Блядский ворон

Поздний вечер густой, темной пеленой давно опустился на бесконечные улицы Курортного. Он накрыл все: старые вывески, пыльные хрущёвки и роскошные рестораны. Все это дышало особым воздухом. Море. Оно гнало от себя солёный ветер, что пробирал до костей, заставляя ёжиться и кутать лицо в шарф. Единственной живой точкой во мраке ноябрьской ночи было окно. Люминесцентная лампа, стабильно мигая, выхватывала из помещения четыре силуэта. Они расположились за массивным столом. Одна из теней уместилась на столешнице. Мужчина, его коротко стриженый затылок был обращён к собеседнику. — Господин Островский, а мальчика, в подвале, — уточнил он. — вы зачем держали? Еще чуть-чуть, думал Боков, еще чуть-чуть и он расколется, поведает о портрете в закрытой комнате, станет бормотать про душу, карму и, наверняка, про какой-нибудь ритуал. Женя ждал этого, ждал десять минут назад, двадцать, но допрос затянулся, отчего все три мушкетёра утопали в безумии уже час. — Слава наркоман, — в голосе его звучала безысходность, — мы пытались его спасти. Островский оправдывался, опустив глаза в стол. Его слова звучали на выдохе, будто он сам под напором терял веру в сказанное, он говорил все тише, а вера утратила смысл. Какой от нее толк, когда любое твое слово — взмах лопатой? — Как? Тем, что наркотики ему давали на своих лекциях? Я правильно понимаю? Под зеленоватым светом настольной лампы рядом тихо струился сухой шелест снимков. Злобин, расположившись в центре событий, безмолвно перебирал документы. Его лоб заполонили мимические морщины, а сам образ демонстрировал всю глубину проводимой верификации. Ваня сидел тихо, но уверенно, — что про себя тут же отметила Надежда, — не очень уж он походил на запертого в подвале. Женщина тихо вздохнула, принимая как проигрыш благоприятность Боковского влияния. С первого дня эти взаимоотношения превратились в грызню. Возвращаясь домой, Райкина с ужасом представляла новые встречи: вечные пререкания, колкости, скандалы...

***

А потом затишье, когда Боков, сидя напротив, любезно и ненавязчиво придвинул свою пачку к ней, косо проследил чтобы взяла, а затем уверенно рисовался, строя из себя психодиагноста. Тогда Надя поняла: ей нравится. Ей нравится звенящая тишина в отделе, ей нравится эта классическая Marlboro, каких в Курортном отродясь не было, и ей нравится его хриплый голос. Без колкостей и язв. — Я в Москве с одним мозгоправом как-то общался, — Женя устало подпёр голову руками, затем продолжил тихо, почти шёпотом. — Так вот он говорит: негативные эмоции мозг наш обрабатывает быстрее и приоритетнее. Мол, отвращение и злость как бы опасность, а шо вот делать, если мне от всего блевать тянет? — он перевёл взор к окну, где белел еще целый фонарь. Надежда уж было собиралась что-то сказать, но слова встали комом, на последок позволив выдавить короткий вдох, поэтому женщина молча обвела собеседника взглядом и, сама не осознавая, сложив руки на стол, опустила голову. Как он. — Пить бросай, — глухо выдавила она. На чайной керамике желтел слабый свет, глаза, грезившие о сне, с трудом различали яркую пачку, а скрип стола лишь подчеркнул тихий, фыркающий вздох от мужчины напротив. Его голова уже уместилась на столешнице, а в позе читалось такое изнеможение, что Надежда невольно поджала губы. — Сама-то, — начал он, но не продолжил. Сама-то... Сама Надя видела себя на одинокой скамейке. Вокруг доносились голоса, она поднимала взгляд, мысленно обозначая каждую компанию: вот здесь она была, здесь тоже и среди этих светилась. Но ни в одной. Ни в одной Райкина так и не задержалась. И всякий раз, ловя на себя взгляд за которым следовал тихий шёпот, еще тогда маленькая Надюша задерживала вдох на странном сожалении. «Она лучше них», нечто подобное и сама Надя сравнивала с бумажным щитом против меча. Ей не хотелось быть среди них, правда, не хотелось, но ведь и эта скамья была невыносима. Эта скамья заставляла вспомнить ту самую ниточку без иглы. Одиночество, которое женщина так боялась с ранних лет, хотя может потому и притягивала. Сейчас же она лишь нарочито недовольно откинула от себя рядом лежавшую пачку, коробок покатился по столу и приземлился на сидушку рядом с Женей. Мужчина, будто не заметил, зарыл голову в руки еще глубже. Из дремы через сорок минут выдернул громкий бас советской шестерки. Боков спал, все в той же позе — тыкаясь носом в стол. Надя вскочила, как от выстрела, натянула на себя кожанку, кстати, сперва не свою... — Блять. Где-то в сумке зазвенела связка и с тихим шумом аккуратно легла на стол. Тогда Райкина-то и задержалась