Грейс

Хейзел всегда знала своё место. Оно было рядом с Грейс, но немного позади. На полшага, на полголоса, на полусвета. Грейс входила в комнату — и воздух менялся. Становилось тесно от её духов, её смеха, её манеры говорить так, будто все вокруг обязаны слушать. Хейзел шла следом, несла её сумку, запоминала её расписание, улыбалась, когда Грейс улыбалась, и грустила, когда Грейс хмурилась. Они дружили с двенадцати лет. Встретились в школьном коридоре: Грейс уронила книги, Хейзел помогла собрать. Грейс тогда сказала: «Ты милая. Будешь моей подругой». Это прозвучало не как просьба, а как назначение. Хейзел кивнула. Ей было всё равно — она просто обрадовалась, что кто-то её заметил. Мать Хейзел работала в две смены, растила её и младшего брата, и дома никогда не было лишних денег на красивые тетради или фирменные рюкзаки. Грейс жила в большом доме с садом, ездила на машине отца и никогда не знала, что значит отказывать себе. По логике вещей, они не должны были стать подругами. Но Грейс, как коллекционер, тянулась к красивым и удобным вещам — а Хейзел была удобной. Она не завидовала. Не перечила. Не пыталась сесть на её место. Она просто была рядом, как верная тень, готовая в любой момент отразить свет подруги. Грейс это нравилось. Иногда она даже была щедрой: дарила Хейзел платья, которые носила пару раз, оплачивала билеты в кино, звала в кафе. «Ты моя лучшая подруга», — говорила она, когда они сидели на парапете набережной, свесив ноги к воде. Хейзел верила. Ей хотелось верить. Потом появился Коди. Высокий, самоуверенный, с лёгкой небритостью и вечной улыбкой человека, который знает, что ему всё сойдёт с рук. Отец Коди был шерифом, и это знание въелось в его походку, в жесты, в манеру смотреть на людей сверху вниз. Грейс влюбилась с первого взгляда. Хейзел почувствовала неприятный холодок, когда он впервые протянул ей руку, а потом пробежался глазами по её фигуре чуть дольше, чем полагалось. «Он просто дружелюбный», — отмахнулась Грейс, когда Хейзел попыталась сказать, что ей не по себе. Хейзел замолчала. Как всегда. Та ночь случилась в конце сентября. Грейс была у родителей в другом городе, Коди позвонил Хейзел и сказал, что они должны обсудить сюрприз для подруги. Встретиться у неё дома. Хейзел, глупая, поверила. Открыла дверь. Улыбнулась. Она не помнит всех деталей. Память иногда милосердна — она стирает самое страшное, оставляя только пятна, запахи, ощущения. Помнит запах его одеколона — приторно-сладкий, от которого до сих пор её тошнит. Помнит вес его тела, которое невозможно сбросить, хотя она царапала ему лицо, кричала, плакала. Помнит его голос на ухо: «Тише. Ты же хочешь, чтобы Грейс была счастлива? Не порти ей праздник». После он оделся, улыбнулся и ушёл. Даже дверь за собой прикрыл аккуратно. Хейзел просидела на полу ванной до утра. Вода остыла, но она продолжала тереть кожу мочалкой, пока не пошла кровь. Потом позвонила Грейс. Трубку взяла только в седьмой раз. — Грейс, я… Коди… он меня… Она не смогла выговорить это слово. Оно застряло в горле, как кость. — Что? — Голос Грейс был сонным и раздражённым. — Хейзел, сейчас два часа ночи. — Он изнасиловал меня. Тишина. Долгая, тяжёлая, такая, что Хейзел услышала, как бьётся её собственное сердце. — Ты что, пьяная? — спросила Грейс. — Коди? Ты серьёзно? Он тебя пальцем не трогал. — Я не вру. — Хейзел, прекрати. Ты просто завидуешь нашим отношениям. Я знаю, ты всегда хотела такого парня, как он, но… это уже слишком. Не звони мне больше в таком духе. Грейс бросила трубку. А потом пришло сообщение: «Если ты ещё раз такое скажешь, я порву с тобой всякую дружбу. Коди мне всё рассказал. Ты сама к нему приставала, а теперь хочешь его подставить. Я тебя не узнаю». Хейзел не спала трое суток. Она ходила в полицию. Её принял отец Коди — толстый, с красным лицом и уставшими глазами. Он выслушал, кивнул, сказал, что «проведут проверку». Через два дня ей позвонили и сообщили, что «следов насилия не обнаружено», а «заявление подано с нарушением регламента». Дело закрыли, даже не открыв. Хейзел поняла, что она одна. Абсолютно одна. Они не разговаривали три недели. Хейзел ходила в