лучи падали на столики, на подносы с едой, на лица студентов, и в этом свете все казалось чуть более волшебным, чем обычно. Свет был таким прозрачным, таким чистым, что даже самые обычные вещи — пластиковые стаканчики, алюминиевые ложки, бумажные салфетки выглядели почти красивыми. В воздухе пахло кимчи-ччиге, жареным рисом и корицей. Повара добавили в меню праздничные булочки в честь приближающегося Рождества, и их сладкий, пряный аромат смешивался с привычными запахами столовой, создавая ощущение праздника. Студенческий гул стоял, как всегда. Смех, разговоры, звон подносов и стук палочек. Обычный обеденный час. Обычный день. Но что-то было иначе.             Что-то изменилось. Что-то витало в воздухе — неуловимое, как аромат корицы, но такое же отчётливое. Что-то, что заставляло людей оборачиваться, перешептываться, недоумевать.             Сначала никто не мог понять, что именно. Люди чувствовали это кожей, затылком, тем особым шестым чувством, которое вырабатывается у студентов за годы жизни в кампусе, чувством перемен. Как будто в привычной картине мира появился новый элемент, новая переменная в уравнении, и все никак не могли вычислить, какая именно. Воздух был наэлектризован, но по-другому, не так, как в дни скандалов и слухов, когда напряжение было тяжелым, гнетущим, почти осязаемым. Это было светлое, теплое электричество. Электричество надежды. Электричество чего-то нового, что только начинало рождаться. Электричество любви.             А потом они увидели его.             Ли Хисын сидел за длинным столом в центре зала, не в углу, не в отдалении, не в гордом одиночестве, а прямо в центре, на виду у всех. Его платиновые волосы сияли в лучах зимнего солнца так, будто были сделаны из жидкого серебра, и каждый, кто смотрел на него, невольно задерживал взгляд. Серебряные цепочки мерцали на черном свитере, ловя и отражая свет. А на губах играла легкая, едва заметная улыбка. Не холодная усмешка, не саркастический изгиб губ, не маска превосходства, за которой он прятался два года. Настоящая улыбка. Тёплая. Живая. Человеческая. Улыбка, которой никто не видел у него с самого первого дня в этом университете. Улыбка, которая делала его лицо совершенно другим, более молодым, более открытым, более... счастливым. Улыбка, которая говорила без слов: «Я больше не боюсь. Я больше не прячусь. Я здесь».             Вокруг него сидела его обычная компания: Чонвон, пристроившийся под боком и что-то оживленно рассказывающий, размахивая руками так, что едва не опрокинул стакан с соком; Джей, комментировавший происходящее с видом кинокритика и иногда поправляющий свои дурацкие очки без диоптрий; и Ни-ки, который, как всегда, что-то смотрел в телефоне, но теперь делал это, прислонившись плечом к плечу Хисына, жест, который раньше был немыслим. Все было как обычно, и одновременно совершенно иначе. Потому что Ли изменился. Не просто внешне, хотя внешне он всё ещё был тем же ослепительным блондином с фарфоровой кожей и острыми скулами. Он изменился внутренне. И это внутреннее изменение отражалось в каждой детали: в том, как он держал голову, в том, как он смотрел на людей, в том, как он улыбался.             Дело было не в одежде, ведь тот носил тот же черный свитер, те же серебряные цепочки, тот же минималистичный стиль, который стал визитной карточкой. Дело было не в прическе, его платиновые волосы были уложены так же небрежно-элегантно, как всегда, и сияли в солнечном свете, словно нимб. Дело было не в макияже, он никогда его не носил, его кожа была фарфоровой от природы, бледной и почти прозрачной на висках, где пульсировала тонкая голубая жилка. Дело было в чем-то неуловимом. В выражении глаз. В осанке. В ауре. В той невидимой, но ощутимой энергии, которую излучает человек, когда он наконец-то перестал притворяться.             Раньше от него веяло холодом. Арктическим холодом, который заставлял людей понижать голос в его присутствии и отводить взгляды, чтобы не замерзнуть. Двигался так, будто вокруг него было силовое поле, невидимая стена, которую никто не мог пересечь. Лицо всегда было спокойным, как замерзшее озеро — красивое, но неприступное, идеально гладкое, но скрывающее под собой тёмную глубину. Взгляд скользил по людям, не задерживаясь, не цепляясь, не узнавая. Он смотрел сквозь них, и от этого взгляда становилось холодно. Студенты шутили, что если Ли Хисын посмотрит на тебя слишком долго, можно простудиться.             