над скрючившимся Женей. В миллиметре от кофты его пальцы зажали истлевший окурок, могла быть дырка, а сутулая спина вздымалась с хриплым вздохом, будто на двоих в помещении воздуха хватало только Наде. Боков выглядел жалко и неестественно. Где он вообще заселился? Где по ночам носит? Сколько не спал? Потребность в теплой кровати сместилась на второй план. Бросать его тут не хотелось настолько, что Надина рука уже легла на сгорбленное плечо, но Жене было все равно. Танцевать с совестью Надежда не любила, но самообманом пошла. Решила, мол, он не выспится, за шею будет держать и ей мозги выносить. — Жень, — рука плавно взъерошила его макушку, — Женя, — вот уже короткий ежик стал дикобразом. Второй рукой Надежда потрясла за плечо. — Жень... — Он не вскочил, не дёрнулся. Женщина почувствовала, что хрип прекратился, вслед за этим Боков тяжело разогнулся. Голова его все еще тяжелая попыталась откинуться в бок, где за висок удержали Надины пальцы. — Не спи здесь, ложись на диван, — губы сжались — попытка сдержать улыбку. Женины глаза лениво повели в сторону дивана, у Нади за спиной, но на пол пути закрылись, висок окончательно нашел опору в чужой ладони. Он правда собирается так уснуть? Райкину будто холодной водой окатило. — Дай сюда, — изъятие бычка, мусор полетел в пепельницу. Следом толчок в спину — не грубый, но напористый. Боков поднялся, шатаясь и переваливаясь, он рухнул на диван. — На... — Надежда, будучи более чем уверенной: он не понимает, что происходит, сунула ключи. Но Женя вздохнул и, тяжело перегруппировавшись к стене, прижал связку к груди. Все. Хотя... Райкина стащила со стола кожанку и накинула ему на плечи. Все. Теперь все. Надежда боялась. Не его, мужчин. Тех, кто молчание трактует, как толчок. Тех, кто ищет в ней женщину, вернее, нет, не женщину — трахательное мясо. Боялась завтра задержать взгляд или упустить паузу в разговоре... Но на утро — обособление. — Я, конечно, понимаю, что понты дороже денег, но глумиться над умершими не надо. И Надя расслабилась. Потому что оба негласно согласились не сокращать шаг. Ключи от отдела звенели в правом кармане, а Райкину в шесть встречали Marlboro и, на удивление, приятная компания, ибо днем Боков смахивал на злого, шипящего кота, а утром, голодный, он мурчит и ни на шаг не отходит.

***

Из мыслей вытащило осознание: на допросе она присутствует лишь формально. — Это сын Вдовина, — бормотал Островский, — страшное зло. — Страшное зло здесь — это я. — черт ее дёрнул за язык и — женщина мгновенно пожалела, но невозмутимость сохранила. — Если ты еще не понял. Фраза. Всего одна фраза оглушила всех, тишина повисла такая, что за спиной зазвенел траурный марш. Три пары глаз уставились на нее. Злобин зажал рот кулаком, дабы случайно не вздохнуть. Островский, прикусив губу, сложил руки в замок. Но тяжелее всего оказалось увидеть Бокова, что медленно, как рассвет на севере, отцепился от сектанта и, склонив голову, замер на Наде. Из всех присутствующих лишь Женино лицо приняло угрозу в свой адрес, более того, нелепость его моськи заставляла думать, будто он и впрямь верит. Пару секунд осмотревшись, Ваня вышел из шока. Молча, чтобы не усугубить ситуацию, подсунул Островскому снимки жертв. — Я беру пятьдесят первую, — выплюнул сектант. — Какую писят первую? — подскочил Боков. — Статью конституции, Российской Федерации, если вы не в курсе. Только как часто это бывает недолго музыка играла, недолго Фраер танцевал. Коридорная плитка уже с легкостью автоматизма отбивала стук знакомой, пятнадцатисантиметровой шпильки. С тем же автоматизмом Райкина училась смирению. Но, когда в помещение вплыла Валентина Ивановна, а вслед за ней ее новый придаток. Стало ясно, что без нервного тика женщина отсюда не выйдет. А может и вообще не выйдет, вперед ногами вынесут. — Валентина Ивановна, здравствуйте. — как прихлебатель среагировал сектант. Надежда тяжело вздохнула. На столешнице образовались иглы, отчего Боков съежился и подскочил. — А это че за тётя? — Это мэр. — А, — наигранно удивился он, — Юрий Михайлович, простите, не признал вас без кепки. — Женя повел рукой. И тут же удар в печень. Нож тупой, но давит, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. Боится она. Боится, что он уйдёт. Боится, что дверь захлопнется. Боится, что ее мысли так и не произнесет. Всю жизнь она боится, а страх разворачивается и смотрит прямо на нее. Как Боков, что через секунду, сухо огрызнувшись и кинув что-то вроде: «Боков я. Боков», вылетел из помещения. Затем этот страх вновь разворачивается, и вот уже Злобин покидает кабинет.

