Одно целое

— Веди. Фраза прозвучала чутка короче и жёстче, чем Роберт планировал. Впрочем, планировать интонацию в момент, когда ты стоишь чёрт знает где, а если быть чуть-чуть конкретнее — у ворот советского пионерлагеря, рядом с девушкой в пионерской, блин, форме, после пробуждения в автобусе, будучи при этом по непонятной причине возвращённым в тело собственной семнадцатилетней версии, — занятие с сомнительной окупаемостью. Особенно для него. Славя, кажется, не заметила ничего странного. Или заметила, но отнесла к категории «новенький, растерялся», что было одновременно удобно и унизительно. Удобно, потому что позволяло не объяснять. Унизительно, ибо Роберт Бутанс, человек, который в двадцать два года разговаривал с представителями министерств обороны без малейшего внутреннего трепета, внезапно оказался в положении подростка, которого милая пионерка ведёт к вожатой, чтобы та решила, куда его определить. Где-то внутри, за рабочими процессами анализа, тихо подняла голову мысль: если это сон, у подсознания очень странное не в самом лучшем смысле чувство юмора. Если не сон, то чувство юмора было уже у реальности, что значительно хуже. С подсознанием хотя бы можно было договориться через психотерапию, сон, отдых и, в особо тяжёлых случаях, отпуск. Реальность же, насколько Роберт успел заметить за двадцать два года, к переговорам допускала редко и обычно без права вето, что было весьма досадно. Он прошёл через ворота. Сразу за ними дорога превращалась в широкую полосу из бетонных блит, что, он отметил, втянуло его в момент ностальгии по своему детству, когда он ходил по дворам своего района в Риге, где во многих местах такой архитектурный элемент встречался нередко. По обеим сторонам тянулась зелень: кусты, трава, сосны, какие-то лиственные деревья, которые он отметил, но пока не классифицировал, таки ботаника не входила в список областей, где он стремился демонстрировать экспертность, а врать самому себе он не любил. Славя шла рядом чуть впереди. Легко, уверенно, будто дорога принадлежала ей не формально, а по естественному праву человека, который здесь всё знает и в случае необходимости может показать, где лежат чистые полотенца, кто отвечает за обед и почему нельзя купаться после отбоя. Две длинные светлые косы покачивались при ходьбе. Пионерский галстук был завязан правильно. Форма сидела аккуратно. Во всём её виде было что-то настолько правильное, что Роберту почти захотелось проверить, нет ли рядом таблички «образцовая пионерка, экспонат номер один, руками не трогать». — Тебе, наверное, дорогу надо объяснить, — сказала она, повернувшись к нему через плечо. — Я бы проводила до конца, но , словом, делишки есть. Роберт кивнул. — Объясни. Желательно с привязкой к неподвижным и очевидным объектам, а не нарицательным из местной системы координат. Славя обернулась полностью и на секунду посмотрела на него с лёгким удивлением. Потом улыбнулась. — Хорошо. Смотри. От ворот идёшь прямо по дороге. Слева будут общие кружки, справа — тоже кружки и дальше дорожка к душевой. Тебе туда не надо. Потом дорога выйдет к площади. Там слева увидишь памятник Генде и административный корпус. Если Ольга Дмитриевна не на площади и не в админкорпусе, значит, скорее всего, у себя в домике. Её домик дальше от речки там найдешь домик номер семнадцать. Если что, спросишь кого-нибудь, покажут. — «Спросишь кого-нибудь» — это плохой элемент инструкции, — заметил Роберт. — Он предполагает наличие кого-нибудь компетентного, доброжелательного и не склонного к диверсии. В реальной жизни такие параметры редко совпадают. Славя тихо рассмеялась. — У нас все хорошие. — Это фраза, после которой в интересных произведениях обычно находят первый труп. Она моргнула. Роберт тоже моргнул. Секундная пауза была очень показательной. — Шучу, — сказал он. — Странно шутишь, — сказала Славя, но уже без испуга. Скорее с тем мягким укором, с каким не склонные к слишком открытым комментариям люди отвечали на его фиременные реплики. Если бы она знала, что перед ней формально двадцатидвухлетний владелец корпорации в теле собственной подростковой ревизии, укор, возможно, приобрёл бы более сложную структуру. — Есть такое, — признал Роберт. — Врождённое. Лечению не поддаётся, окружающие адаптируются или вымирают. Славя снова улыбнулась, но на этот раз чуть осторожнее. Они дошли до развилки возле первых строений. Слева действительно виднелось невысокое здание с вывеской общих кружков, дальше — ещё несколько построек, тропинки, клумбы, лавочки. Лагерь раскрывался постепенно, как схема, которую кто-то рисовал не линейкой, а привычкой. Не идеально симметрично, не безупречно, но логично: дорога, площадь, жилые домики, хозяйственные зоны, спортивные площадки, пляж где-то ниже. На карте из автобусной кабины всё это выглядело плоско и условно, но в реальности каждая линия обрела объём, запах, шум, пыль под ногами и слишком яркое летнее солнце. — Вот отсюда иди прямо, — сказала Славя. — Не заблудишься. Если что — спроси у кого-нибудь, где Ольга Дмитриевна. — Попробую не умереть между двумя точками маршрута, — сказал Роберт. — Опять странно шутишь. — Я последовательный. — Это точно, — улыбнулась она. — Ладно, Роберт, мне правда пора. Потом увидимся. — Вероятность высокая, — сказал он. — Территория ограниченная. Славя посмотрела на него с выражением, в котором смешались доброжелательность, лёгкая растерянность и, кажется, первый намёк на желание понять, из какого именно шкафа достали этого новенького. — До встречи, — сказала она уже проще. — До встречи. Она махнула рукой и пошла по другой дорожке — быстро, но без суеты. Через несколько секунд её косы скрылись за поворотом, и Роберт остался один. Один — слово было слишком сильное. Вокруг таки шла жизнь. Где-то смеялись, где-то стучала дверь , издалека донёсся глухой удар мяча. Птицы продолжали свой биологический митинг. Но рядом с ним, в непосредственном радиусе принятия решений, никого не было. Это было хорошо, впрочем. Он остановился у края дорожки и опустил портфель на землю. Пиджак, пальто, портфель, карта, блокнот, неизвестная социальная среда, тело семнадцати лет, отсутствие связи, возможное смещение во времени или пространстве. Отличный набор вводных. Прямо корпоративный тимбилдинг для тех, кто слишком давно не проверял устойчивость психики к неожиданностям. Пальто, кстати, было отдельной издевательской деталью. Он посмотрел на него. Чёрное, дорогое, качественное, совершенно неуместное в летнем пионерлагере. В Ганновере вечером оно было частью нормального образа. Здесь оно стало предметом, который кричал «городской буржуй заблудился в советском детстве» громче, чем Роберт мог бы сделать это сам, даже если бы взял мегафон. Нести его в руке было неудобно. Нести пиджак тоже. Портфель занимал одну руку. Карта — вторую, если её развернуть. Блокнот — третью, которой у него, к сожалению, не было, хотя в текущей ситуации дополнительная конечность, пожалкй, не стала бы самым странным пунктом отчёта. Он аккуратно надел пиджак. Не потому что хотел выглядеть официально, все же он уже выглядел так, будто пришёл заключать сделку с пионерской организацией и собирался начать с due diligence столовой, просто надетая вещь не требует руки. Это была чистая логистика, а в этом он хоть что-то да понимал. Пальто он перекинул через левое предплечье, портфель взял в правую руку, потом передумал, поставил его на лавочку рядом и достал блокнот. Он открыл карту, снятую из кабины автобуса, разложил её на лавочке и начал перерисовывать. Не полностью, конечно. Полное копирование было бы бессмысленной тратой времени, а тратить время бессмысленно в ситуации неопределённости — всё равно что поджигать деньги, только деньги ещё можно заработать, а время в таких случаях иногда заканчивается вместе с человеком. Он перенёс основную схему: ворота, стоянка, дорога внутрь, общие кружки, административный корпус, площадь, ряд нижних домиков, медпункт, столовая, спортивная зона, пляж, лес. Затем добавил пометки по фактическим наблюдениям. Стоянка: автобус, в номере число 410. Красно-белый Икарус. Двери открыты. Ворота: металлические створки, статуи пионеров, табличка «СОВЁНОК». На левой створке — «пионерлагерь». Славя. Местная. Функция: помощник/старшая? Высокий уровень доверия к структуре лагеря. Доброжелательная. Инструкции даёт уверенно. Он поставил после имеи Слави вопросительный знак, потом ещё один, потом зачеркнул второй. Он добавил стрелку к «верхним» домикам. Цель: Ольга Дмитриевна. Вожатая. Возможный административный центр принятия решений. Потом задумался и дописал: Первичная задача: легализовать присутствие, получить жильё/статус/информацию. Не раскрывать лишнего. Это выглядело почти смешно. Легализовать присутствие. Как будто он не в загадочном лагере неизвестной природы, а на очередном рынке, где нужно зарегистрировать филиал BaltOps и не поссориться с местным регулятором. Впрочем, принцип был тот же. В любой системе сначала нужно понять, кто выдаёт разрешения, кто реально принимает решения, кто знает больше, чем говорит, и кого ни при каких обстоятельствах нельзя злить до того, как у тебя появится план отхода. Он закрыл блокнот. Положил карту обратно в портфель, так, чтобы можно было быстро достать. Пальто снова легло на предплечье. Пиджак на плечах оказался одновременно полезным и идиотским, потому что солнце уже начинало припекать. — Прекрасно, — тихо сказал Роберт. — Быстрая рекогносцировка, значит. Он посмотрел вперёд, на дорогу. — Ну ничего. Планам свойственно умирать первыми. Обычно вместе с бюджетом.

