Секрет хирурга // The Surgeon’s Secret

      Глава 16. КЭТРИН       Кэтрин сидела за кухонным столом, рассеянно обводя пальцем край полупустой чашки. Кофе давно остыл, но она этого даже не заметила. Утро выдалось из тех, когда всё кажется бессмысленным, а тяжесть бытия давит на грудь настолько, что даже простой глоток кофе превращается в непосильную задачу.       Ночью она почти не спала. Без Джеймса в доме было слишком тихо, но стоило ему вернуться — и эта тишина становилась удушающей. Мысли то и дело возвращались к Лекси, к вине, которая скребла кошки на душе каждый раз, когда Кэтрин вспоминала, что так и не нашла в себе сил сказать ей: она не может уйти от мужа.       Так ей казалось долгое время. Но стоило вспомнить боль в глазах Лекси, как грудь сдавливало спазмом. Неужели она, правда, готова отказаться от женщины, с которой впервые за многие годы почувствовала себя живой? Одна мысль о том, чтобы прожить с Джеймсом всю оставшуюся жизнь, вызывала у Кэтрин тошноту. Предстоящий разговор обещал быть ужасным, но она должна была решиться. Ради себя… ради Лекси. Она не знала, что именно скажет и хватит ли у неё слов, но понимала: попытка необходима.       Она схватила телефон и набрала номер Джеймса, но звонок ушел на голосовую почту. Она оставила сообщение, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем она себя чувствовала:       — Джеймс, нам нужно поговорить. Не знаю, когда ты вернешься, но я буду ждать.       Слова прозвучали пусто, но ничего другого добавить она не могла.       Весь оставшийся день прошел как в тумане. Кэтрин совершала привычные действия — осматривала пациентов, читала отчеты, обсуждала дела с коллегами, — но мысли её были далеко. В больничных коридорах она чувствовала себя так, будто носит маску. Она привыкла притворяться, что всё в порядке, но сегодня это казалось невозможным. Тяжесть собственных чувств была невыносимой, и от мысли о предстоящем разговоре с Джеймсом её словно накрывало с головой.       Наконец, ближе к вечеру, пришло сообщение от Джеймса: он будет через час. Коротко, сухо, без тени эмоций. Кэтрин вновь почувствовала укол разочарования, который никак не могла подавить. Он всегда был таким — далеким и недосягаемым. Она привыкла, но легче от этого не становилось. И впервые за долгие годы она начала верить: она заслуживает чего-то большего, чем его ледяное, бездушное равнодушие. Сделав глубокий вдох, она начала готовить себя к тому, что должно произойти. Она должна была это сделать.       Когда Джеймс вошел в дом, он выглядел как обычно: уставший, но собранный, с безупречной осанкой и идеально уложенными волосами, излучающий небрежный шарм. Он почти не взглянул на неё, ставя сумку и снимая пиджак. Между ними тут же повисло привычное, отстраненное безразличие. Кэтрин с трудом сглотнула ком в горле.       — Джеймс, нам нужно поговорить, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Джеймс не поднял глаз, продолжая возиться с вещами на столешнице.       — Утром у меня рейс. Ты же знаешь, я снова улетаю. Может, подождет?       Сердце Кэтрин упало. Конечно, он больше озабочен поездкой и очередным важным делом. Конечно, это может подождать — ведь всё, что она хотела сказать, для него не имело значения. Для него она была лишь «заглушкой» в его жизни, женой, к которой можно заглянуть, когда удобно.       — Нет, не подождет, — тверже сказала она, не собираясь отступать. — Джеймс, мы так живем годами. Мы едва ли вообще… семья. Ты вечно в разъездах, а когда ты здесь, я чувствую себя невидимкой. Мне нужно знать, где мы. Мне нужно понять, нужна ли тебе эта семья… или этот брак еще что-то значит для тебя.       Джеймс, наконец, посмотрел на неё; на его лице мелькнуло раздражение.       — Кэтрин, ты знаешь, как я занят. Знаешь, как важна моя работа. — Он вздохнул с покровительственной ноткой в голосе: — Ты знала, на что шла, когда выходила за меня.       