Теперь все было иначе.             Теперь он сидел, слегка откинувшись на спинку стула, и его поза была расслабленной, а не напряженно-закрытой. Плечи не были вздернуты в защитном жесте, будто он ожидал удара из-за каждого угла. Руки лежали на столе, открытые, доступные, и одна из них лежала поверх руки Сонхуна. Их пальцы были переплетены в простом, естественном жесте, который говорил больше, чем любые слова. Этот жест кричал на весь зал: «Мы вместе. Мы справились. Мы здесь». И в этом жесте было столько нежности, столько доверия, столько тихого, спокойного счастья, что даже самые закоренелые скептики не могли не заметить.             Пак Сонхун сидел рядом. Не напротив, как сидели бы просто знакомые или коллеги по учебе. Не в стороне, как сидели бы те, кто ещё не определился со статусом отношений и боится быть неправильно понятым. А рядом, плечом к плечу, бедром к бедру, рука в руке. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны после утренней пробежки, а на губах играла та самая улыбка, которую его друзья не видели много недель, с тех самых пор, как он узнал о стажировке и начал мучиться вопросом, как сказать об этом Хисыну. Теперь этой улыбке не было помех. Он выглядел... счастливым. По-настоящему счастливым. И его счастье было таким же ярким, как платиновые волосы Хисына, таким же теплым, как солнечный свет, заливающий столовую.             Вот что изменилось. Не просто Хисын. Не просто Сонхун. Они оба. Вместе. Как две части одного уравнения, которые наконец-то сошлись.             Студенты за соседними столами переглядывались. Шёпот расползался по залу, как круги по воде от брошенного камня. Кто-то замер с палочками, не донеся рис до рта, и застыл в этой нелепой позе, забыв о еде. Кто-то толкнул локтем соседа и кивнул в сторону философа, едва не опрокинув стакан с соком. Кто-то полез за телефоном, чтобы написать в чат курса: «Вы не поверите, что я сейчас вижу». Перешептывания становились громче, но в них не было яда, только удивление, смешанное с любопытством и, возможно, легкой завистью.             — Вы это видите? Это Ли Хисын? Тот самый, который говорил, что мы все не существуем?             — Да, тот самый. Но он... он другой. Он улыбается. Я за два года ни разу не видел, чтобы он улыбался. Честно говоря, я думал, что он вообще не умеет.             — А кто с ним рядом? Это же...             — Пак Сонхун. Математик. Тот самый, кому он сказал «ты не существуешь». Тот самый, который потом ждал его все это время, как верный пес.             — И теперь они держатся за руки?! После всего, что было? После того, что он ему сказал? После того поцелуя на площади с Юнги?             — Я ничего не понимаю. Когда это случилось? Как? Они же вроде бы не общались после того случая в библиотеке.             — Говорят, они помирились. На прошлой неделе. Кто-то видел, как они сидели вдвоем в библиотеке, а потом вышли, держась за руки. А потом Чимин что-то рассказывал про соджу в общаге, они отмечали перемирие.             — Помирились? После того, что Хисын ему сказал? После того, как он его публично унизил? После всех этих слухов о том, что Ли коллекционирует поклонников и разбивает им сердца?             — Ну, знаешь, после того, что случилось с Мином, Хисын, кажется, многое переосмыслил. Ты же слышал, у него был нервный срыв. Говорят, он плакал несколько часов подряд, так что было слышно в коридоре. Соседи хотели вызывать скорую. Думали, что у него сердечный приступ. Тот отел забрать документы и уехать. Друзья еле отговорили.             — Ли Хисын? Плакал? Тот самый ледяной принц, который смотрел на всех как на пустое место? Не могу представить.             — Вот именно. Никто не мог. Потому что мы не знали его настоящего. Мы знали только маску. А маска, оказывается, скрывала обычного человека. Со своими страхами. Со своими травмами. Со своими слезами.             — Может, это все из-за Сонхуна? Может, он его растопил?             — Наверное. Он единственный, кто не сдался. Даже после того, что Хисын ему сказал эти ужасные слова. Даже после того поцелуя на площади, когда он стоял и смотрел, как Юнги целует Хисына. Он ждал. Всё это время ждал.             — Это романтично, если подумать. Как в дораме. Как в сказке о ледяном принце, которого растопила любовь.             — Или безумно. Смотря с какой стороны посмотреть. Я бы не смог ждать человека, который сказал мне, что я не существую. Я бы возненавидел его.             — А он не смог возненавидеть. Потому что любил. Потому что видел то, чего не видели мы.             Блондин слышал эти перешёптывания. Они разносились под сводчатым потолком столовой, отражались от стен, проникали в уши — тихие, но отчетливые. Раньше каждый такой шёпот был для него ударом ножа. Каждое слово, произнесенное за спиной, заставляло сжиматься, напрягаться, ожидать нападения. Раньше он чувствовал себя дичью, на которую открыли сезон охоты. Но сейчас... сейчас ему было всё равно. Не потому что он стал выше этого. Не потому что научился полностью игнорировать чужое мнение, этому невозможно научиться до конца. А потому что у него появилось кое-что поважнее. Кое-что, что перевешивало все слухи, вместе взятые. Кое-что, что делало его неуязвимым для чужих слов.             У него появился Сонхун. И у него появился он сам — настоящий.             Повернул голову и посмотрел на Хуна. Тот в этот момент смеялся над какой-то шуткой Чимина, его голова была чуть запрокинута, глаза сияли, а на щеках играли ямочки, которые блондин раньше не замечал, потому что Пак редко смеялся так открыто в те мрачные дни. Солнце падало на его лицо, освещая каждую черту, каждую ресницу, каждую родинку на левой щеке. И Хисын подумал, что никогда в жизни не видел ничего красивее. Никакая философская концепция, никакая теория, никакая книга, никакое произведение искусства не могли сравниться с этим зрелищем. С человеком, который ждал его. Который верил в него. Который видел его настоящего, сломленного, испуганного, плачущего на полу, и не отвернулся. Который смотрел на него так, будто он был самой важной теоремой в его жизни. Самой сложной. Самой прекрасной. Самой желанной.             И с каждым днём это чувство становилось только сильнее. Каждое утро, просыпаясь и видя сообщение от Сонхуна: «Доброе утро, философ. Как спалось?», Хисын чувствовал, как внутри разливается тепло. Каждый раз, когда их пальцы сплетались при встрече, он чувствовал, как сердце пропускает удар. Каждый раз, когда Сонхун улыбался ему той самой улыбкой, которая была только для него, он чувствовал, что лёд, который он так долго носил в себе, тает всё быстрее. Он влюблялся. Сильнее с каждым днем. Сильнее, чем мог себе представить. И это было одновременно пугающе и прекрасно.             — Что? — Сонхун заметил его взгляд и повернулся. — Ты смотришь на меня так, будто я уравнение, которое ты пытаешься решить. У тебя такое лицо, как когда ты читаешь Канта на немецком и пытаешься понять, что он имел в виду.             — Может быть, — Хисын улыбнулся краешком губ. — Но в отличие от уравнений, ты мне нравишься. И в отличие от Канта, ты не вызываешь у меня желания спорить.             Сонхун моргнул. Его щеки чуть порозовели, он всё ещё не привык к тому, что Хи может говорить такие вещи. При всех. Открыто. Без защитной иронии. Без ледяной стены. Без оглядки на то, что могут подумать другие.             — Ты понимаешь, что только что сказал это в присутствии двадцати человек, которые тебя слышали? — прошептал он, наклоняясь ближе, так, чтобы их разговор оставался между ними.             — Понимаю, — парень пожал плечами, и этот жест был таким расслабленным, таким естественным, что Сонхун невольно залюбовался. — И мне всё равно. Пусть слышат. Пусть обсуждают. Пусть пишут в свои чаты. Я устал прятаться, Сонхун. Два года прятался от всех, от себя, от своих чувств. Устал бояться, что кто-то узнает, что я чувствую. Я хочу, чтобы они знали. Хочу, чтобы весь кампус знал: ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься. И я не стыжусь этого.             