***

Внутри лагерь был ещё более странным, чем у ворот. Всё выглядело слишком возможно. Дорожки, корпуса, лавочки, плакаты, клумбы, дети и подростки в пионерской форме, где-то развешанные полотенца, голоса, смех, металлический звон ведра, запах нагретого дерева и столовой, доносившийся откуда-то справа. Если бы Роберт оказался здесь как турист на реконструкции советского детского лагеря, он бы, возможно, даже оценил уровень детализации. Поставил бы высокую оценку организаторам, отметил бы качественную работу с материальной средой и отдельно похвалил бы отсутствие пластиковых окон, потому что ничто так не убивает историческую атмосферу, как стеклопакет в здании, которое пытается изображать 1980-е. Проблема была в том, что реконструкция обычно имеет кассу, сайт, юридическое лицо, координаты в Google Maps и как минимум одного скучающего администратора у входа. Здесь не было ничего похожего. Зато были пионеры, много пионеров. И все они, что особенно неприятно, вели себя так, будто это нормально. Роберт шёл по дороге к общим кружкам, периодически сверяясь с картой в памяти и с блокнотом. Здание общих кружков действительно стояло слева от дороги, чуть в стороне. Невысокое, светлое, с широкими окнами. Возле него толкались несколько человек, обсуждая что-то с той яростной серьёзностью, с какой подростки обычно обсуждают вопросы, не имеющие никакого значения в масштабе истории, но абсолютно критичные в масштабе ближайших двадцати минут. Роберт поймал фразу про то, что «микросхема опять не так припаяна», и машинально повернул голову. Интересно. Слева, ближе к зданию, стояла девушка с фиолетовыми волосами. И это было первое, что заставило Роберта сбиться с шага не из-за общего абсурда, а из-за вполне конкретного визуального несоответствия. Фиолетовые волосы в советском пионерлагере выглядели не менее чужеродно, чем его пиджак, но почему-то вписывались лучше. Возможно, потому что она сама выглядела так, будто извинилась бы перед окружающей реальностью за то, что её волосы имеют слишком низкий уровень исторической достоверности. Девушка заметила его почти сразу и покраснела. Быстро, заметно, как человек, которого застали в момент, когда он ещё не подготовил социальный интерфейс. Она была невысокой, худенькой, с большими глазами и таким выражением лица, будто мир в целом был слишком громким, а незнакомые высокие люди в пиджаках — отдельной формой стихийного бедствия. Роберт замедлил шаг. В нормальной ситуации он бы просто кивнул и прошёл мимо. В ненормальной, наверное, тоже, потому что пугать местное население без необходимости было стратегически невыгодно. Но девушка уже смотрела на него, и полный игнор мог быть воспринят как грубость. — Здравствуй, — сказал он спокойно. Она открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла. — З-здравствуй… Голос был тихий. Почти исчезающий. Роберт уже готов был поставить в голове пометку фиолетовые волосы, высокая тревожность, избегание контакта, когда из-за угла здания выскочило нечто маленькое, рыжее и опасно довольное собой. Девочка лет тринадцати. Невысокая, живая, с рыжими волосами, которые, кажется, физически не умели находиться в состоянии покоя. На ней была красная футболка с крупными буквами «СССР», и вид у неё был такой, какой обычно бывает у детей, которые либо уже совершили преступление, либо находятся в фазе его активного планирования. В руке она держала жука. Роберт успел отметить это за долю секунды до события. — Леночка-а-а, смотри, кто к тебе пришёл! — радостно протянула рыжая. Фиолетововолосая девушка повернулась, увидела жука, завизжала и исчезла. Не буквально, к сожалению или к счастью, но достаточно быстро, чтобы Роберт с уважением отметил скорость реакции. Она пискнула, отступила, споткнулась почти на ровном месте, каким-то чудом не упала и метнулась прочь за угол, прижимая руки к груди так, будто её атаковал не жук, а как минимум переносчик чумы с документально подтверждённой биографией. Рыжая девочка расхохоталась. — Ульяна! — донёсся откуда-то из-за здания возмущённый голос. — Это не смешно! — Очень даже смешно! — крикнула девочка в ответ, после чего заметила Роберта. И замерла. Роберт посмотрел на неё. Жук, не разделяя социальной значимости момента, попытался выбраться из её пальцев. — Новенький? — спросила рыжая с мгновенно проснувшимся интересом. — По местной классификации, видимо, да, — ответил Роберт. — А чего ты как на похороны одет? Роберт медленно посмотрел на свой пиджак, жилет, рубашку, галстук, затем на её футболку «СССР». — А ты как на агитационный плакат с нарушением техники безопасности. Девочка прищурилась. — Чего? — Ничего, — сказал он. — Хороший жук. — Правда? — она тут же оживилась. — Хочешь? — Спасибо, у меня пока достаточно проблем без дополнительных конечностей в портфеле. Ульяна фыркнула, явно не поняв полностью, но оценив интонацию. — Странный ты. — Сегодня это уже третий независимый отзыв. Можно считать статистически значимым. Она, видимо, что-то хотела сказать, но он оценил необходимость поскорее ретироваться как высокую и, следовательно, пошёл дальше. За спиной рыжая девочка ещё несколько секунд смотрела ему вслед, потом, судя по звукам, снова занялась жуком, преследованием фиолетововолосой девушки и, вероятно, подрывом морально-психологической устойчивости лагеря. Роберт прошёл ещё метров двадцать и позволил себе коротко выдохнуть. — Мда, веселье, — пробормотал он. — И я тут в рубашке, жилете с пиджаком. Картина становилась всё прекраснее в том смысле, в каком прекрасным можно назвать пожар на складе пиротехники, если ты его владелец, которому сегодня пришло сообщение о расторжении договора со страховой за систематическую неуплату счетов. Он отметил в блокноте, достав его на ходу и прислонив к портфелю: Лена? Фиолетовые волосы. Высокая реакция на угрозу/социальный контакт. Ульяна. Рыжая, ~13. Красная футболка СССР. Склонность к розыгрышам. Он закрыл блокнот и двинулся дальше.