колледж, смотрела в одну точку, не слышала лекций. Грейс демонстративно громко смеялась с Коди в коридорах, проходя мимо. Один раз поймала взгляд Хейзел — и отвернулась, будто та была пустым местом. В ту пятницу лил дождь. Хейзел не знала, зачем пошла на скалу. Там было их место — они часто сидели на краю, болтая ногами, глядя на океан. Грейс любила говорить: «Когда я смотрю вниз, я чувствую, что могу всё». Хейзел всегда боялась высоты, но молчала. Грейс пришла одна. Без Коди. Увидела Хейзел, остановилась, скрестила руки на груди. — Чего тебе? — Поговорить, — Хейзел повернулась. Она не плакала. Слёзы кончились ещё на второй день после полиции. — Я не врала про Коди. — Опять? — Грейс закатила глаза. — Хейзел, сколько можно? Я знаю своего парня. — Ты ничего о нём не знаешь. — А ты завидуешь. И это отвратительно. Я думала, ты моя подруга, а ты просто… маленькая завистливая дрянь, которая хочет разрушить моё счастье. Каждое слово падало, как удар. Хейзел почувствовала, как внутри что-то с треском ломается. Та часть, что всегда молчала. Та, что уступала, терпела, сглатывала обиды. — Я два года терпела, — голос Хейзел дрогнул. — Твои капризы, твою высокомерную херню, твоё «я лучше, я богаче, я красивее». Я таскала твои сумки, слушала твои проблемы, забывала о своих. А когда мне реально нужна была помощь — ты плюнула мне в лицо. — Что? — Грейс опешила. — Ты… ты никогда не говорила, что тебе что-то не нравится. — Потому что ты никогда не спрашивала! — крикнула Хейзел. — Ты просто брала, брала и брала. А я была дурой, думала, что это дружба. Грейс покраснела. Злость плеснула через край. — Да кто ты без меня, Хейзел? Никто. Ты живёшь в своей конуре, донашиваешь мои старые вещи, учишься на тройки. Кто к тебе подойдёт, если я не буду рядом? Ты просто никчёмная, серая мышь, которая… Договорить она не успела. Хейзел оскалилась — впервые в жизни — и толкнула её. Несильно. Просто замахнулась, чтобы ударить в плечо, заставить замолчать. Но край скалы был мокрым от дождя. Парапет — скользким. Грейс взмахнула руками, глаза её расширились — сначала от удивления, потом от ужаса. Она не закричала. Только выдохнула: — Хейзел? И исчезла. Хейзел смотрела вниз, но там была только темнота и шум прибоя. Она стояла, глядя на пустоту, несколько секунд. Может, минуту. Может, час. Дождь хлестал по лицу, но она не чувствовала его. Потом медленно опустилась на колени. Заглянула за край. Ничего. Она вытерла мокрые щёки. Поняла, что плачет. Но не от раскаяния. От страха. Она ведь не хотела. Правда. Она просто… потеряла контроль. Всего на секунду. Но Грейс больше не было. И это случилось по её вине. Хейзел поднялась. Поправила перчатки. Натянула капюшон. Посмотрела на свои руки — чёрные кожаные перчатки, никаких следов. Шапка, дождь, сумерки. Никто не видел. Никто не узнает. Она пошла к машине. Села за руль. Включила зажигание. Только тогда — в тепле салона, под шум дворников — у неё началась настоящая истерика. Она била руками по рулю, кричала, царапала лицо, пока не пошли красные полосы. А потом резко затихла. Посмотрела в зеркало заднего вида — на мокрую дорогу, на тёмный силуэт скалы. — Ты сама виновата, — прошептала Хейзел. — Ты не поверила мне. Ты заслужила. Она не знала, верит ли в это. Но другого способа выжить у неё не было. Тело Грейс нашли только утром. Рыбаки. У неё была сломана шея, но лицо почти не пострадало. Эксперты позже скажут: «падение с высоты». Ни следов борьбы, ни ДНК. Ничего, что вело бы к Хейзел. Когда ей позвонили из полиции, она уже была готова. Голос дрожал, слёзы лились сами собой — на этот раз настоящие, солёные, горькие. — Грейс? — закричала она в трубку так, что соседи выбежали в коридор. — Нет! Пожалуйста, нет! Только не Грейс! Она рыдала на полу, а мать обнимала её, и соседки качали головами: «Бедная девочка. Такая дружба была. Как она переживёт?» Хейзел переживёт. У неё не было выбора. И сейчас, когда весь город хоронил Грейс, а сама Хейзел стояла у гроба в чёрном платье (в том самом, что Грейс подарила на прошлое Рождество), она знала одно: обратной дороги нет. Никогда. Она перешагнула черту. Осталось только не смотреть вниз.