Зверь Первый — Голод

      Утро было таким ясным, что от него становилось не по себе.       Свет лежал на садовых дорожках ровно и чисто, как на картине, где художник слишком старательно вычеркнул всё лишнее: ни пыли, ни суеты, ни дурных вестей, ни страха. Розы вдоль южной стены уже раскрылись полностью — первые летние бутоны, ещё не отяжелевшие от зноя, пахли свежо и остро. В листве молодых груш дрожали полосы солнца; плодов ещё не было — для них слишком рано, но листва была густая, ярко-зелёная, какой бывает только в начале лета. За дальними деревьями, над черепичными крышами Сольверы, поднимались белые стены дворца. Отсюда они казались почти нереальными — слишком неподвижными, уверенными в том, что всё в мире ещё подчиняется порядку.       Элоди спокойно сидела на кованой скамье под старой липой и держала на коленях раскрытую книгу, но не читала.       Внутри не было покоя. С самого пробуждения её не оставляло ощущение чего-то недосказанного; словно сон, приснившийся ночью, не рассеялся вместе с темнотой, а остался рядом — невидимый, но упрямый.       Во сне её подхватил вихрь.       Не буря, не шквал — а именно вихрь: живой, закрученный, с горячим гудящим центром. Он обвился вокруг неё, поднял над землёй и закружил — сначала медленно, потом быстрее, потом так, что земля внизу превратилась в размытое пятно. Ей следовало бы кричать от страха. Но вместо этого она засмеялась. Потоки воздуха несли её по спирали, и в каждом витке было что-то невозможное — ощущение, что она именно там, где должна быть. Что вихрь не ломает, а держит. Что он кружит не для того, чтобы сбросить, а для того, чтобы не отпустить.       Проснувшись, Элоди долго лежала неподвижно и слушала собственное сердце. Оно билось ровно. Слишком ровно для человека, которого только что носило по небу. И это пугало больше всего — не сам вихрь, а то, что тело приняло его как должное.       Даже сейчас, при свете утра, стоило только закрыть глаза, как она снова чувствовала кружение и тепло потоков — слишком отчётливо для простого сна.       Она заставила себя перевести взгляд в книгу.       Строчки древней хроники бежали перед глазами, но смысл не удерживался. Она прочла один и тот же абзац дважды, потом в третий раз, потом с раздражением перевернула страницу и сразу поняла, что не помнит ни слова. Это было не похоже на неё. Обычно чтение возвращало ей ясность; сегодня же, напротив, каждая попытка сосредоточиться только сильнее подчёркивала внутренний разлад.       — Если ты и дальше будешь смотреть на страницу так, словно ждёшь от неё исповеди, то она, боюсь, не заговорит.       Элоди подняла голову.       Кристиан стоял у поворота дорожки, прислонившись плечом к стволу молодой груши, и наблюдал за ней с тем выражением добродушной проницательности, которое она знала с детства. Судя по тому, что камзол на нём был визитный, а не домашний, он приехал к её отцу, а заодно — навестить невесту, как делал это два-три раза в неделю. Без повода, без предупреждения, просто потому что ему нравилось разговаривать с ней больше, чем с кем-либо ещё в Сольвере.       Он был старше её на несколько лет, единственный сын барона де Вальера, и их помолвка — результат долгих переговоров между двумя семьями — была делом решённым задолго до того, как кто-либо из них научился иметь собственное мнение на этот счёт. Другая девушка, возможно, злилась бы на судьбу, распорядившуюся за неё. Элоди повезло: Кристиан оказался из тех людей, рядом с которыми злиться было попросту не на что. В детстве он был для неё чем-то средним между старшим братом и вечной помехой — он дёргал её за косу, подшучивал над её книгами, но при этом всегда заступался, если кто-то из других детей говорил что-то обидное. Теперь он стал кем-то, кого она ценила искренне — не как будущего мужа, а как человека, с которым можно молчать, не объясняя почему. Их брак будет спокойным, думала она иногда. Может быть, даже хорошим. Любовь — нет, этого она не ждала. Но уважение, дружба, общий язык — разве этого мало?       — А жаль, — сказала Элоди, закрывая книгу. — Некоторые люди гораздо скучнее страниц.       Кристиан усмехнулся и подошёл ближе.       — Значит, утро совсем не удалось, если ты уже колешь шипами. Что случилось?       — Ничего. Странный сон, только и всего.       — Ты говоришь это так, будто надеешься убедить хотя бы себя.       Элоди отвела взгляд. Он был прав, конечно. Он почти всегда был прав, когда дело касалось её.       Кристиан не стал настаивать. Вместо этого он сел на край скамьи — не спрашивая дозволения, как делал всегда, потому что между ними давно не было этих формальностей, — и вытянул ноги, скрестив их в щиколотках. Сапоги на нём были дорожные, слегка запыленные — значит, он ехал не в повозке, а верхом. Элоди это заметила и подумала, что он, вероятно, торопился. Или просто хотел проветриться. Кристиан не любил повозки — говорил, что они душные и медленные, и предпочитал седло, даже когда это было не совсем уместно для человека его положения.       — Это из-за новостей? — спросил он уже серьёзнее. — Из-за Серого Предела?       Элоди отвела взгляд к садовой дорожке.       Серый Предел теперь был везде — даже там, где о нём говорили шёпотом или вовсе не произносили вслух. Элоди слышала это название трижды за последние два дня: от отца — сквозь закрытую дверь кабинета, от кухарки — вполголоса, с побелевшим лицом, и от мальчишки-разносчика, который сказал другому на улице: «в Сером Пределе завелось чудовище». Отец потом долго молчал за ужином. Это было хуже любых слов.       — Возможно, — ответила она. — Хотя мне не нравится признавать, что я поддаюсь городским страхам.       — Это не поддаться страху, — сказал Кристиан. — Это всего лишь жить в городе, где все делают вид, будто ничего не происходит.       — Ты слышал что-то? — спросила она тихо.       Кристиан помедлил. Потом кивнул.       — Отец получил письмо от барона Тьерри. Он управляет землями недалеко от Серого Предела — вернее, управлял. Теперь он в Сольвере. Приехал три дня назад, и, судя по тому, что отец рассказывал, он не собирается возвращаться.       — Почему?       — Его люди отказываются там оставаться. — Кристиан помолчал, потом добавил тише: — Тьерри сказал, что гарнизон, который король послал на север, не вернулся. Ни один человек.       Элоди смотрела на дворец вдали — на белые стены, на башни, на флаги, которые лениво развевались на ветру, — и вдруг эти стены показались ей не защитой, а декорацией. Красивой, внушительной, но бесполезной.       — Король знает? — спросила она.       — Конечно, знает. — Кристиан провёл рукой по волосам — жест усталый, почти раздражённый. — Все знают. Просто никто не говорит. Потому что если скажешь вслух, придётся что-то делать. А что делать — никто не знает.       Элоди снова посмотрела на книгу, лежащую рядом на скамье. «История Пограничных войн». Сто лет назад люди тоже не знали, что делать. Тоже боялись. Тоже молчали. А потом война пришла, и молчание уже не имело значения.       Девушка почувствовала, как холод пробежал по спине.       Кристиан посмотрел на неё — долго, внимательно, — потом поднялся.       — Ты поедешь сегодня в приют?       — Да.       — Хорошо. Там тебе станет легче. Там всё всегда проще, чем здесь.       Элоди чуть улыбнулась.       — Ты говоришь так, словно сам провёл полжизни среди детей и монахинь.       — Нет, — сказал он. — Но я знаю, что ты возвращаешься оттуда либо уставшей, либо сердитой, но никогда такой задумчивой.       Он уже собирался уйти, но обернулся у дорожки:       — Я передам с посыльным ту книгу об осадных хрониках, о которой ты спрашивала. К вечеру будет у тебя.       — Благодарю, — сказала Элоди.       Кристиан улыбнулся — легко, как человек, которому достаточно знать, что он нужен.       Он ушёл, а она ещё несколько мгновений смотрела ему вслед, чувствуя к нему спокойную признательность. В Кристиане было то редкое качество, которое всегда успокаивало её: он не лез в душу, но замечал больше, чем следовало бы.       