***

Осмотрев еще раз карту, он понял, что пару минут назад он свернул правее и теперь направлялся к южным домикам. Что-ж, ладно. Лагерь шумел вокруг, но не давил. В этом была странная особенность. Городской шум Роберт не замечал — машины, лифты, телефоны, переговорки, вентиляция, шаги по офисным коридорам. Он вырос в этом, жил в этом, построил на этом значительную часть своей взрослой жизни. Здесь шум был другим: живым, неструктурированным, без деловой цели. Смех, разговоры, скрип качелей где-то в стороне, хлопок двери, далёкий свист, шаги по пыльной дороге, шелест деревьев. Ни один звук не был важным, и, честно говоря, это раздражало. В офисе почти любой звук можно было отнести к процессу: звонок — коммуникация, шаги — перемещение сотрудников, стук клавиатуры — работа, сигнал системы — событие. Здесь звуки происходили просто потому, что люди были живы и им было пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет. Это казалось непродуктивным. Неправильным. И, что особенно мерзко, где-то на очень глубоком уровне — приятным. Роберт не стал развивать эту мысль. Нечего было давать внутреннему лирическому отделу бюджет на расширение штата, иначе этот гад привлечёт за собой еще и другие бесполезные отделы, закрытие которых Роберт с гордостью считал своим успехом в области оптимизации жизненного процесса. У домиков стало тише. Они стояли вдоль дорожки, деревянные, простые, покрашенные светлой краской, с номерами, занавесками, ступеньками и маленькими участками перед входом. Возле одного висело полотенце. Возле другого стояли чьи-то кеды. На перилах третьего кто-то оставил кружку. Вся территория выглядела обжитой, не декоративной. Это снова било по гипотезе «реконструкция». Реконструкции часто стараются выглядеть живыми. Живые места обычно не стараются. Они просто забывают кружки на перилах. Роберт шёл медленно, не потому что устал, а потому что собирал данные. Домики, номера, расстояния, обзор, возможные пути отхода. Он прикидывал, сколько времени потребуется добежать от нижнего ряда до ворот. С учётом подросткового тела — неизвестно. С учётом обуви — плохо. Туфли были качественные, но не предназначались для бегства по пыльным дорожкам советского лагеря. Отдельный комплимент ситуации: если придётся спасаться от метафизического ужаса, он сделает это в дорогих кожаных туфлях, потому что дресс-код, видимо, важнее выживания. Он хотел достать блокнот снова, но остановился. Что-то изменилось. Сначала — звук. Очень лёгкий. Быстрые шаги сзади. Не обычная ходьба. Бег. Кто-то бежал по дорожке за ним, стараясь, как ему показалось, не топать слишком громко, но для человека, который привык обращать внимание на такие вещи, это было примерно как пытаться спрятать пожар, накрыв его салфеткой. Роберт не повернулся. Внутри всё стало холоднее и яснее. Ага. Вот и ловушка, видимо. Возможно, конечно, кто-то просто бежит мимо. Но текущая среда уже доказала, что доверять очевидному — плохая стратегия. И если за спиной к тебе быстро приближается неизвестный человек, а ты находишься в месте неизвестной природы, без связи, в теле семнадцатилетнего себя и с портфелем, который содержит половину твоей разумной надежды на контроль, лучше быть смешным параноиком, чем аккуратным трупом. Он продолжил идти ровно, даже чуть расслабил плечи. В Jaunsardze, куда он в пятнадцать-шестнадцать ходил добровольно, потому что ему было интересно понять военную подготовку как систему, один инструктор говорил простую вещь: «Если заметил — не показывай сразу». Тогда Роберт воспринял это как очевидность, но полезную. Чуть позже, уже в контексте BaltOps Defence, курсы с армейскими инструкторами, занятия по личной безопасности и практические тренировки сделали эту очевидность мышечной памятью. Не героической, не киношной. Просто: дистанция, угол, запястье, локоть, центр тяжести, не подставляй спину, не тяни дольше нужного. Шаги приближались. Раз. Два. Три. Слишком близко. Расстояние замаха. Роберт резко развернулся. Мир на долю секунды стал очень простым. Рука. Запястье. Импульс. Поворот корпуса. Он перехватил чужую руку на подлёте, пальцы легли чуть выше кисти, большой палец зафиксировал сустав. Второй рукой он уже почти шёл на контроль локтя, корпус разворачивался для броска через смещение баланса, что было, конечно, не красиво, не спортивно, очень даже неэтично, но достаточно эффективно, чтобы человек оказался на земле прежде, чем понял, что его план перестал быть планом. И остановился просто потом у, что увидел, кого держит. Девушка.Его возраста или около того. Может, чуть старше его текущего тела, может, ровесница. Впрочем, текущему телу было семнадцать, а сознанию двадцать два, поэтому любые оценки возраста сейчас были особенно неприятной математикой. Главное — девушка. И очень красивая, словом. Это Роберт отметил не как поэтическое переживание, а как факт, который мозг зарегистрировал с раздражающей скоростью до того, как успел выдать себе приказ смотреть профессионально, нейтрально и не как идиот. Короткие огненно-рыжие — почти ядовито-оранжевые — волосы, два задорных хвостика по бокам, похожие то ли на маленькие кошачьи уши, то ли на рожки, чёлка небрежная, глаза светло-янтарные, злые, живые. Лицо — аккуратное, подтянутое, с выражением человека, который собирался сделать что-то наглое и никак не планировал оказаться пойманным за руку в веьсма буквальном смысле. Белая рубашка была завязана узлом на талии. Это Роберт тоже заметил. К сожалению. Потому что рубашка не просто нарушала пионерский устав, если таковой здесь вообще существовал; она делала это с каким-то демонстративным, почти идеологическим вызовом. Полы завязаны узлом, живот открыт, верх натянут так, что концентрация на лице требовала отдельного дисциплинарного усилия. Красный галстук вместо положенного места был повязан на руке, как напульсник или знак личной независимости от здравого смысла, лагерных правил и, вероятно, всего человечества. Она смотрела на него. Он держал её запястье. Секунда растянулась. Потом девушка дёрнула рукой. — Отпусти руку, придурок пиджачный! Голос был резкий, хрипловатый, с такой интонацией, будто «придурок пиджачный» было не оскорблением, а точной научной классификацией. Роберт отпустил на полсекунды позже, чем стоило бы, потому что мозг ещё завершал пересчёт угрозы из категории «нападение» в категорию «местная рыжая дамочка с неизвестной мотивацией». — Извини, — сказал он ровно. — Рефлекс. Она отдёрнула руку и демонстративно потёрла запястье. — Рефлекс у него. Ты нормальный вообще? — В последнее время этот вопрос стал дискуссионным. — Повтори-ка? — Говорю, что сам хотел бы знать. Она прищурилась. Её взгляд быстро прошёлся по нему: пиджак, жилет, рубашка, ослабленный галстук, портфель, пальто, туфли. Потом вернулся к лицу. В глазах появилось что-то между раздражением и интересом. — Ты новенький, что ли? — Это слово сегодня обладает удивительной популярностью. — Нормально отвечать не учили? — Учили. Просто преподаватель умер при загадочных обстоятельствах. Она моргнула. — Дебильная шутка, пиджачок. — Согласен. Но она хотя бы короткая. Бывают длинные и дурацкие. Например... — Да помолчи ты уже! — она скривилась. — Ты откуда вообще такой вылез? Роберт бросил взгляд назад, в сторону дороги к воротам. — Из автобуса. — Очень смешно. — Удивительно, но это один из самых правдивых ответов за утро. — А до автобуса? — Из самолёта. Она посмотрела на него так, будто мысленно выбирала между «идиот», «псих» и «издевается». Судя по выражению лица, пока лидировали все три варианта, причём с хорошим отрывом от здравого смысла. — Ты издеваешься? — Не в полной мере. Потенциал для издевательства пока использован процентов на двадцать. — Слушай, пиджак… — Роберт. — Что? — Меня зовут Роберт. «Пиджак» — предмет одежды. Хотя, учитывая текущую обстановку, возможно, он здесь более легитимен, чем я. Девушка на секунду застыла, а потом хмыкнула. — Алиса. Она сказала это коротко, будто бросила камень. Алиса. Имя зафиксировалось мгновенно. Алиса. Рыжая. Агрессивное приветствие. Высокая уверенность. Склонность к физическому контакту без предупреждения. Он едва не улыбнулся внутренней формулировке. — Приятно познакомиться, Алиса. — Ага, прям вижу, как приятно. Ты мне