Ян, сидевший напротив, театрально закатил глаза, но его улыбка была от уха до уха, а ямочки на щеках стали глубже, чем когда-либо.             — Вы двое невыносимы. Серьезно. Раньше Хисын был ледяной статуей, а теперь он превратился в... в...             — В кого? — поднял бровь Хисын, и в его глазах блеснул вызов.             — В романтика, — закончил за Чонвона Джей. — И, честно говоря, мы все еще привыкаем. Это странно видеть тебя таким. Но приятно. Очень приятно. Как будто солнце выглянуло после долгой зимы.             — Очень приятно, — подтвердил Нишимура, отрываясь от телефона. — Хён, ты стал улыбаться. Я два года пытался тебя рассмешить: показывал мемы, рассказывал анекдоты, даже танцевал смешные танцы, от которых Чонвон падал с кровати. А тут приходит какой-то математик с оленьими глазами и делает это за неделю. Это нечестно. Я требую пересмотра результатов!             — Во-первых, не «какой-то математик», — Хи чуть сильнее сжал ладонь Сонхуна, и тот почувствовал это пожатие — теплое, уверенное, полное смысла. — А Пак Сонхун. У него есть имя. Во-вторых, ты тоже заставлял меня смеяться, Ни-ки. Просто я не показывал этого.             — Не показывал, потому что боялся, — тихо добавил Сонхун, и его голос был полон понимания. Он смотрел на Хисына с той особенной нежностью, которая всегда появлялась у него, когда речь заходила о его прошлом.             Ли перевел взгляд на него. В его глазах мелькнула тень прошлого, той боли, которую он так долго носил в себе, как камень за пазухой. Но теперь эта тень была лишь тенью. Не тьмой, поглощающей все вокруг, не ледяной пустотой, а просто воспоминанием. Шрамом, который зажил, но оставил след. И этот след был частью его.             — Да, — сказал он, и его голос был спокойным, почти умиротворенным. — Боялся. Боялся, что если покажу, что мне весело, если покажу, что мне не всё равно, если я откроюсь хоть на секунду, меня снова ранят. Меня снова предадут. Меня снова используют. Но теперь я учусь не бояться. Медленно. Шаг за шагом. С твоей помощью. С вашей помощью.             — И у тебя получается, — Сонхун улыбнулся. — Очень хорошо получается. Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой.             Чимин, сидевший дальше по столу и до этого момента занятый поеданием праздничной булочки, не выдержал:             — Вы такие милые, что у меня сейчас сахарный диабет начнется. Сону, у тебя есть статистика по этому поводу? Сколько сахара в одной паре, которая держится за руки в столовой и смотрит друг на друга как на восьмое чудо света?             — Согласно исследованиям, наблюдение за счастливыми парами действительно повышает уровень серотонина у окружающих, — невозмутимо ответил Сону, поправляя очки и даже не отрываясь от своего планшета. — Так что твой «сахарный диабет» — это просто выброс гормонов счастья. Можешь не волноваться. Это полезно для здоровья.             — Я не это имел в виду! — возмутился Чимин, размахивая недоеденной булочкой.             — А я ответил на твой вопрос. С научной точки зрения.             Все рассмеялись легко, свободно, тем смехом, который бывает только между близкими людьми, когда не нужно притворяться, когда можно быть собой. И Хисын, смеясь вместе со всеми, чувствовал, как внутри разливается тепло. Не лихорадочный жар, не защитный холод, а настоящее, живое тепло. Тепло принадлежности. Тепло того, что ты на своем месте. Тепло того, что ты дома.             И с каждым днем этого тепла становилось все больше.             После столовой они пошли гулять. Кампус был укрыт снегом, тем самым снегом, который начал падать в день их первого поцелуя в библиотеке и с тех пор не прекращался, укутывая деревья, скамейки, фонари и аллеи в белое, пушистое одеяло. Снег скрипел под ногами, и этот звук был таким чистым, таким свежим, что, казалось, он очищает не только землю, но и воздух, и мысли. Воздух был морозным, колючим, но удивительно свежим, таким, от которого кружится голова и хочется дышать полной грудью, вбирая в себя холод и превращая его в тепло. Он пах зимой, хвоей и приближающимся Рождеством. Где-то вдалеке слышался смех студентов, играющих в снежки, и звон колокола на главной башне, отсчитывающего время до конца семестра.             