***

За спиной затрещала дверная рама, глаза с непривычки рисовали стену во тьме. Он несся по коридору снарядом, будто на пятки наступала смерть. Оружейка, дежурный, манеж. Мгновение. Все позади. Мрак перестал давить и Женя, ускорившись, свернул в туалет. Смрад затхлости и гнили хлестнул по ноздрям. Боков с треском повернул кран и скудная струя брызнула на джинсы. Вода была ледяной, как он и хотел. Женя закрыл глаза, указательным пальцем вдавил глазницы. Толку мало. Нога поднялась, размашистый пинок полетел в раковину, чугун качнулся и ударился в плитку. Блядские сектанты. Блядский гипноз. А оно чудится даже в зеркале, даже в отражении.

***

Он никогда не верил. Не верил в Бога. Не верил в церковь. Духи, домовой, жизнь после смерти — в это все тоже не верил. Да и в гипноз не верил, правды ради, уж не говоря про магов и экстрасенсов. Только фыркал и отворачивался, как еж обиженный, лишь бы глаза не мозолили. Однажды, несколько лет назад, от безысходности Бога молил, чтобы жена выжила, а жена умерла. С тех пор Боков церковь огородами обходил и крепкого словца высказывать не стеснялся. Но к сектантам пошёл. Ну дело как-никак, легендирование — не просто слово. И вот Женя в кресле, как у аналоя. А оно началось и Боков провалился. Провалился в сон, главное понимает — нельзя, карабкается, а выбраться не получается. И вот картины меняются одна за другой, здесь воспоминания, здесь сны, кошмары, силуэты. Вот мокрица нарисовалась, в ней Женя сразу Козырева узнал, в общем, некоторые образы даже считывал. А дальше эхом вопрос, и на каждый —новый образ. Вопрос про жену. Босые ноги чувствуют траву, сбоку журчит река, он рыцарь, на руках принцесса. В реальности он попытался вдохнуть, но ни травы, ни воды не уловил. Через секунду тучи окутывают небо, погружая все во тьму, Женя стискивает зубы и понимает — Маруся больше не смеётся, тогда картина меняется и на руках вместо девушки остаётся кукла, а сбоку, там, где была река — могильный холм. Грудь сдавило. Голос сектанта . Все плывет. Боков пытается открыть глаза — не получается. Пытается встать — напрасно. — В вашей жизни еще будет женщина? Другой мир, но все те же босые ноги. По телу мурашки. Он ступает по холодной земле. Истошный лай, рядом собаки, много собак. Это кладбище. Порой под ногами оказываются палки и камни, заставляя хромать, все ступни в порезах. Женя стискивает зубы. Ночь, темно и холодно, а он идет вперед. Туда, где самый старый крест. Многолетнее дерево рассырело, надгробия нет, а угрожающий частокол из острых щепок так и мечтает вонзиться в чужую плоть. За крестом светит большая луна, но он не к ней и не к кресту. Он к вороне, что ждет его. Он дошёл, один шаг. Птица влетает к нему, но кто-то сзади подстреливает в миг и существо падает, раненым в грудную клетку. *** Воздух колом встал в груди, Боков прохрипел. Ледяная струя вновь обдала лицо. В глазах потемнело, он машинально вцепился в чугун, вдыхая запах влаги. Шорох прекратился, хлопнула туалетная дверь, и уже через секунду шарканье Жениных ног снова, как и несколько минут назад, эхом разнеслось по отделу. В коридоре было тихо, допрос закончился, все разошлись, а перед глазами уже маячила табличка: «Н. С. Райкина», когда вдруг раздался голос Валентины Ивановны: — Знаешь, у нас здесь не Москва, будем действовать в рамках закона. — она говорила тихо, но чётко, будто остерегаясь чужих ушей. — Я просила тебя поймать бандита, а ты что сделала? И Женя, еще не успев смекнуть, о чем речь, уже чувствовал, что досада за Надю подступает к горлу раньше, чем суть происходящего. Дверь поддалась легко, когда ее вырывают с петель, она всегда поддаётся легко. В голове вновь всплыли образы и висок разрядило болью — резкой, пронзающей, как выстрел, Боков