руку чуть не вывернул. — Если бы я вывернул, ты бы сейчас формулировала претензию менее активно. — Ты ещё и угрожаешь? — Констатирую разницу между «чуть» и «на самом деле». Она важна. Особенно в травматологии. Алиса сделала шаг ближе. Она была ниже его — заметно, особенно с учётом его роста даже в семнадцатилетнем теле. Но двигалась так, будто это не имело никакого значения. Есть люди, которые занимают пространство физическими параметрами. Алиса, судя по всему, занимала его характером, громкостью и готовностью идти лбом в любую стену, пока стена первой не извинится. — Слушай сюда, Роберт, — сказала она, выделяя имя с явной насмешкой. — У нас тут не хватают и руки не крутят, понял? — У нас тут сзади не подкрадываются с намерением нанести неизвестное воздействие по человеку, который вас впервые видит, — ответил он. — Впрочем, я пока не изучил местный этикет. Возможно, у вас это аналог рукопожатия. — Я тебя просто хотела… Она запнулась. — Что? — Ничего. — Подзатыльник? — предположил Роберт. Алиса прищурилась ещё сильнее. — А если и так? — Тогда мы выяснили важную культурную разницу. В моей системе координат подзатыльник незнакомому человеку относится не к дружелюбию. Она несколько секунд смотрела на него. Потом уголок её губ предательски дрогнул. Она тут же сжала губы обратно, но было поздно. Роберт заметил. Конечно, заметил. Он замечал микрореакции на переговорах с людьми, которые годами тренировались не показывать заинтересованность в цене. Алиса с её живым лицом была, простите, как открытая панель телеметрии. — Что, смешно? — спросил он. — Нет. — Убедительно. Почти как финансовый отчёт с ручными правками. — Ты всегда так говоришь? — В основном когда меня пытаются ударить сзади. — Да не ударить! — Ах, прошу прощения. Нанести воспитательно-развлекательное воздействие ладонью в область затылка. Теперь она уже почти улыбнулась. Почти. Но злость всё ещё держалась, и держалась неплохо. — Боже, какой занудный. — Я предпочитаю «структурно мыслящий человек с низкой толерантностью к хаосу». — Зануда, — повторила она. — Краткость — сестра таланта, но иногда сирота точности. — Господи, — Алиса закатила глаза. — Ты точно новенький? Может, тебя из библиотеки выгнали за то, что книги начали жаловаться на духоту в помещении? Роберт посмотрел на неё внимательнее. Это уже было неплохо. Быстро адаптируется. Отвечает. Не просто злится,а играет. Умеет кусаться словами. Не так точно, как могла бы при тренировке, но живо, без задержки. В глазах не страх, а вызов. И интерес. Ей было не только неприятно. Ей было интересно, что само по себе делало её опаснее. Люди, которым интересно, хуже предсказуемых. — Книги обычно не жалуются, — сказал он. — Они страдают молча. В отличие от некоторых рыжих террористок. — Террористок? — Алиса подняла бровь. — Попытка нападения на одиночного гражданского, психологическое давление, нарушение дресс-кода с элементами демонстративного экстремизма. Она опустила взгляд на свою завязанную рубашку, потом снова на него. — Тебе мой дресс-код не нравится? Вопрос был задан слишком вызывающе, и слишком осознанно. Роберт на долю секунды почувствовал, как подростковое тело, предательское биологическое недоразумение, решило принять участие в обсуждении раньше, чем его об этом спросили. Сознание двадцатидвухлетнего человека с опытом переговоров, отношений, ошибок и дорогих костюмов посмотрело на это внутреннее участие с выраженным неодобрением. Не сейчас. Не здесь. Не с человеком, который пять секунд назад пытался дать тебе подзатыльник. — Мне не нравится слово «дресс-код» применительно к системе, где галстук используется как наручная декларация независимости, — сказал он, удерживая взгляд на уровне её лица. — А в остальном — это вопрос к местному уставу, не ко мне. Алиса заметила усилие. Конечно, заметила. Улыбка стала шире и опаснее. — А ты, значит, устав любишь? — Я люблю понимать правила до того, как их нарушают. Это экономит ресурсы. — А нарушать любишь? — Только если правила написаны идиотами. — О, — сказала Алиса, и в голосе впервые появилось настоящее одобрение, мгновенно замаскированное ехидством. — Значит, не совсем безнадёжен. — Твоё мнение было важным элементом моей самооценки все последние сорок секунд. — Да я вижу, ты прямо переживал. — Сильно. Внутри. Там уже траурная комиссия заседает. Она фыркнула. На этот раз смех почти прорвался. Она отвернулась на секунду, будто рассматривала домик справа, но плечи выдали её раньше, чем лицо. Роберт отметил это с тем тихим удовлетворением, которое человек испытывает, когда сложная система впервые отвечает на тестовый сигнал ожидаемым образом. Потом она резко повернулась обратно и ткнула пальцем ему в грудь — точнее, в жилет. — Слушай, умник. Ты вообще к кому идёшь? — К Ольге Дмитриевне. — О-о, — протянула Алиса. — К вожатой. Ну конечно. Пиджачного мальчика сразу к начальству. — Это не мой выбор. Меня в добровольно-принудительном порядке направила туда Славя. — Славя, конечно, направила, — Алиса скривилась, но без злобы, скорее привычно. — Конечно, она бы лишнего ничего у тебя не спросила. — Звучит как полезный сотрудник. — Сотрудник? — Неважно. — Ты правда странный. — Мы снова вернулись к этому пункту. Хочешь, я заведу таблицу отзывов? — Таблицу он заведёт, — передразнила она. — Ты в лагерь отдыхать приехал или отчёты писать? Роберт на секунду замолчал. Вопрос был случайный. Очевидно случайный. Но попал неприятно точно. Он не приехал отдыхать. Он вообще не приехал. Он заснул на эшелоне в самолёте, который должен был доставить его в Ригу, и проснулся в автобусе у лагеря, где его тело стало на пять лет моложе, телефон потерял сеть, а люди вокруг считали всё это нормальной частью дня. Отдыхом это можно было назвать только в том случае, если перед этим долго работать в отделе маркетинга ада. Алиса заметила паузу. Её выражение чуть изменилось. На мгновение в глазах мелькнуло нечто не такое колючее. Внимание. Почти вопрос. Роберт закрыл это быстрее, чем она успела туда войти. — Отдыхать, — сказал он. — Просто у меня необычная методика. Сначала строю карту местности, оцениваю риски, выявляю агрессивных рыжих субъектов, потом, возможно, расслабляюсь. — Агрессивных рыжих субъектов? — переспросила она опасно тихо. — Термин предварительный. Могу заменить на «энергичная представительница местного фаунистического разнообразия». — Ты сейчас договоришься. — Это часто случается. — Тебя кто-нибудь бил вообще? — Разумеется. — И? — Некоторые потом жалели. Сказано было спокойно. Без бравады. Именно поэтому Алиса остановилась. Она посмотрела на него внимательнее, уже не только как на пиджачного новенького с длинным языком. Роберт понял, что переборщил ровно на границе, но не перешёл её. Хорошо. Иногда полезно дать понять, что ты не мягкая игрушка. Особенно людям, которые проверяют мир подзатыльниками. — Самоуверенный, — сказала она наконец. — Нет. Просто не люблю повторять одни и те же ошибки слишком часто. — Значит, ошибки всё-таки были? — Я выгляжу как человек, который родился в пиджаке и сразу начал читать лекцию акушерке о неэффективности родильного процесса? Алиса секунду держалась. Потом всё-таки рассмеялась. Коротко, резко, почти против воли. Смех был живой, чуть хриплый, без всякой воспитанной аккуратности. Она тут же попыталась снова сделать злое лицо, но оно уже не собиралось обратно так же хорошо. — Дебил ты, Роберт. — Это уже лучше, чем «придурок пиджачный». Прогресс в отношениях налицо. — Никаких отношений у нас нет. — Разумеется. Пока только инцидент, устное предупреждение и обмен оскорблениями. — Пока? — она прищурилась. — Я имел в виду хронологически, не романтически. — Очень надеюсь. — Не переживай. Я в целом не привык строить романтические планы с людьми, которые начинают знакомство с попытки ударить меня по затылку. — Да не ударить! — Точно. Воспитательно-развлекательное воздействие. — Я тебя сейчас реально ударю. — Вот теперь формулировка стала честнее. Она шагнула ближе снова, но уже без реального намерения нападать. Скорее чтобы не уступать пространство. Её глаза блестели — злость, смех, вызов, интерес. Слишком много всего сразу. Роберт поймал себя на том, что наблюдает не только как аналитик. Это было нежелательно. И, возможно, неизбежно. Он