Сонхун и Хисын шли по главной аллее, мимо заснеженных дубов и старого фонтана, который на зиму отключили и теперь он стоял, покрытый льдом, как замерзшее сердце — символ того, чем Хи был раньше. Но теперь лёд начал таять. Их шаги оставляли цепочку следов на нетронутом снегу. Большие, от ботинок Сонхуна, и чуть меньше, от кроссовок Хисына. Следы переплетались, сходились и расходились, и в этом было что-то глубоко символическое. Два пути, которые сначала шли параллельно, потом столкнулись грубо, на лестнице, потом разошлись, мучительно и болезненно, и наконец слились в один. Один путь на двоих.             Ли не носил перчатки, забыл в комнате, как всегда, погружённый в свои мысли о предстоящей лекции, и теперь его пальцы покраснели от холода и начали неметь. Пак заметил это, он всегда замечал такие мелочи, остановился и взял обе его руки в свои. Его ладони были теплыми, даже горячими после того, как держал их в карманах пальто. Он поднес руки Хи к губам и начал дышать на них тёплым воздухом. Дыхание было горячим, и маленькие облачка пара окутывали их сплетенные пальцы, как туман, как волшебство.             — Ты всегда забываешь перчатки, — сказал он, и его голос звучал тепло, несмотря на мороз. — Уже четвертый раз за неделю. Я начинаю думать, что ты делаешь это специально.             — Может быть, я специально, — блондин улыбнулся, и его улыбка была хитрой, почти озорной. — Мне нравится, когда ты греешь мне руки. Это мой маленький секрет. Моя слабость.             — Ты невыносим. Ты манипулируешь мной ради теплых рук.             — Ты говорил это уже четыре раза сегодня.             — Потому что это правда. Ты невозможный, Ли Хисын. Ты забываешь перчатки, чтобы я грел тебе руки. Ты притворяешься, что не понимаешь математику, чтобы я объяснял тебе теоремы. Ты специально задаешь вопросы про матрицы, чтобы я сидел с тобой допоздна.             — Не притворяюсь, что не понимаю математику. Я действительно её не понимаю. Это не симуляция, это реальность.             — Ты цитируешь Бодрийяра, чтобы оправдать свою неспособность решить квадратное уравнение?             — Я философ. Это моя работа. А ты математик. Твоя работа — объяснять мне теоремы. Это идеальное разделение труда.             Они стояли посреди заснеженной аллеи, под старым дубом, чьи голые ветки были покрыты инеем и сверкали на солнце, как хрустальные. Каждая веточка, каждая замерзшая капля воды сияла, отражая свет, и дерево казалось не живым, а сделанным из стекла. Вокруг никого не было, только снег, тишина и двое людей, которые с каждым днем влюблялись друг в друга все сильнее. И эта тишина была наполнена смыслом, тем смыслом, который не нужно облекать в слова, который чувствуется кожей, сердцем, кончиками пальцев.             — Знаешь, что я понял? — спросил брюнет, всё ещё держа руки в своих. Его большие пальцы мягко поглаживали тыльную сторону ладоней Хисына, и от этого простого движения по телу разливалось тепло.             — Что?             — Что с каждым днем я люблю тебя всё сильнее. Я думал, что есть какой-то предел. Какая-то точка, после которой чувства перестают расти. Но предела нет. С каждым твоим взглядом. С каждой твоей улыбкой. С каждым твоим словом. Люблю тебя все больше. И это... это немного пугает, если честно.             Хи на мгновение замер. А потом его губы дрогнули, и он улыбнулся не своей обычной сдержанной улыбкой, а широко, открыто, по-настоящему.             — Я тоже, — сказал он. — С каждым днём. С каждой встречей. С каждым твоим сообщением. Я думал, что после всего, что было, я не смогу чувствовать так... так сильно. Но ты доказал мне обратное. Ты показал мне, что любовь — это не слабость. Это сила. Самая большая сила, которая у меня есть.             Сонхун ничего не ответил. Вместо этого он отпустил его руки, сделал шаг вперед и обнял его крепко, тепло, полностью. Хи уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза, чувствуя, как сердце Пака бьётся где-то совсем рядом с его собственным. И в этом биении был ответ на все вопросы. В этом биении была уверенность. В этом биении была любовь.