Грудь сдавило. «Знала, на что шла»? Неужели это всё? Она должна была смириться с ролью «заброшенной жены», которая всегда на втором плане после его карьеры? Неужели она стоит только этого?       — Я знаю, что твоя работа важна, — тихо ответила она. — Но я тоже важна. Я не просто… аксессуар, который ты достаешь с полки, когда тебе удобно.       Он фыркнул, качая головой.       — У меня нет на это времени. Утром я улетаю. Поговорим, когда вернусь.       Его тон звучал как приговор. Он её не слушал… и никогда не будет. Он уже мысленно был в другом месте, занятый следующим делом, следующей целью. Её даже не было в его мыслях.       Мир Кэтрин качнулся. Осознание накрыло её, как волна, а горечь отвержения обожгла грудь. Она отдала этому браку всё — любовь, время, карьеру, — но этого всегда было мало. И теперь, стоя перед ним, она ясно поняла: она жила во лжи. Её не любили. Не так, как она нуждалась, и не так, как она того заслуживала.       Слезы полились без предупреждения — горячие, горькие. Она пыталась сдержаться, но плотину прорвало. Ей было больно осознавать, что вся её жизнь долгие годы была лишь фальшивкой. Но в основном слёзы были из-за Лекси. Она любила её, и всё же, как и предсказывала Шинейд, разбила ей сердце.       Джеймс едва отреагировал на её слезы, его лицо оставалось бесстрастным, словно её боль была лишь еще одним неудобством в его графике. Кэтрин почувствовала, как внутри неё что-то окончательно ломается — она перешла точку невозврата.       — Я больше так не могу, — прошептала она, и на этот раз слова казались правдивее, чем когда-либо.       Но Джеймс уже уходил, направляясь наверх, чтобы упаковать вещи. Он даже не обернулся.       Кэтрин глубоко вздохнула и наконец, нашла в себе мужество сказать:       — Стой.       Джеймс обернулся. Руки в карманах, челюсть сжата в знакомую жесткую линию.       — Не понимаю, почему мы должны обсуждать это сейчас, Кэтрин. Неужели не видно, что я занят? — в его голосе сквозило такое презрение, что это ударило сильнее пощечины. Он даже не смотрел на неё, поправляя запонки.       Она годами пыталась стать «меньше», чтобы вписаться в его жизнь, но сегодня с неё было довольно.       — Занят? — повторила Кэтрин почти шепотом, но в глазах горел огонь. — Я вечно занята, Джеймс. Я вечно работаю на износ, тащу на себе всё — пациентов, дом, нас. И что получаю взамен? Ничего. Ничего, кроме твоего эго и твоего отсутствия.       Джеймс, наконец, впился в неё взглядом, прищурившись.       — Чего ты от меня хочешь? — потребовал он резким, почти издевательским тоном. — Ты знала, что подписываешь, выходя за меня. Ты знала, что карьера у меня на первом месте.       Эти слова ударили её как таран. Она слышала их сотню раз, но сегодня они что-то в ней убили. Она так долго убеждала себя, что этого брака достаточно. Но его никогда не было достаточно.       — Ты прав, — выплюнула она, и её голос неожиданно окреп. — Я знала, на что подписываюсь. Но я не подписывалась на то, чтобы ты обращался со мной как с пустотой. Как с досадной помехой. Я не подписывалась на брак, где я лишь для декорации.       Лицо Джеймса потемнело.       — Это несправедливо, — пробормотал он, хотя в голосе сквозила неуверенность. — Ты знаешь, сколько я делаю для семьи. Я создал себе имя. Я работал на износ, чтобы обеспечить нас. Чего тебе еще от меня нужно?       Горький смешок вырвался из её груди.       — «Еще»? Ты думаешь, мне нужно «еще»? Мне не нужны твои деньги, Джеймс. Мне не нужны твои награды. Мне нужен был ты. Тот мужчина, за которого я вышла. Мне нужен кто-то, кто видит меня, слышит меня. Но всё, что я вижу — это твою спину, когда ты выходишь за дверь, и слышу лишь то, как ты рассказываешь, как ты занят.       В его глазах сверкнуло раздражение, челюсть снова напряглась. Он шагнул к ней, но Кэтрин не отступила. Она больше не позволит себя принижать.       — Я отдала тебе всё, что у меня было, — продолжала она, — и каждый раз видела, как ты от меня отворачиваешься. Ты так зациклен на своем мире, что не видишь ничего прямо перед носом.       Уголки губ Джеймса изогнулись в презрительной усмешке.       — О, значит, теперь я во всем виноват? Ты у нас идеальная жена, идеальный хирург, идеальная во всем, да? Может, если бы ты не была так ослеплена собственной праведностью, ты бы поняла, что у меня тоже полно забот. — Его голос зазвучал с ядовитым сарказмом: — Сложно быть успешным консультантом, когда дома тебя ждет жена, которая требует оваций за каждый чих.       Это ударило, как хук в челюсть. Он ни разу не понял, какими жертвами ей давалась работа — часы в операционной, бессонные ночи. Он видел в ней лишь приложение к себе, персонажа второго плана в своей грандиозной истории.       — Ты думаешь, я жду оваций? — голос Кэтрин стал тише, но гнев в нём обжигал. — Мне не нужны твои пустые похвалы. Мне нужно уважение. Мне нужно, чтобы меня видели. Чтобы я чувствовала, что что-то значу. Но не для тебя — для тебя я даже не существую, когда пытаюсь сказать о своих чувствах.       Тишина между ними стала осязаемой. Джеймс молчал, его лицо было маской равнодушия, но в глубине глаз промелькнуло что-то еще — нечто среднее между досадой и недоверием.       — Я так долго притворялась, Джеймс, — прошептала она, и в голосе сквозила боль. — Притворялась, что всё хорошо. Притворялась, что со мной всё в порядке. Но это не так. Давно уже не так.       Это признание повисло в воздухе тяжелым, сырым комом. Джеймс словно потерял дар речи, будто она, наконец, пробила его броню. Но вместо того чтобы смягчиться, он взорвался:       — Ну, раз тебе так плохо, может, уйдешь? — слова были острыми, больше похожими на вызов, чем на предложение. — Я не собираюсь сидеть здесь и слушать твои жалобы на то, какая у тебя ужасная жизнь, пока я меняю этот мир.       Кэтрин отшатнулась, слова ранили больнее, чем она могла ожидать. Это всё? После всех лет брака, всех жертв, всех попыток — таков его ответ?       Глаза наполнились слезами, но она запретила им пролиться. Нет, она не доставит ему удовольствия видеть, как она ломается.       — С меня хватит, — произнесла она — тихо, твердо, окончательно. — Я больше не буду притворяться. Не буду твоим «фоном». С меня хватит.       Земля ушла у Кэтрин из-под ног. Время словно замедлилось, каждая деталь стала неестественно четкой: искаженное раздражением лицо Джеймса, его рука, сжимающая кейс так, что могли хрустнуть кости, густой, тяжелый воздух между ними. Затем, внезапным, резким движением он рванул к двери, бормоча что-то о поездке и нехватке времени. Он был так поглощен своим гневом, что даже не удостоил её ответом — просто толкнул её, словно она была досадным препятствием на пути. Тело Кэтрин дернулось от неожиданного толчка, ноги подкосились. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но было поздно.       Угол журнального столика возник перед глазами — слишком близко, чтобы избежать удара. Она почувствовала это — тошнотворный, резкий хруст, когда затылок столкнулся с краем. Не было ярости, не было крика — лишь резкий, оглушающий шок, от которого на мгновение всё затихло. Удар был такой силы, что на долю секунды сознание провалилось в темноту.       Пульсирующая боль в черепе была такой, какой она никогда не испытывала. Это была не просто головная боль — казалось, внутри мозга что-то рвется, крутится, вибрируя в такт каждому удару сердца. Зрение расплывалось, стены сливались с полом.       Кэтрин судорожно вздохнула, сердце колотилось в груди, охваченное паникой. Она лежала на полу, руки судорожно искали опору. Но чувствовала только головокружение, мир крутился, а боль в затылке нарастала, угрожая поглотить её целиком. В ушах звенело, тело казалось невесомым. Привычная боль от лет одиночества в браке теперь казалась ничем по сравнению с этим ужасом. Боль была жгучей, неумолимой, пугающей.       