внутренне поставил себе галочку: осторожно. Потом вторую: очень осторожно. Потом третью, потому что первые две выглядели недостаточно убедительно. — Ладно, — сказала Алиса, резко отступив. — Иди к своей Ольге Дмитриевне, пиджак. Только смотри, не заблудись. А то лес большой, найдут потом через неделю, будешь лежать такой весь умный, с таблицей отзывов. — Если найдут через неделю, таблица будет уже не отзывов, а патологоанатомического анализа. — Фу, — сказала она, но улыбнулась. — Ты вообще нормальные шутки знаешь? — Знаю, но берегу для людей с устойчивой психикой. — Ах ты… Она снова сделала шаг, но теперь уже явно играя. Роберт не двинулся. Просто смотрел. Это, кажется, её раздражало сильнее любого ответа. — Ещё увидимся, Роберт, — сказала она, выделив имя так, будто это была угроза. — Территория ограниченная, — ответил он. — Вероятность высокая. — Зануда. — Террористка. — Пиджак. — Ульяна напугала Лену жуком. Алиса на секунду зависла, не сразу поняв, что он продолжил ряд классификаций не по логике оскорблений, а по фактам утренних событий. Потом закрыла лицо ладонью, будто он физически причинил ей интеллектуальную боль. — Господи, за что нам всё это… — Вопрос хороший, — сказал Роберт. — Я тоже пытаюсь выяснить. Она убрала ладонь, посмотрела на него ещё раз — уже страннее. Не злее. Внимательнее. — Ты правда чудной какой-то, — сказала она тише. — Не как эти. — Какие «эти»? — Да все. Ответ был слишком быстрый. И слишком нечёткий. Роберт отметил. Алиса будто сама поняла, что сказала лишнее, и тут же вернула прежнее выражение лица. — Ладно, всё. Проваливай к вожатой, пока я добрая. — Ты сейчас добрая? — А ты хочешь проверить, какая я злая? — Учитывая утреннюю статистику, нет. Мне ещё нужно сохранить работоспособность. — Тогда топай. Она развернулась и сама пошла прочь — не туда, откуда пришла, а по боковой дорожке между домиками. Шла быстро, свободно, чуть вызывающе, будто даже спина у неё умела спорить. Рыжие хвостики качались при каждом шаге, красный галстук на руке мелькал ярким пятном. Роберт смотрел ей вслед дольше, чем следовало, но всё же заставил себя отвернуться. Очень хорошо. Просто великолепно. Быстрая рекогносцировка должна была включать: пройти от ворот до вожатой, минимально взаимодействовать с местными, получить статус, задать осторожные вопросы, не привлекать лишнего внимания. Фактический результат: познакомился со Славей, напугал или смутил фиолетововолосую пионерку, обсудил жука с малолетней диверсанткой в футболке «СССР», едва не бросил через себя рыжую девушку с характером ручной гранаты и вступил с ней в словесную перепалку, по итогам которой она, кажется, не решила окончательно, хочет ли разбить ему лицо или услышать следующую реплику. План, как говорится, выполнялся безупречно, если целью была управляемая катастрофа. Он достал блокнот. Открыл новую строку. Алиса. Рыжая. Очень яркая внешность. Галстук на руке, рубашка узлом. Первичный контакт: попытка подзатыльника. Реакция на сопротивление — агрессия, затем интерес. Быстрая речь, хорошая импровизация, высокий уровень вызова. Опасна социально. Потенциально полезный источник информации. Не провоцировать без необходимости. Он остановился. Посмотрел на запись. После короткой паузы дописал: Провоцировать, вероятно, всё равно буду. Контролировать. Потом закрыл блокнот. Где-то впереди его ждала Ольга Дмитриевна, вожатая, административный центр этой странной системы и, возможно, человек, который хотя бы частично объяснит, почему его сегодняшний день нарушил больше законов физики, биологии и здравого смысла, чем некоторые министерские закупки нарушали принципы эффективности. Роберт поправил пиджак, перехватил портфель удобнее и пошёл дальше по дорожке к нижним домикам. За спиной, откуда-то из-за деревьев, донёсся голос Алисы: — Эй, пиджак! Он остановился, но не обернулся сразу. — Что? — Смотри под ноги. Тут корни. Пауза. — А то сломаешь себе что-нибудь важное, и мне потом скучно будет! Роберт всё-таки обернулся. Алиса уже почти скрылась за домиком, но на секунду высунулась из-за угла, ухмыльнулась и исчезла. Он посмотрел на корень прямо перед собой. Действительно корень. Большой. Весьма заметный , между прочим. Если бы он сейчас споткнулся, это было бы настолько символично, что его внутренний отдел сарказма, вероятно, уволился бы от перегруза. Роберт перешагнул через корень. — Спасибо, — сказал он уже в пустоту. Потом добавил тише: — Рыжая террористка. И пошёл дальше.

***

Площадь возникла постепенно: сначала дорога стала шире, потом зелень по сторонам будто отступила, потом появились скамейки, флагшток, аккуратные клумбы, административный корпус с видом здания, в котором решения принимались не потому, что они правильные, а потому, что «так положено», и, наконец, в центре — он. Памятник. Роберт остановился. На постаменте, с выражением лица человека, который уже при жизни успел одобрить достаточное количество пятилеток, возвышался бюст какого-то мужчины. Не Ленин. Не Сталин. Не Маркс, не Энгельс, не кто-то из узнаваемого набора исторических лиц, которые в советском визуальном языке встречались с частотой, близкой к навязчивому расстройству. Просто мужчина. Суровый. Монументальный. С таким подбородком, что им, вероятно, можно было бы колоть уголь, подписывать постановления и морально подавлять мелкобуржуазные колебания. На табличке было написано: ГЕНДА. Роберт смотрел на надпись несколько секунд. Потом ещё несколько. Потом слегка наклонил голову, как делал всегда, когда сталкивался с информацией, которая либо была невероятно важной, либо невероятно тупой, а различить эти две категории сразу не получалось. — Генда, — произнёс он тихо. Слово не стало понятнее от произнесения вслух. Он достал блокнот. На странице, где уже были грубо перенесены линии карты из автобусной кабины, он поставил точку в центре площади и подписал: «памятник: Генда». Потом рядом — маленький знак вопроса. Потом ещё один, потому что один выглядел недостаточно искренне. Генда. Вот не Ленин. Не даже Сталин, что в контексте пионерского лагеря было бы, мягко говоря, спорно, но хотя бы исторически узнаваемо. Не какой-то местный герой Гражданской войны, чьё имя он мог бы вытащить из памяти по косвенным признакам — форма, даты, лозунги. Просто Генда. А он, между прочим, занимал первое место по истории в Латвии. Не в смысле «я что-то там читал на выходных и теперь могу спорить в комментариях», а буквально: олимпиады, архивные темы, история Восточной Европы, СССР, межвоенная Балтия, оккупации, войны, идеологические конструкции, персоналии, вся эта прекрасная коллекция человеческих ошибок, оформленных в хронологическом порядке. Если бы в советской истории существовал деятель настолько значимый, чтобы ему ставили здоровенный бюст в пионерлагере, Роберт, скорее всего, хотя бы краем памяти зацепился бы за имя. Но нет. Генда не цеплялся ни за что. Может, местный. Основатель конкретного лагеря. Какой-нибудь товарищ Генда, видный деятель райкома, погибший при героическом освоении бухгалтерии и поставок сгущёнки. Или директор, которого после смерти решили увековечить так, будто он лично освободил Берлин, построил Днепрогэс и заодно изобрёл утреннюю зарядку. Хотя бюстище был здоровенный. Слишком здоровенный для «местного основателя». Роберт сделал ещё одну пометку: «масштаб памятника не соответствует вероятной локальной значимости. Проверить». Потом остановился, посмотрел на написанное и почти усмехнулся. Проверить. Да, конечно. Сейчас он найдёт местный архив, сделает запрос в библиотеку, поднимет сведения по райкому, уточнит биографию товарища Генды, а потом, если останется время между телепортацией, омоложением на пять лет и советским пионерским абсурдом, напишет историческую справку с приложениями. Прекрасный план. Идиотский, но прекрасный. Слишком много данных. И все они говорили: «Поздравляем, Роберт, ты здесь». Он был не уверен, что хочет принимать поздравления. Согласно инструкции Слави, административный корпус был рядом, но сама Ольга Дмитриевна могла оказаться в домике. Роберт огляделся, сверил площадь с картой, которую успел перерисовать, и отметил несколько новых объектов. Генда в центре. Админкорпус. Дорога к столовой. Направление к северным