🌘🌒

            Вечером того же дня Хисын сидел в своей комнате, окруженный друзьями. Они снова собрались все вместе: Чонвон, Джей, Ни-ки и теперь ещё Сонхун, который робко сидел на краю кровати, как будто всё ещё не верил, что ему разрешили войти в этот священный круг. В комнате горели свечи, те самые, с ароматом кедра и ванили, и их тёплый, колеблющийся свет отбрасывал мягкие тени на стены, создавая ощущение уюта и защищённости.             — Хочу вам кое-что сказать, — произнес Хисын. Его голос был спокойным, но в нем чувствовалась важность момента. — То, что я говорил раньше, когда у меня был срыв. О том, что не знаю, кто я такой. Что я забыл себя настоящего. Что я — это ледяная стена, а за ней ничего. Что я — пустота. Много думал об этом. Все эти дни, все эти ночи. И я понял.             Он обвел взглядом друзей, каждого по очереди. Чонвон, который всегда был рядом, даже когда он отталкивал его, который сидел под дверью с остывшим супом, который держал его, когда он плакал. Джей, который поддерживал его с первого курса, с того самого дня, как они встретились в очереди на регистрацию, который сидел с ним на крыше и молчал, когда молчание было нужнее слов. Ни-ки, который видел его насквозь своими лисьими глазами и никогда не осуждал, который ждал с терпением, достойным монаха. И Сонхун — человек, который пробил его ледяную стену, который ждал его, который верил в него, когда он сам в себя не верил, который поцеловал его в библиотеке и сказал: «Давай начнем сначала».             — Я понял, что я не ледяной принц, — продолжал Ли, и его голос становился всё увереннее с каждым словом. — Это не я. Это роль, которую я играл, чтобы выжить. Чтобы не чувствовать. Чтобы не страдать. Чтобы не быть снова преданным. Но эта роль меня убивала. Настоящий я — это тот, кто варит суп для заболевшего Чонвона, даже когда сам не ел два дня. Кто едет через весь город в три часа ночи, чтобы забрать Джея с неудачного свидания. Кто покупает пуанты для Ни-ки, потому что услышал, как он о них мечтает. Кто боится, но все равно делает шаг. Кто плачет, когда ему больно. Кто смеется над дурацкими шутками и любит матчу без сахара. Кто может быть холодным с чужаками, но теплым со своими. Это — я. Не маска. Не защита. Не роль. Я. Настоящий.             В комнате повисла тишина. Но это была хорошая тишина, наполненная, теплая, живая. Тишина, в которой слова были не нужны.             Чонвон первым нарушил её. Он встал, подошел к Хисыну и обнял его. Крепко, по-настоящему, всем телом, будто пытался передать через это объятие всю свою любовь и поддержку.             — Я всегда знал, — прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемых слез. — Всегда знал, что ты настоящий. Просто ждал, когда сам это поймёшь. Ждал два года. И дождался. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь.             — Мы ждали, — поправил Джей, тоже подходя. — И дождались. Ты вернулся к нам. Настоящий.             — Групповые объятия! — объявил Нишимура, присоединяясь к ним с редкой для него улыбкой.             Пак сидел на кровати и смотрел на них. Его глаза сияли, а на губах играла та самая улыбка, от которой у блондина замирало сердце. Хи заметил его взгляд и протянул руку.             — Ты тоже, — сказал он. — Ты теперь часть этого. Хочешь ты того или нет. Ты — часть нашей семьи.             Брюнет подошёл и присоединился к объятиям. Пятеро человек стояли посреди комнаты, сплетенные в один живой, дышащий, любящий организм. Пять сердец, бьющихся в унисон. Пять историй, сплетенных в одну.             А за окнами падал снег — мягкий, пушистый, укрывающий мир белым одеялом. Тот самый снег, который начался в день их первого поцелуя. Снег, который был свидетелем их ссор и примирений. Снег, который будет падать ещё много зим. Но эта зима была особенной. Потому что она стала началом. Началом новой жизни. Началом настоящей любви. Началом того, что будет длиться вечно.