Сквозь пелену доносился голос Джеймса — испуганный, но далекий.       — Кэтрин… Кэтрин, господи, что за черт?       Слова звучали глухо, словно из-под воды. Она хотела ответить, закричать на него, рассказать, как его небрежность погубила её, но могла лишь застонать. Она чувствовала, как сознание уплывает, тело стало тяжелым, а мысли рассыпались, как дым на ветру.       — Оставайся со мной, ладно? Слышишь? — бормотал Джеймс, но слова едва доходили до сознания. Она чувствовала, как он опустился на колени, его руки нерешительно зависли над ней — он не знал, можно ли её касаться. Кэтрин было плевать. Мир стал слишком далеким и мутным, чтобы фокусироваться на чем-то, кроме острой, пульсирующей боли в голове.       — Кэтрин… — его голос дрожал. Затем — резкое движение. Она почувствовала, как он поднимает её, руки под плечами направляли её тело так, что это казалось неправильным и дезориентирующим. Боль усилилась, она судорожно глотала воздух, тело сотрясала дрожь, будто оно ей больше не принадлежало.       Звук открываемой двери достиг её ушей, и она узнала нотки паники в голосе Джеймса:       — Я вызываю скорую! Нам нужно в больницу!       Его голос был таким тонким, таким неуверенным, что она едва узнала его. Но утешение было не тем, что ей нужно. Ей не нужны были его извинения или показная забота сейчас, когда всё было кончено и непоправимое случилось.       Голова снова поплыла, сознание мерцало, как далекий, недосягаемый сон. Но она не могла сдаться до конца. Что-то внутри — тот крошечный осколок её души, что еще оставался — боролся, чтобы не позволить ей раствориться в темноте.       Кэтрин смутно осознавала движение, прохладный воздух на коже и ослепительный свет ламп, когда её ввозили в больничные двери. Тело работало на автопилоте, мысли были слишком затуманены. Она чувствовала, как её перемещают, перекладывают на что-то жесткое и стерильное. В воздухе стоял густой, едкий запах антисептика. Голоса — их было слишком много — становились всё громче, требуя внимания, отдавая приказы. Но всё это было лишь пятном.       Теперь она слышала Джеймса — тихий бормотание на грани сознания:       — Я не хотел… она просто…       Слова обрывались, превращаясь в бессвязные предложения. Кэтрин хотела накричать на него, рассказать, как сильно он всё испортил, но не могла произнести ни слова. Во рту пересохло, язык казался тяжелым.       Лампы сверху светили слишком ярко, слишком жестоко. Она попыталась повернуть голову, но боль была невыносимой. Накатила тошнота, она судорожно сглотнула, пытаясь не захлебнуться желчью. Руки сжались в кулаки на постели — единственное, чем она могла управлять в этом хаосе.       Кто-то — она не знала, кто — приложил что-то холодное к её лбу, пытаясь привести в чувство, но Кэтрин едва могла сосредоточиться. Ритмичный звук монитора сердца был единственным, что она слышала отчетливо: писк отдавался в ушах громче всего остального.       — Оставайтесь с нами, Кэтрин, — произнес кто-то, врач или медсестра, чьего голоса она не знала. — Оставайтесь с нами, вы будете в порядке. Просто дышите, ладно?       Но Кэтрин не была уверена, что может. Всё ускользало, словно она теряла хватку — связь с миром… со своей жизнью.       Боль всё ещё была там — острая, настойчивая, напоминание о том, что это не дурной сон, от которого можно проснуться. Это была реальность, и она болела так сильно, как она даже представить не могла. На миг мелькнула мысль о Лекси, сердце отозвалось тоской, которую она так старалась подавить. Но это чувство казалось таким далеким, как другая жизнь, другой мир, которому здесь не было места.       Она закрыла глаза, пытаясь бороться с головокружением и не дать тьме поглотить себя. Но это стало неизбежным. И всё, что оставалось — это ждать… ждать, пока всё закончится, или пока она окончательно исчезнет.