домикам. Вероятное расположение жилого сектора, где будет вождь-вожатая. Он как раз дописывал стрелку, когда сбоку послышались быстрые шаги. Не бег. Скорее торопливая ходьба человека, который постоянно куда-то спешит, даже если никто его не гонит. Роберт поднял голову. К нему приближался парень примерно его нынешнего биологического возраста — то есть того возраста, в котором тело Роберта теперь имело наглость находиться. Светлые волосы, открытое лицо, пионерская форма, выражение искренней заинтересованности, какое бывает у людей, которые ещё не поняли, что мир очень любит наказывать за лишнюю коммуникабельность. — Привет! — сказал парень. — Ты, наверное, новенький? Роберт на полсекунды закрыл глаза. Опять, блин, это слово. Новенький. Его уже начинало тянуть за собой целый хвост ощущений: школьный коридор, списки, чужие взгляды, попытки быстро оценить, к какой группе тебя отнести. Только теперь он был «новеньким» не в школе, а в пионерлагере, где в центре площади стоял памятник неизвестному Генде, а у него в портфеле лежал ноутбук из двадцать первого века, паспорт гражданина Латвии и, вероятно, несколько пластиковых карт, которые здесь можно было использовать разве что как очень дорогие закладки. — Допустим, — сказал он. Парень улыбнулся ещё шире. — Я Сергей Сыроежкин. Но все зовут Электроником. Пауза. Но внутри Роберта за эту паузу успело произойти несколько процессов. Во-первых, имя Сергей Сыроежкин было знакомым. Не как реальный исторический персонаж, конечно. Как культурная ссылка. Советский фильм, робот, мальчик, «Приключения Электроника». Песня, которую кто-то когда-то включал, может, отец, может, в каком-то старом плейлисте. Два похожих мальчика, один настоящий, другой электронный. Символика настолько лобовая, что ею можно было бы разбивать окна. Во-вторых, парень действительно был похож. Светлые волосы, открытость, эта советская мальчишеская правильность, словно его собрали из представлений о юном технике, добром сердце и готовности чинить радиоприёмник без угрозы вознаграждения. В-третьих, это уже было слишком. — Jēzus Kristus, — подумал Роберт. — Что происходит. Вслух он, разумеется, сказал другое: — Роберт. — Просто Роберт? — уточнил Сергей. — В большинстве ситуаций этого достаточно. — А фамилия? — Бутанс. — Роберт Бутанс, — повторил тот с видом человека, который пробует имя на слух. — Звучит необычно. — Я стараюсь, — сухо ответил Роберт. Сергей, к счастью или к нсчастью, сухость не счёл препятствием к продолжению диалога. Напротив, он как будто воспринял её как естественную особенность новенького, подлежащую мягкому преодолению. — Ты к Ольге Дмитриевне? — Если местная логистика не содержит скрытых ловушек, то да. — Она, наверное, у себя. Или в админкорпусе. Тебе показать? Роберт посмотрел на карту в блокноте, потом на Сергея, потом снова на карту. — Славя уже объяснила. Я пока справляюсь. — А, Славя тебя встретила? Тогда нормально. Она всё знает. Фраза была сказана с такой абсолютной уверенностью, что Роберт мысленно добавил к имени Слави новую характеристику: «локальный навигационный и моральный авторитет». — Это полезное качество, — заметил он. — Особенно если оно не сопровождается желанием всех спасать без запроса. Сергей задумался. — Ну… Славя хорошая. — Я не спорю. Просто «хороший человек» и «человек, который даёт другим спокойно утонуть в собственных решениях» — редко совпадающие множества. Сергей посмотрел на него чуть растерянно, но не обиделся. В этом тоже было что-то странно приятное. Большинство людей на подобные фразы либо напрягались, либо делали вид, что поняли, либо начинали немедленно доказывать свою интеллектуальную состоятельность. Этот просто честно не понял и продолжил быть собой. — Ты интересно говоришь, — сказал он наконец. — Это дипломатичная формулировка слова «странно». — Не, интересно. Роберт отметил: «Электроник — доброжелателен. Технический кружок? Проверить». Потом убрал блокнот. — Скажи, Сергей. Здесь есть телефон? — Телефон? — тот сразу оживился. — В админкорпусе вроде есть. Но им обычно не пользуются. Только если очень надо. А зачем? — Проверить, насколько далеко простирается местная связь с цивилизацией. — А-а, — сказал Сергей, как будто понял. — Ты издалека? Роберт посмотрел на него. Издалека. Да, можно было сказать и так. — Из Риги. — Ого, Прибалтика! — обрадовался Сергей. — У нас, кажется, кто-то был из Литвы в прошлом году. Или из Эстонии. Не помню. «Прибалтика». Слово, от которого в его реальности многие латыши, как и он, морщились по целому набору исторических причин, здесь прозвучало совершенно буднично. Без злого умысла. Просто советская география. Ещё одна маленькая заноза в общей картине. — Понятно, — сказал Роберт. — Ну, я побежал, — Сергей кивнул в сторону кружков. — Если что, я в клубе кибернетики. Там радиодетали, схемы, всякое такое. Заходи! Кибернетики. Роберт чуть не улыбнулся. — Возможно, зайду. — Давай! — Сергей махнул рукой и побежал дальше. Роберт проводил его взглядом. Сергей Сыроежкин. Электроник. Клуб кибернетики. Памятник Генде. Славя. Красная девочка с надписью «СССР» на футболке, пугающая фиолетововолосую пионерку жуком. Рыжая Алиса, атакующая сзади как малолетний диверсант, но выглядящая при этом настолько... Он оборвал мысль. Не сейчас. Вот точно не сейчас, bitte. Сейчас нужно было идти к вожатой, выяснить хотя бы базовые параметры этого дурдома, попытаться получить доступ к телефону, понять географическое положение, административную принадлежность, дату, год, режим лагеря, список взрослых, наличие транспорта, медпункта, связи и желательно — хотя это уже из области мечтаний — объяснение, почему его тело решило сыграть в «назад в семнадцать». План был разумный. А значит, реальность почти наверняка собиралась его испортить.

***

Роберт пытался построить гипотезы. Первая: сон. Плохо объясняет консистентность деталей, физические ощущения, усталость мышц, запахи, боль в пальцах после слишком крепкого сжатия поручня автобуса. Сны могут быть яркими, да. Но сон, в котором ты методично проводишь инвентаризацию, записываешь номера домиков, замечаешь тип ворот и структуру электроснабжения, а потом споришь с рыжей пионеркой о вреде нападения со спины, — это уже либо сон крайне больного управленца, либо не сон. Вторая: галлюцинация. Плохо объясняет непрерывность восприятия и наличие сложных социальных реакций у других людей. Хотя, конечно, если мозг решил сгореть красиво, он мог устроить и не такое. Но у Роберта не было в анамнезе психотических эпизодов, наркотиков, травм головы, высокой температуры или иных радостей, которые обычно служат входным билетом в подобный театр. Третья: похищение с постановкой. Самая земная и потому наименее безумная. Но для неё требовалось слишком многое: вывезти его из самолёта, изменить тело или заставить его поверить в изменение тела, создать советский лагерь с десятками людей, инфраструктурой, лесом, автобусом, картой, неизвестной исторической символикой, а главное — сделать всё это так, чтобы он не заметил следов логистики. Кто мог? Теоретически — государственные структуры. Практически — зачем? Давление на BaltOps? Психологическая операция? Слишком дорого, слишком странно, слишком неэффективно. Если тебе нужно воздействовать на владельца оборонной корпорации, существуют более простые методы, начиная от финансового давления и заканчивая банальным удержанием в комнате без окон. Четвёртая: неизвестное физическое явление. Самая неадекватная. И, к его большому неудовольствию, пока лучше других покрывала данные. — Прекрасно, — пробормотал Роберт. — Когда «неизвестное физическое явление» становится самой аккуратной гипотезой, день определённо удался. Он свернул к домику, на который указали сразу два случайно пойманных ориентира: табличка, дорожка и то, что рядом не было шумной толпы. Домик вожатой выглядел чуть аккуратнее остальных, ухоженнее. Занавески ровные, ступеньки чистые, возле крыльца какие-то цветы, которые кто-то явно поливал не по приказу, а потому что не мог иначе. Роберт остановился перед дверью. Постучал. — Да-да, входите! — раздалось изнутри. Он вошёл. Внутри было прохладнее. Деревянные стены, простая мебель, стол, кровать, шкаф, какие-то бумаги, пионерские атрибуты, запах чая, бумаги