🌗🌓

            Тем же вечером, в то время как Хисын и его друзья сидели в комнате при свечах, в математическом корпусе происходил свой разговор. Чимин и Могу сидели в комнате Чимина, той самой, где они когда-то собирались на «экстренный сбор», когда Сонхун признался, что влюбился в человека, которого не существует. Тогда здесь царила атмосфера тревоги и боли. Теперь все было иначе.             Чимин сидел на кровати, скрестив ноги, и улыбался. Сону сидел за столом, что-то высчитывая в своём планшете. Но атмосфера была совсем другой — лёгкой, радостной, наполненной надеждой.             — Значит, они теперь официально вместе? — спросил Чимин, хотя уже знал ответ.             — Не совсем, — ответил Сону. — Согласно моим данным, они находятся в стадии активного сближения. Вероятность перехода в официальные отношения в ближайшие две недели — девяносто четыре процента.             — Девяносто четыре? — Чимин присвистнул. — А почему не сто?             — Потому что всегда есть место случайности. Вдруг случится снежная буря, и они не смогут встретиться? Или Ли снова испугается? Я должен учитывать все переменные.             — Ты невыносим, — Чимин покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Но я рад. За Сонхуна. Он столько ждал. Столько надеялся. Он заслужил это счастье. — И мы все заслужили, — продолжил дальше парень. — После всего, что было. После всех этих слухов. После того, как мы боялись, что Хисын уедет. Все закончилось хорошо.             — Не закончилось, — поправил Сону. — Только началось.             И они вдвоём лыбнулись. Потому что он был прав. Всё только начиналось.             А где-то далеко, в студии музыкального факультета, Мин Юнги сидел за синтезатором. Он не включал свет, только холодное сияние луны, отраженное от снега, проникало сквозь окно и серебрило клавиши. Его пальцы лежали на клавишах, но он не играл. Он просто сидел и думал. Думал о Хисыне. О том дне на площади. О поцелуе, которого не должно было быть. Об отказе, который был правильным, но всё равно причинил боль.             Он думал о том, что пора отпустить. Не сейчас, сейчас ещё слишком больно. Но когда-нибудь. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Может быть, когда он закончит свой альбом, тот самый, который он начал писать после возвращения из Пусана. Альбом о боли, об отказе, об исцелении.             Он зажег сигарету, и тонкая струйка дыма поднялась к потолку, растворяясь в темноте. Он не злился. Не ненавидел. Он просто... отпускал. Медленно, нота за нотой. И это тоже было частью истории. Истории о том, что после боли приходит исцеление. Что после зимы всегда наступает весна. Что даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом.

🌕🌘🌑

            На следующий день Хисын появился на лекции по этике, той самой, которую пропустил во время своего отсутствия. Его появление вызвало волну шёпота, но теперь этот шёпот был другого свойства. В нем не было яда. Не было осуждения. Не было злорадства. Было любопытство. Удивление. И, возможно, восхищение.             Потому что Ли Хисын выглядел как человек, который прошёл через ад и вернулся обратно. И победил. Не сдался. Не сбежал. Не спрятался. Остался. Выстоял. И стал сильнее.             Сел на своё обычное место в первом ряду, достал ноутбук, приготовился слушать лекцию. Но прежде чем профессор начал, он обернулся и посмотрел на задние ряды, где обычно сидели студенты, пришедшие просто ради зачета. Там, в самом углу, он заметил знакомую фигуру.             Пак Сонхун поймал его взгляд и улыбнулся. Его глаза сияли, а на губах играла та самая улыбка, которая была только для Ли. Он сидел на лекции по этике, хотя был математиком и не понимал в этике ровным счетом ничего. Но он пришёл. Ради него. Только ради него.             — Что ты здесь делаешь? — одними губами спросил блондин. — У тебя же сейчас линейная алгебра. Профессор Кан будет в ярости. Он же грозился отчислить всех прогульщиков.             — Прогуливаю, — так же беззвучно ответил Хун. — Решил, что этика важнее. И потом... я хотел увидеть тебя. Убедиться, что ты в порядке. Что ты справляешься. Что ты улыбаешься.             Хи покачал головой, делая вид, что осуждает, но на его губах играла улыбка. Он повернулся обратно к профессору, но его мысли были далеко. Они были с человеком, который сидел в заднем ряду и смотрел на него так, будто он был самой важной теоремой в его жизни. Самой сложной. Самой прекрасной. Самой желанной.             И с каждым днем их любовь становилась только сильнее. Она росла, как дерево, пускающее корни всё глубже. Она расцветала, как цветок, раскрывающий лепестки навстречу солнцу. Она крепла, как сталь, закаленная в огне.             И впервые за долгое время Хисын подумал: возможно, быть увиденным не так уж страшно. Возможно, быть любимым не так уж больно. Возможно, лед, который он так долго носил в себе, наконец-то растаял.             И на его месте выросло что-то новое. Что-то теплое. Что-то живое. Что-то, что распускалось, как первый подснежник после долгой зимы.             Что-то, что было любовью.             И с каждым днём этой любви становилось всё больше.