пошатнулся, но устоял. Счел за «показалось». Оглушающий удар — смесь грохота и скрипа, ворвался в кабинет наряду со внезапным сквозняком. Надя замерла, поджав губы. Темный силуэт, сливаясь с мраком коридора, выдавал и знакомое позирование, и едкий перегар, и такую же едкую ненависть к миру. Куртку, что ли, забыл... Но Боков замер, на секунду призраком он растворился в коридоре, и тут же завалился в кабинет, мотая головой, как собака. Стыд, смех и какая-то странная жалость, жалость, которую обычно испытывают к куцым псу, смешались в мутную волну, готовую вылиться на лице прямо сейчас. Ни в коем случае допустить этого нельзя, потому женщина машинально накрыла глаза руками. Женя опустился рядом с ней, крупным планом позволив увидеть рассечение на виске. В глубине души Надя желала ему этого каждый день. Не со зла. Ей не хотелось издеваться. Но увиденное просто душило своей нелепостью, поэтому женщина еще крепче вжалась в свою ладонь. А сам Женя ухватился за лежавшую на столе пачку Короны с такой невозмутимостью, будто ничего не чувствовал. Только еще больше душила тупая досада. Досада от того, что в коридоре не горел свет и происходящее не было запечатлено хотя бы Надины глазами. Все: начиная скрипом половицы, заканчивая воздухом, вдруг стало чужеродным, пришельцеским. Тогда объект излучения иноземных вибраций внезапно заговорил: — Нехорошо, гражданка. — начал Боков, его голос был хриплым, под стать шороху картона. — Вы уж извините, я человек простой. Не москвич, знаете ли... Изъяв и неосторожно качнув сигарету, мужчина с раздражением обнаружил: джинсы засыпал табак. Мелкая стружка двоилась в глазах, как и все остальное. Тогда его плечо шатнулось, а голова обратилось к Наде, словно говоря: «Че за хуйня?». Женщина успела лишь замереть, и Женя тут же вернулся к мэру: — Человек взрослый, званиятый, а вы муштруете... — в мужской руке вспыхнула зажигалка. — Некрасиво как-то получается. — мотнул головой он. — Не красиво... И Женя замолчал, будто прикидывая что в его понимании красиво. Красивой была Маруся на его руках... И ворона, ибо навряд ли бы он перся к гадливому. — Евгений Афанасьевич, — политтехнолог сложил руки в замок. — а вы знакомы с основным законом Российской федерации? — вид его был деловым настолько, что Женя невольно скривился. Тогда Райкина выдохнула, выпуская из лёгких дым табака и смолы. Облокотившись на стол, ее поза выражала полную готовность ответить. Но резкий пинок, выбил из головы все, заставляя обратиться к соседу. Надя поняла: стоит помолчать. И тут же тяжесть Жениного ботинка вдавила ее ступню в пол, словно говоря: «сядь». И женщина опустилась на стул. — Воровской? — криво усмехнулся Боков. В его глазах всего на секунду сверкнула искра, та самая, что заполняла его взгляд по утрам, но тут же растворилась. Лоб прорезали морщины, брови сбежали к переносице, а спина напряглась, как струна. — Все воруют. — Женя поправил воротник свитера, словно ему вмиг стало жарко. — Вот вы не воруете? — обратился он к мэру. Райкина вздрогнула, будто в этот миг стала соучастницей. Соучастницей чего? Узурпации. Хотя... Скорее всего, Женя выразил несогласие. Не более. Нет, он чертил именно Надину свободу, оттого шуршание в кабинете казалось тише, а человек рядом излучал невиданное и тихое спокойствие. Только вопрос оставался открытым, а Боков, готовый вспыхнуть в эту секунду, ждал от Надежды ничто иное, как поддержку. Она лишь поджала губы, не решаясь даже двинуть головой, всё-таки от возражения до четвертования два шага пройти — Надя считала так. Тогда Боков, тяжело вздохнув, с пренебрежением закинул окурок в пепельницу и процедил что-то... беззвучно.., но Надя прочла. «Дура», может еще и «бесхребетная». Всего секунда и Женина рука обхватила