и чего-то едва сладковатого — возможно, духов. Всё скромно, но не бедно. Функционально. За столом сидела девушка лет двадцати пяти. Ольга Дмитриевна, очевидно. Высокая — это было видно даже сидя, по пропорциям. Длинные каштановые волосы, зелёные глаза, аккуратное лицо человека, который привык быть ответственным и немного усталым одновременно. Пионерская форма на ней выглядела не костюмом, а рабочей одеждой. На груди — академический нагрудный знак выпускника вуза искусства, деталь неожиданная и потому сразу отмеченная. Она подняла глаза от бумаг и улыбнулась. — А, ты, наверное, Роберт? Роберт отметил: имя известно заранее. — Да. — Проходи, не стой у двери. Я Ольга Дмитриевна, вожатая твоего отряда. «Моего отряда», — мысленно повторил он. Очень мило. У него теперь есть отряд. Где-то в параллельной реальности совет директоров BaltOps, вероятно, испытывал бы сложные чувства, узнай, что их генеральный директор административно перешёл в подчинение двадцатипятилетней вожатой пионерлагеря. — Очень приятно, — сказал Роберт с тем уровнем вежливости, который обычно применялся на переговорах, когда другая сторона уже сказала что-то спорное, но конфликтовать рано. Ольга Дмитриевна окинула его взглядом. Взгляд задержался на костюме. На портфеле. На пальто. На часах. На лице. Её выражение на мгновение стало таким, будто она пыталась совместить слова «новый пионер» и «юный представитель иностранной банковской мафии» в одну непротиворечивую картину. Не получилось, но она быстро взяла себя в руки. — Дорогу нашёл нормально? — В целом да. Славя объяснила. Площадь, памятник товарищу Генде, административный корпус, затем жилые домики. — Присаживайся, — Ольга Дмитриевна указала на стул. — Устал, наверное, с дороги. С дороги. Да, можно было сказать и так. С дороги из частного самолёта в советский автобус через неизвестный... провал. — В некотором смысле, — сказал он и сел. Портфель поставил возле ноги. Пальто аккуратно положил на колени. Не потому что боялся, что украдут, а потому что пока не знал, какие здесь правила собственности. В местах с пионерской идеологией личная собственность могла оказаться понятием гибким, а гибкие понятия в чужих руках его никогда не радовали. Ольга Дмитриевна сложила бумаги. — Значит так. Ты прибыл позже остальных, поэтому тебе нужно будет немного освоиться. Форму мы тебе подберём, расписание дадим. Сегодня уже без нагрузки, познакомишься с ребятами, поужинаешь, отдохнёшь. Завтра включишься в общий режим. Роберт медленно кивнул. Общий режим. С каждым новым словосочетанием ситуация становилась всё более бюрократически оформленной, а значит опаснее. Бюрократия любит превращать безумие в расписание. — Прежде чем мы перейдём к форме, расписанию и прочим элементам организованной юности, — сказал он, — у меня есть несколько вопросов. Ольга Дмитриевна улыбнулась. — Конечно. Спрашивай. — Здесь есть возможность позвонить? Улыбка немного изменилась. Не исчезла, но стала официальнее. — Позвонить родителям? — Допустим. — Роберт, — сказала она мягко, — у нас в лагере есть определённые правила. В целях развития самостоятельности и сплочённости пионеры допускаются к звонкам родителям только в крайнем случае. И не в первый же день. Он посмотрел на неё. Развития самостоятельности. Сплочённости. Телефон как угроза воспитательному процессу. Очень советская конструкция. Почти музейная. Если бы его сейчас не касалось лично, он, возможно, даже оценил бы чистоту жанра. — Крайний случай, — повторил он. — То есть внезапное прибытие человека в неизвестное место без ясного понимания логистики, административного статуса и причин происходящего не считается крайним случаем? Ольга Дмитриевна нахмурилась, но не строго — скорее с заботой. — Ты просто устал и волнуешься. Это нормально. Роберт едва заметно поморщился от ретивого слова «нормально» применённого в этом контексте. — Мне редко помогает, когда ситуацию, не обладающую признаками нормы, называют нормальной. — Твои родители согласились на условия лагеря, — сказала она. — Они знали, что первое время звонков не будет. Это часть программы. Роберт застыл. Какие родители. Его родители были в Риге. Мать, вероятно, сегодня утром... или в той реальности, где сегодня продолжало быть сегодня, должна была пить кофе и читать что-то на латышском новостном сайте. Отец, возможно, ехал на рыбалку или... неважно. Важно то, что они никак не могли согласиться на пионерский лагерь «Совёнок», потому что во-первых, он не ребёнок, во-вторых, они не сумасшедшие, в-третьих, Латвия давно не СССР, а в-четвёртых — что за хрень вообще. — Мои родители, — медленно произнёс он. — Да. — Согласились. — Конечно. «Допустим», — сказал он себе. Слишком много уже допущений, но да. Если местная реальность считает, что у него есть родители, которые отправили его сюда, значит, в её административных бумагах наверняка есть соответствующая запись. Или иллюзия записи. Или память людей, которая заменяет документы. Или эта женщина просто говорит то, что должна говорить, не имея возможности заметить противоречие. Последнее было самым неприятным. — Хорошо, — сказал Роберт. — Тогда второй вопрос. Где мы находимся географически? Ближайший населённый пункт, район, область. Ольга Дмитриевна ответила не сразу. — Лагерь «Совёнок», — сказала она. — Это я понял по воротам. Я спрашиваю не название учреждения, а географическую привязку. — Недалеко от райцентра. — Какого? — Ну… нашего, — она чуть улыбнулась, будто вопрос был странным. Роберт почувствовал, как внутри что-то холодеет. — Название? — Роберт, зачем тебе сейчас это? — Для ориентации. — Ты в лагере. Ориентироваться тебе пока нужно в лагере. — Это не ответ. — Это вполне ответ для первого дня. Он посмотрел на неё внимательнее, как смотрел на людей на переговорах, когда те начинали уходить от конкретики. Обычно через десять секунд такого взгляда человек либо начинал говорить по существу, либо раздражался. Ольга Дмитриевна сделала третье: встревожилась. — Ты правда очень устал, — сказала она. — Дорога, новая обстановка… Давай не будем сейчас загружать тебя лишним. Лишним. Название района — лишнее. Доступ к телефону — лишнее. География — лишнее. Отлично. — Какой сейчас год? — спросил Роберт. Пауза. Теперь уже явная. Ольга Дмитриевна посмотрела на него так, будто он только что спросил, является ли вода мокрой и допускается ли существование Луны без согласования с советом дружины. — Роберт. — Это простой вопрос. — И именно поэтому он меня немного беспокоит. — Меня беспокоит значительно большее количество вещей, но я стараюсь держаться в рамках конструктивного диалога. — Год ты знаешь. — Допустим, я хочу услышать его от вас. — Зачем? — Контрольная проверка данных. — Каких данных? — Моих. Она откинулась на спинку стула. Впервые в её взгляде появилась не только забота, но и педагогическая настороженность. Вот сейчас перед ней сидел не просто усталый новенький, а подросток, который задаёт слишком много странных вопросов, одет как делегат буржуазной конференции и говорит с интонацией человека, привыкшего, что ему отвечают. — Послушай, — сказала она мягче. — Я понимаю, что ты волнуешься. Но здесь лагерь, а не экзамен. Тебе не нужно всё контролировать с первой минуты. Роберт едва не рассмеялся. Не нужно всё контролировать. Это было примерно как сказать лёгким движением руки: «не нужно дышать, лёгкие сами как-нибудь разберутся». Контроль был не капризом. Контроль был способом не развалиться. Особенно сейчас, когда все привычные опоры — время, тело, география, история, статус, возраст — кто-то снял, как детали с механизма, и бросил рядом со словами «ну, ты адаптируйся». — Хорошо, — сказал он наконец. — Временно отложим. — Вот и славно. Нет, не славно. Совсем не славно. Но продолжать давить прямо сейчас было нерационально. Она закрывалась. Чем сильнее он требовал конкретики, тем больше она переводила разговор в воспитательную плоскость. Нужно было сменить тактику: принять правила внешне, собрать данные неофициально. Ольга Дмитриевна, кажется, тоже решила вернуться к практическим вопросам. — Теперь по размещению. Так как ты прибыл один, возникла небольшая сложность. По правилам лагеря одному селиться в отдельный домик нельзя. Роберт поднял взгляд. — Почему? — Правила