Элоди раскрыла книгу снова, однако почти сразу поняла, что читать всё равно не сможет. Сон не отпускал, а разговор о Сером Пределе только вернул тяжесть, которую она старалась отодвинуть. Она закрыла книгу, поднялась и пошла собираться в приют.       Приют Святой Агаты стоял на границе Нижнего города, там, где мощёные улицы уступали место утоптанной земле, а фасады домов теряли штукатурку и обрастали бельевыми верёвками. Элоди знала эту дорогу наизусть — каждый поворот, каждую выбоину, каждую лавку, у которой торговки переставали кричать и начинали кланяться, узнав повозку советника. Она всегда просила кучера остановить за два квартала до приюта и шла пешком. Отчасти потому, что карета с гербом Левре у дверей сиротского дома привлекала ненужное внимание. Отчасти потому, что ей нравилось идти по этим улицам — здесь жизнь была громче, грубее и честнее, чем в садах отцовского дома. Сестра Беатрис встретила её у ворот с выражением привычного облегчения на лице.       — Слава Единому. Марта опять отказывается есть, двое мальчишек подрались из-за деревянной лошадки, а у малышки Лу снова жар.       — В каком порядке? — спросила Элоди, уже снимая перчатки.       — В любом. Лишь бы вы помогли.       Элоди начала с Лу.       Девочке было четыре года, и она попала в приют прошлой зимой — подкинули к воротам в корзине, завёрнутую в мужскую рубаху. Лу была из тех детей, которые не плачут, когда им плохо, а замолкают, и это молчание пугало Элоди больше любого крика. Она села на край узкой кровати, положила ладонь на горячий лоб девочки и тихо заговорила — не о лекарствах и не о жаре, а о том, как утром в саду раскрылись розы, и как одна пчела так объелась нектаром, что не смогла взлететь, и сидела на лепестке с таким видом, будто это была её личная скамья.       Лу не улыбнулась, но её пальцы нашли руку Элоди и сжали — слабо, как сжимает ребёнок, который ещё не умеет просить, но уже умеет держаться.       Элоди осталась с ней, пока жар не начал спадать.       Потом были мальчишки с лошадкой — Элоди рассудила спор так, что оба ушли довольные, хотя ни один не получил лошадку (она отдала её Лу, и мальчишки, увидев больную девочку, не стали спорить). Потом была Марта — двенадцатилетняя, угрюмая, с глазами, которые смотрели на мир так, будто он задолжал ей что-то огромное и не собирался отдавать. С Мартой Элоди не уговаривала и не настаивала. Просто села рядом, достала из сумки сладкий горячий пирожок, положила на стол и сказала:       — Я не буду спрашивать, что случилось. Но пирожок остынет, и это будет обидно, потому что я везла его через полгорода.       Марта молчала ровно столько, чтобы сохранить достоинство. Потом взяла пирожок.       Элоди не стала улыбаться. Она давно поняла, что с Мартой нельзя показывать, что ты рада её уступке, — это воспринималось как победа, а Марта не прощала чужих побед.       Когда Элоди уходила, сестра Беатрис проводила её до ворот и сказала негромко:       — Ты знаешь, что без вас здесь было бы тяжелее.       — Без меня здесь было бы так же, — ответила Элоди. — Вы справляетесь каждый день, а я прихожу дважды в неделю.       — Вы приходите дважды в неделю и приносите то, чего у нас нет.       — Пирожки?       Сестра Беатрис покачала головой.       — Внимание. Настоящее. Не из жалости, а из… — она помедлила, подбирая слово. — Из уважения. Дети это чувствуют. Даже в приюте Святой Клары в Бриале, куда я писала за советом, сёстры говорят то же: детям нужны не только стены и хлеб. Им нужен кто-то, кто смотрит на них так, будто они важны.       Элоди не нашлась, что ответить, и просто кивнула. Похвала сестры Беатрис всегда заставала её врасплох — может быть, потому, что была единственной похвалой в её жизни, которая не имела отношения ни к её фамилии, ни к её положению.       Дома её встретила Нинон — камеристка, которая служила семье Левре с тех пор, как Элоди научилась ходить. Нинон была из тех женщин, чьё лицо читалось вернее любых слов: если Нинон улыбалась — день обещал быть добрым; если поджимала губы — следовало готовиться к неприятностям.       Сейчас Нинон не поджимала губы. Она их сжимала в тонкую белую линию, которая точно не предвещала ничего хорошего.       — Ваш отец просит вас зайти к нему в кабинет, — сказала она, и голос её звучал так, будто каждое слово было выбрано с осторожностью лекаря.       — Сейчас?       — Немедленно. Он просил передать именно так.       Элоди посмотрела на Нинон внимательнее.       — Что случилось?       — Это не мне говорить, — ответила Нинон. И добавила, уже тише, почти шёпотом: — У него гость.       Слово «гость» она произнесла так, будто оно было на чужом языке.       Кабинет отца находился в восточном крыле дома — за тяжёлой дубовой дверью, которая всегда была приоткрыта, когда он работал один, и закрыта, когда принимал посетителей.       Дверь была закрыта.       Элоди остановилась перед ней и услышала голоса. Один принадлежал отцу — низкий, знакомый, но сейчас звучавший глуше обычного, будто что-то давило на него изнутри. Второй голос она не узнала.       Он был странным.       Не громким, не тихим — выверенным. Каждое слово звучало отчётливо, с безупречной интонацией, и в этой выверенности было что-то неуютное. Так звучит музыкальный инструмент, идеально настроенный, — ни одной фальшивой ноты, и именно поэтому кажется, что играет не человек. Элоди постучала.       — Войди, — сказал отец.       Она открыла дверь и шагнула внутрь. Тёмное дерево стен, полки с книгами до потолка, тяжёлый стол у окна, заваленный бумагами и свитками, запах чернил и воска — всё то, что она видела каждый день и давно уже перестала замечать. Но сегодня привычная обстановка казалась декорацией, за которой пряталось что-то чужое.       Отец сидел за столом, и Элоди не сразу узнала его. Не потому, что он изменился внешне — черты были прежними, и одежда, и поза. Но что-то в его лице стало другим. Кожа казалась серее, глаза — тяжелее, а морщины у рта, которые она привыкла считать следами сдержанной улыбки, теперь выглядели как трещины в камне. Он смотрел на неё так, как никогда раньше не смотрел — с выражением, в котором смешались любовь, вина и что-то похожее на бессилие.       За двадцать лет на службе короне Элоди ни разу не видела отца растерянным. Он принимал решения, от которых зависели провинции и гарнизоны, и голос его не дрожал. Сейчас он выглядел так, будто за одну ночь прожил год.       Элоди хотела спросить, что случилось, но тут увидела гостя, и слова замерли в горле.       Он стоял у окна.       Первое, что она заметила — красота. Не приятная, не тёплая, не такая, к которой привыкаешь. Другая. Лицо с высокими скулами, идеально симметричное, обрамлённое тёмными волосами до плеч — почти чёрными, с тем глубоким оттенком, который бывает у воронова крыла. Кожа бледная, чистая, без единой отметины — ни шрама, ни родинки, ни следа солнца. Он был высок, худощав, и в его чертах было что-то неуловимое — не женственность, а скорее отсутствие той грубости, которая обычно отличает мужское лицо.       Он стоял совершенно неподвижно. Не так, как стоит человек, который ждёт. Без переминания с ноги на ногу, без мелких движений рук, без того бессознательного покачивания, которое выдаёт живое тело. Элоди бывала на приёмах, видела гвардейцев, обученных стоять часами, — но даже они дышали заметно, моргали, чуть поворачивали голову. Этот человек стоял так, словно забыл, что тело требует движения.       Его глаза смотрели на нее в упор. Тёмно-синие. Глубокие. Не холодные, но и не тёплые. В них не было того мерцания, которое бывает в живом взгляде, — той постоянной смены выражений, которые делают глаза человеческими. Эти глаза смотрели внимательно и с чем-то, что Элоди не сразу смогла распознать. Не интерес. Не любопытство. Скорее оценка. Как будто он видел не её лицо, а что-то за ней или внутри неё. Что-то, чего она сама о себе не знала.       И ещё одно — мелкое, почти незаметное, но Элоди была наблюдательна от природы: за всё время, пока она шла от двери к столу — четыре шага, не больше, — он не моргнул ни разу.       Незнакомец чуть склонил голову — вежливо, сдержанно — и Элоди уловила отсутствие. В кабинете пахло чернилами, воском, деревом. А от гостя — ничем. Совсем ничем. Как будто воздух вокруг него оставался пустым.       — Элоди, — сказал отец, и его голос звучал с тем усилием, которое она узнавала: так он говорил, когда держал себя в руках. — Сядь, пожалуйста. Это… — он помедлил, словно имя давалось ему с трудом, — …Ландри. Он прибыл по указу короля.       Ландри снова склонил голову.       — Рад знакомству, — сказал он, и голос подтвердил то, что Элоди слышала из-за двери: выверенный, приятный, без единой трещины. Голос, которому хотелось верить, и именно поэтому верить не следовало.       Элоди села в кресло напротив отца. Между ними лежал стол, заваленный бумагами, и на краю стола она заметила свиток с королевской печатью — тёмно-красный воск, оттиск льва.       Указ.       Она успела прочесть несколько строк, прежде чем отец заговорил. Почерк был канцелярский, ровный, и слова стояли в том порядке, в каком их ставят, когда хотят, чтобы ни у кого не осталось сомнений: «…Артейн Второй, милостью Единого короля Ровера, повелевает: всем, на кого укажет податель сего, Ландри, ученик великого Верена, следовать за ним, подчиняться его распоряжениям и исполнять его волю, как волю короны. Жизни означенных лиц вверяются в его руки на всё время исполнения сего указа…».       Элоди подняла глаза от свитка.       — Я не буду смягчать, — сказал Рено. Он смотрел на дочь, и в его взгляде было что-то надломленное. — Ты знаешь, что происходит на границе. Серый Предел. То чудовище. Гарнизон не справился. Король ищет другой путь.       Он замолчал. Элоди ждала.       — Ландри пришёл к королю несколько дней назад, — продолжил отец. — Он знает об этом существе больше, чем кто-либо в королевстве. И он утверждает, что есть способ остановить его.       — Не утверждаю, — негромко поправил Ландри. Он по-прежнему стоял у окна — в том же месте, в той же позе, словно не шевельнулся с момента, как она вошла. — Я знаю. Это не предположение.       Рено бросил на него короткий взгляд, в котором смешались раздражение и вынужденное уважение.       — Способ, — продолжил отец, снова обращаясь к Элоди, — требует участия пяти человек. Ландри называет их Источниками. Они должны… — он запнулся, и Элоди впервые в жизни увидела, как её отец ищет слова. — Что-то вроде опор. Без них, как я понял, чудовище не удержать.       Элоди перевела взгляд на Ландри.       — И я — одна из пяти, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.       Ландри кивнул.       — Да.       — Вы уверены?       Пауза. Короткая, но заметная.       — Я знаю имена всех пяти, — сказал Ландри.       Элоди снова посмотрела на свиток. Жизни означенных лиц вверяются в его руки.       — Кто вы? — спросила она.       Вопрос прозвучал резче, чем она хотела. Но она не стала смягчать.       Ландри посмотрел на неё. Пауза длилась ровно столько, чтобы Элоди успела пожалеть о вопросе и тут же разозлиться на себя за это сожаление.       — Ученик человека, который посвятил свою жизнь изучению этого существа, — сказал он. — Мой наставник знал, как его остановить. Он передал это знание мне. Больше его нет ни у кого.       Просто. Без вызова, без самодовольства. Как факт.       И всё же Элоди не могла не думать о том, что стояло за этими словами. Король Артейн Второй — осторожный, расчётливый, не склонный к жестам — отдал абсолютные полномочия над жизнями своих подданных. Не генералу. Не лорду. Ученику какого-то исследователя, о котором она никогда не слышала. Либо этот человек знал нечто настолько важное, что у короля не осталось выбора, либо у короля не осталось выбора по другой причине — и Элоди не знала, какой из вариантов пугал её больше.       — Ты видишь указ, — сказал Рено. Голос его стал ещё жёстче — и Элоди поняла, что он держится из последних сил. — Это не просьба, Элоди. Это воля короны. Твоё имя внесено в документ. Твоя жизнь… — он запнулся на мгновение, — …вверена ему.       Тишина.       Элоди посмотрела на свиток с печатью.       — Вверена… — почти шёпотом повторила девушка.       Она подняла взгляд на отца. Потом снова на Ландри.       — Нет смысла скрывать — это опасно, — сказал Ландри. Голос его не изменился — та же отчётливость. Он не пытался запугать. Не пытался утешить. Просто говорил.       — Опасно в каком смысле? — спросила Элоди. Голос её звучал ровнее, чем она ожидала. — Кто-то может умереть?       Ландри посмотрел на Рено. Советник опустил голову. Его пальцы лежали на столешнице, и Элоди заметила, как побелели костяшки.       Вот оно. Вот почему отец выглядит так, будто постарел.       — Да, — сказал Ландри. — Источник может погибнуть. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось.       Тишина в кабинете стала такой плотной, что Элоди слышала шёпот слуг в коридоре.       Рено Левре медленно поднял голову и посмотрел на дочь. В его глазах было то, что Элоди видела в нём впервые в жизни.       — Я был у короля, — сказал он тихо. — Я просил… — голос его дрогнул, и он остановился, сжал челюсть, выждал секунду. — Я просил не отправлять тебя. Найти другой способ. Любой другой способ.       Он замолчал. Элоди ждала.       — Другого способа нет, — продолжил Рено. — И замены — нет. Только те, кого он назвал.       Он кивнул в сторону Ландри — коротко, почти зло.       — Я не смог тебя защитить, — сказал он. Тихо. Просто. Как человек, который наконец произнёс вслух то, что жгло его изнутри всю ночь.       — Папа, — сказала Элоди, и это слово — детское, давно не произносимое — вырвалось само собой.       Рено закрыл глаза на мгновение. Потом открыл.       Элоди повернулась к Ландри. Он стоял у окна и смотрел на неё. Выражение его лица не изменилось — та же сдержанная вежливость, та же странная, пугающая неподвижность. Но на долю секунды ей показалось, что в его тёмно-синих глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, нет. Скорее внимание.       Элоди выпрямилась в кресле. Ей было страшно. Конечно, ей было страшно. Она думала о Лу, которая сегодня сжимала её пальцы горячей ладошкой. О Марте, которая взяла пирожок. О сестре Беатрис, которая сказала «внимание». О Кристиане и его визитном камзоле. О розах в саду. О книге, которую она так и не прочла. Обо всём, что она может потерять.       И вдруг — коротко, ярко, как вспышка — она снова почувствовала его. Вихрь. Тёплый гудящий центр, спираль, несущую вверх, и то странное, необъяснимое ощущение: я там, где должна быть.       Сон не предупреждал. Сон показал.       А потом она подумала о Сером Пределе. О людях, которые там жили — шахтёрах, их жёнах, их детях. О детях, которые были такими же, как Лу, как Марта, как те мальчишки, что дрались из-за деревянной лошадки. Только у тех детей не было ни приюта, ни сестры Беатрис, ни кого-то, кто принесёт пирожок. У них не было ничего, кроме чудовища, которое возникло из ниоткуда.       — Когда? — спросила она.       Рено вздрогнул.       — Элоди…       — Когда мне нужно быть готовой?       Ландри смотрел на неё. Она кожей чувствовала его взгляд — пристальный, холодный, нечитаемый.       — Завтра утром, — сказал он. — Мы отправимся в Серый Предел за вторым Источником. Он уже увидел Зверя.       Зверь. Не «чудовище», не «существо» — Зверь. Слово было короткое, хищное, и от него веяло чем-то древним, как от имени, которое дают тому, что знают слишком хорошо.       Ландри направился к двери — без усилия, без звука, словно тело его не подчинялось тяжести, а лишь делало вид. Он поклонился Рено — коротко, формально. Потом повернулся к Элоди.       — Благодарю вас, — сказал он.       — За что? — спросила Элоди.       — За то, что не стали спорить.       Он вышел из кабинета, и Элоди заметила, что его шаги по коридору не издавали почти никакого звука.       Когда дверь закрылась, Рено долго молчал. Потом встал, обошёл стол и сделал то, чего не делал с тех пор, как ей исполнилось двенадцать: положил руку ей на голову — тяжело, бережно, как кладут ладонь на что-то хрупкое, что вот-вот заберут.       — Я горжусь тобой, — сказал он. — И я ненавижу себя за то, что горжусь тобой именно сейчас.       Элоди накрыла его руку своей и ничего не ответила.