спинку стула, а женщина почувствовала, как его пальцы еле-еле перебирают складки ее пиджака. Боков примостился настолько аккуратно, что в этой позе читалось и настойчивость, и уважение. Локоть уместил с краю на задник, да и пальцы тут же сжал в кулак. — У нас знаешь, как говорят, — он обратился только к ней, точно прочие растворились. Пальцы вновь нащупали ткань, а глаза впились в чужие карие. Его голос стал тихим, почти бархатным. — Где пастух — дурак, там и собаки дуры. Мужской корпус отстранился, позволяя взглянуть на мэра. Ее лицо было белым, сведенным желваками, взгляд приковала к одной точке — на Райкину, а длинные фаланги вцепились в сумку. Эта неподвижность выдавала и ярость, и тяжесть, и унижение. Захотелось сморщиться. Рассыпаться в прах. Или еще проще — умереть, лишь бы не быть здесь. — Вы это мне? — уточнила Валентина Ивановна. И Боков не остановился. Его голос прозвучал, как стук со дна. Из бездны, куда Надежда мечтала провалиться прямо сейчас: — Вам? — голос его на секунду стал дипломатичным, интеллигентным, — Нет, Валентина Ивановна. Ей. — он кивнул в сторону Райкиной. — Просто вы не даете ей работать. Мэр смотрела сначала на Бокова. Потом на Надю. Потом снова на Бокова. Спусковой крюк сработал. — Ты работаешь последние две недели, Надя. — Кожаная сумка стукнулась о стол, половица затрещала, а чёткий цокот отбил дробь недовольства и возмущения. Валентина Ивановна бросилась к выходу, словно подходящий момент, что она так долго искала, наконец настал. — Поехали, — на последок бросила она консультанту, глянув на Надю так, будто видела ее впервые. Треск асфальта за окном глухо, как во сне, обозначил движение. Она не сразу поняла, что стоит. Что смотрит на дверь. Что не дышит. Через силу женщина заставила себя выдохнуть. Воздух был горьким, прокуренным — чужим. Рядом зашуршал картон: Боков с отвращением шерстил сигареты, не решаясь достать новую. — Ну и дерьмо, Надь. — глухо выдавил он. — Мож чай лучше курить будешь, а? — Женя откинулся назад, издав при этом сиплый смех, больше напоминающий кашель. Только Наде смешно не стало. Ее глаза сузились, так смотрят на обидчика или предателя. — Камень в чей огород был? — голос стал спокойным и холодным. — Че? — Две буквы слились в бубнеж, в его зубах была сигарета. — Где собаки дуры? — Райкина стянула пиджак с плеч. В этот момент Боков напомнил уличенного в сжирании тапок пса. — Ладно тебе, — попытался посмеяться он, — Эт я долбаеб... А ты НАДЕЖДА СЕМЁНОВНА, — разразилось на весь кабинет, — Над головой — нимб, под пиджаком — крылья. — его слова превратились в хохот. Тогда плотная серая ткань в миг накрыла короткий еж. Женины плечи содрогались, а смех был прокуренным, хриплым, точно он задыхается. Мужчина даже не отреагировал на толчок, что Надежда с силой отправила ему в спину. Кабинет наполнился смехом. Как теплом, но это сравнение Надя мгновенно выбросила. Она подошла к окну, где пару ночей назад пьяные хулиганы выбили единственный источник освещения. Впрочем, это было на улице. А здесь подоконник почетно разместил чайник и пару жестяных банок с заваркой. Открыв одну из них, Надежда украдкой взглянула на соседа, который улёгся на стол под пиджаком, будто прячась от света. Она закатила глаза и, заварив две кружки, в одной из которых суррогат, выключила свет. Кабинет утонул во тьме, но при всем старании пиджак забрать Райкина не смогла. Женя лишь фыркнул: — Шо дали — то наше. С тебя не убудет. Предмет гардероба был скомкан в два счета — коряво и безжалостно. Он уложил его под головой. Еще пару минут покопавшись, как червяк на сковороде, Боков с особой аккуратностью натянул мешковину на глаза, то ли прячась от остатков света, то ли... утыкаясь от запаха смерти и перегноя. Тишина давно стала другом, другом, который был рядом даже здесь, сейчас. Лишь редкие завывания Бокова, периодически вытесняли старого приятеля за дверь. Но Надежда рядом продолжала уверенно изображать близорукость. Жизнь научила одному: не можешь помочь — закрой глаза. Особенно, если стены видели хуже — истерики, слезы, ложь и... смерть, ведь Игоря застрелили именно за тем столом, где в эту секунду корчился Женя. К слову, начальского кресла Игорь лишился вместе с жизнью. Надя иначе. Надя представляла объяснительную, что мэр заставит писать ее завтра. Увольнение по статье на столе. И жизнь, обрывающуюся с потерей работы. Не то чтобы женщина часто мечтала о суициде... Но страх оказаться никем... Он как сорняк, который разрастался в груди, обвивая рёбра. Надежда устало вздохнула, выпуская то ли воздух, то ли отчаяние. Она пододвинула кружку к Жене. Кофе в ней уже принял статус «чуть тёплый». Хотя вообще кофе в отделе как такового не было никогда. Был цикорий, но эту бурду сотрудники давно, с некой привычкой и почётом величали именем из четырех букв. Женины пальцы обхватили кружку, он поднес ее к губам и тут же скривился. Его лицо превратилось в гармошку, громко цокнув, он уже был собирался что-то сказать, но женщина не позволила. — Да ты достал меня уже, — в ее голосе прозвучали и возмущения, и ирония, и искреннее непонимание. — Блять я ж молчал... — раздражённо и устало выплюнул он. А потом замер. Потому в этот момент он вдруг ощутил семейность, что ли... Он не рассмеялся, но улыбка его вдруг стала шире, чем просто усмешка. Короткий и теплый смешок вырвался из груди и тут же Боков вспомнил: — Ваня дома? — вдруг выдал он, будто не знал ответа. — А должен быть где-то ещё? — Надя перестроилась под вопрос за секунду, выдав удивление. — Блять, откуда я знаю... — фыркнул Женя, — может он щас под кабинетом сидит. — Он че дурак? — ее лицо отразило ту же улыбку, что и Боков пару секунд назад. Уж больно нелепо пробудились в нем отцовские чувства. — А ты сомневаешься? И Надя задумалась. Злобин — экспонат музейного типа. Такие либо гибнут молодыми, либо переживают всех. Она знала, что он из последних, но все мысль проверить пульс, когда тот засыпал в углу не отпускала. Женщина не сомневалась и не ожидала. Лишь бы в очередной раз не удивляться тому, как ловко парень, рыдавший час назад, бьет морды алкашам с мужиком, которого знает пару часов. — А мы тут че сидим тогда? — вдруг резко опомнился Женя и подскочил. Часы отбили 3:35, а вопрос о походе домой давно сместился на второй план, то бишь непонятно то ли слишком рано, то ли слишком поздно, но факт фактом — через четыре часа все равно быть здесь. Он стянул две кожанки — свою перекинул через руку, как полотенце, а женскую взял за плечи и распахнул, как крылья, приглашая надеть. Райкина не поспешила. Она посмотрела сначала на куртку. Потом на мужчину, Боков кивнул на предмет гардероба, намекая, что раньше шести возвращаться не планирует. Нежелание оставаться в отделе одной взяло вверх и Надя сдалась. Она молча развернулась к нему спиной. Он накинул ткань на ее плечи, придерживая за ворот, пока она не просунула рукава. Твердые пальцы на секунду задержались на ее запястье, поправляя манжеты. Действие заняло секунду, а еще через две ноябрьская ночь ошпарила холодом, Надежда съёжилась, но виду не подала, потому что Женя рядом так и держал куртку повисшей на руке. — Мы куда? — все же уточнила она — тихо и осторожно. — Гуляем. — Женины ноги стирали асфальт, каждый раз выдавая характерное шарканье. Мелкие звёздочки-проводники тоскливо, но живо подсвечивали дорогу и отражались в окнах, словно бегая по поверхностям. Боков нахмурился и молчал, он сгорбился, как вопросительный знак и внимательно изучал поверхность под ногами. Куртку он все также нес в руках. Мысленно Надя прикинула, что серый пиджак все также скомкан на деревянном столе, подле кружки с остывшим кофе. Каждые пару шагов ветер усилился, а вместе с ним желание натянуть на него эту гребаную куртку. Надя шагнула вперёд, протянула руку. Куртка вылетела из Жениных рук с резкостью порывов, кружащихся над Курортным. Он должен был вцепиться, забрать, фыркнуть, пробурчать что-то под нос и остаться при своем, но не успел даже удивиться. Райкина машинально встряхнула ее за ворот, и грубая, потертая ткань приземлилась на мужские плечи. Она поправила воротник, не сползет. И пошла дальше, не оглядываясь. — Надь, — окликнул он. Она не отреагировала, все равно догонит. Знакомое шарканье очень быстро сравнялось. Кстати, Надя отметила, что Боков не поднимал ноги специально. Периодически он забывал и продолжал свой путь нормально, но такое продлевалось недолго. Обычно потом мужчина обязательно вспоминал и на всю улицу раздавался марш, хотя нет, одинокое ковыляние Жениных ног. Мимо мелькали старые фонари. Один, другой, третий. В некоторых районах возникал профицит, в некоторых не было вообще. Как у гаражей, где наш дуэт очутился сейчас. Они пробирались среди маленьких, металлических домиков, словно небольшой город. Небольшой и даже уродливый. Под ногами хрустел кирпич, стекла, а к обуви кашей липли старые, вымоченные водой окурки. — Я вот здесь иногда хожу, и знаешь, че думаю, — он обернулся к ней, дождался характерного мычания, и только тогда продолжил. — Смотри, если меня завтра вот здесь в пакете найдут, — он указал на поле за одним из гаражей. — Вы дело насколько быстро закроете? — Тебя не найдут, — сухо, но по-своему тепло произнесла Райкина. — Ты документы с собой носишь. — продолжила путь она. Женя фыркнул, отпуская короткий смешок, но быстро его лицо стало серьезным, рассеченный висок заколол, на миг показалось. Босые ноги по кладбищу. Но ноги в ботинках, а впереди — она. Он смотрел на нее. На то, как свет фонаря падает на ее плечи, как лунный на вороньи. Она шла уверенно, не оглядываясь, потому что знала, что он сзади. Захотелось что-то сказать, но вместо этого он просто ускорил шаг. Они вышли к морю незаметно. Город кончился и под ногами вместо битого стекла захрустела галька. Женя сглотнул, руки стали прощупывать карманы в поисках сигарет, достав пачку мужчина расстелил куртку на камни, сам присел рядом. — Не переношу воду, — его голос был глухим и низким, будто он никогда не говорил об этом. Он постучал рукой по куртке, как бы приглашая, Надежда приняла. Ноги она поджала в коленях, а спиной облокотилась на Женю, молча, как это делают воспитанные слушатели. И Боков продолжил: — Передо мной в двадцать лет пацан утонул, — он замолчал, настраиваясь. Его рука обхватила Надины плечи и притянула к себе, подбородок лег на ее макушку. Затем он продолжил: — В Ростове еще было. Течение бешеное, дети непутёвые. Вот один малый и осмелел, бухой в хлам. Ко дну пошёл сразу. Я только кинуться успел, а его понесло. — он вновь замолчал. Дыхание на ее волосах участилось. Женская рука потянулась к плечу и накрыла чужую, не как поддержка, скорее, как согласие. А в гальке валялись теперь уже ненужные сигареты. — И самое мерзкое, знаешь что? Его родная мать через пару дней нашла — синего, пока щеки ела выдра. — Надя почувствовала, как его тело напряглось. — Даже умывался потом с закрытыми глазами, — он посмотрел на небо, — Не страшно. Тошно. — Я вообще плавать не умею, — тихо произнесла она. Она сказала это так, будто речь шла о чем-то обыденном. Боков усмехнулся. Всю жизнь человек у моря живёт и плавать не умеет. Они обязательно вернутся к этому вопросу. Он обязательно ее подколет. Потом. Сейчас — прибой, галька, блядский ворон.