безопасности. Пионеры живут по двое. Так проще следить за порядком, режимом, дисциплиной. — Логично. — Но свободной пары сейчас нет. Поэтому первое время ты можешь пожить у меня. Роберт смотрел на неё. Ольга Дмитриевна смотрела на него. Где-то за окном щебетала птица. Очевидно, птица не понимала исторической значимости момента. Или понимала, но ей было плевать, что в целом соответствовало поведению птиц. — Простите, — сказал Роберт очень медленно. — Что? — У меня есть место. Это временно, пока решим вопрос. Он поставил пальцы на переносицу. Нет. Нет-нет-нет. Сначала автобус. Потом тело семнадцатилетнего себя. Потом Генда. Потом Электроник. Потом запрет на телефон, родители, которые «согласились», география, уходящая в туман. И теперь предложение поселиться в домике двадцатипятилетней вожатой. Прекрасно. Если реальность решила устроить ему стресс-тест, она явно наняла хорошую команду сценаристов. Больных на голову, но талантливых. — Ольга Дмитриевна, — произнёс он, тщательно подбирая тон, — я вынужден выразить категорическое несогласие. Она удивилась. — Почему? — Потому что это, мягко говоря, создаёт странную ситуацию. — Ничего странного. Я вожатая. — Именно. — И отвечаю за тебя. — Именно поэтому. Она не сразу поняла. Потом поняла и неслабо смутилась. Смущение вышло почти мгновенным: лёгкий румянец, взгляд в сторону, поправила бумаги, хотя в них не было необходимости. Роберт отметил это с некоторым облегчением. Значит, социальная логика здесь всё же работала. Просто правила пытались её игнорировать, как это часто делают правила, написанные людьми, не предполагающими частных случаев. — Роберт, — сказала она уже менее уверенно, — ты же понимаешь, что речь не об этом. — Я понимаю, о чём речь. Но я также понимаю, как подобное выглядит, если убрать из рассмотрения ваши благие намерения. — Это лагерь. — Именно. Пионерлагерь. Воспитательное учреждение. И если я правильно понимаю общую идеологическую рамку, здесь предполагается формирование морально устойчивой, дисциплинированной, социально ответственной молодёжи, а не совместное проживание несовершеннолетнего пионера с молодой вожатой в одном домике. Ольга Дмитриевна покраснела сильнее. — Ну ты скажешь тоже… — Я говорю сухо, потому что пытаюсь избежать более красочных формулировок. — Роберт! — Кроме того, — продолжил он, уже чувствуя, что аргументация, как ни абсурдно, работает, — это может нарушать не только внутренние правила лагеря, но и принципы, насколько я понимаю, комсомольской и партийной этики. Вопросы репутации педагогического состава, доверия родителей, дисциплины отряда… Он сделал паузу. — И, конечно, морального облика советского человека. Последняя фраза была ударом ниже бюрократического пояса. Ольга Дмитриевна открыла рот, закрыла, посмотрела на него так, будто не могла решить, злиться или признать, что формально он прав. Роберт внутренне почти аплодировал себе. Вот до чего дошло. Он защищался от поселения у вожатой ссылкой на моральный облик советского человека. Где-то в Риге его отец, вероятно, почувствовал внезапный приступ смеха, сам не понимая почему. — Ты очень… убедительно излагаешь, — наконец сказала Ольга Дмитриевна. — Профессиональная деформация. — Какая профессия в твоём возрасте? — Долгая история. — У тебя всё долгая история. — Сейчас — да. Она вздохнула, встала, подошла к шкафу и достала папку с какими-то списками. Листала несколько секунд, хмурилась, потом постучала пальцем по странице. — Ладно. Есть один вариант. Домик двадцать девять. Там сейчас свободно, потому что одного мальчика перевели к другому отряду, а второй ещё не приехал. Формально это нарушение, потому что ты будешь один. Но… — Но это меньшее нарушение по сравнению с альтернативой, — любезно подсказал Роберт. — Не надо так довольно выглядеть. — Я стараюсь выглядеть нейтрально. — Плохо стараешься. Он чуть склонил голову. — Приму к сведению. Ольга Дмитриевна протянула ему небольшой ключ с деревянной биркой. На бирке было выведено: 29. — Пока так. Вечером я зайду, проверю, как устроился. Форму тоже потом решим. И, Роберт… — Да? — Постарайся немного расслабиться. Здесь никто не собирается тебе вредить. Он взял ключ. Металл был тёплым от её ладони. — Я очень надеюсь, что вы правы. — Ты говоришь так, будто ожидаешь обратного. — Я предпочитаю не строить планы на основании надежды. Ольга Дмитриевна посмотрела на него долго. — Сложный ты. Роберт чуть усмехнулся. — Мне уже говорили. И, к сожалению, не только в пионерлагере.

***

Домик двадцать девять находился в нижнем ряду. Путь к нему занял несколько минут, но за эти несколько минут Роберт успел снова трижды свериться с картой, дважды поправить положение объектов, отметить расположение ближайших дорожек и один раз поймать себя на том, что думает о словах Ольги Дмитриевны. «Твои родители согласились». Не нравится ему это. Ох как не нравится. Ведь это могло означать несколько вещей. Первое: в местной системе существует ложная биография Роберта, встроенная так, что окружающие воспринимают её как факт. Тогда нужно найти документы. Путёвку, список отряда, медицинскую карту, что угодно. Второе: Ольга Дмитриевна сама не знает деталей и просто повторяет стандартную формулу. Тогда документы могут быть пустыми или отсутствовать. Третье: здесь вообще не существует внешнего мира в нормальном смысле, а все попытки уточнить географию будут вязнуть в мягких, воспитательных, бессодержательных ответах. Эта версия была хуже остальных, потому что делала лагерь не местом, а системой с ограниченным горизонтом. Роберт не любил системы с ограниченным горизонтом. Он вообще не любил, когда кто-то ограничивал ему горизонт. На подходе к южным домикам он заметил движение слева. Девушка с огненно-рыжими волосами заходила в домик неподалёку. Алиса. Узнать её было легко. Даже со спины. Короткая рыжая стрижка, два торчащих хвостика по бокам, походка человека, который не просто идёт, а как будто спорит с дорогой о праве существования. Белая рубашка, завязанная узлом, красный галстук на руке, голые ноги, синяя юбка. Само наличие её в кадре делало окружающую советскую аккуратность менее устойчивой, как будто кто-то добавил в идеологически правильный плакат слишком живое пятно краски. Она зашла в домик с номером двадцать три. На окне висел «Весёлый Роджер», чёрный флаг с черепом и костями. Роберт остановился на секунду. Разумеется. Пионерлагерь, моральный облик советского человека, Генда на площади — и пиратский флаг на окне у рыжей хулиганки, которая несколько минут назад пыталась напасть на него сзади. Символическая система лагеря снова дала сбой. Или, наоборот, работала идеально. — Внутренняя оппозиция в отдельно взятом домике, — пробормотал он. Алиса скрылась внутри, хлопнув дверью так, что даже на расстоянии было слышно: дверь была не закрыта, а идеологически поставлена на место. Роберт отметил на карте: «23 — Алиса». Домик двадцать девять был чуть дальше. Обычный деревянный пионерский домик. Небольшое крыльцо, две ступеньки, дверь с облупившейся местами краской, окно с занавесками, номерная табличка. Ничего угрожающего. Что, разумеется, не означало отсутствия угрозы. Большинство угроз в мире выглядели вполне буднично до момента, пока не начинали выполнять свою функцию. Роберт вставил ключ. Замок повернулся с лёгким скрипом. Он вошёл. Сначала не закрыл дверь. Постоял на пороге, осматривая помещение. Две кровати. Две тумбочки. Стол. Пара стульев. Шкаф. Окно. Простые стены. Запах дерева, пыли, старого белья и летнего тепла. На полу — доски, местами чуть скрипучие. Потолок низковат по его взрослым меркам, но в нынешнем теле терпимо. Хотя само выражение «нынешнее тело» всё ещё вызывало желание выругаться на трёх языках и одном диалекте управленческого отчаяния. Он вошёл внутрь полностью, закрыл дверь, повернул ключ. Потом сразу проверил, насколько надёжно дверь держится. Слабо. Не катастрофа, но если кто-то решит выбить, выбьет. Петли старые. Замок скорее психологический, чем физический. Окно открывается изнутри, снаружи, вероятно, тоже при наличии минимального энтузиазма и отвёртки. А отвертка таки у него была, ха-ха. В портфеле — ноутбук, зарядки, документы, возможно, мультитул? Он вспомнил: маленький Victorinox в боковом кармане. Хорошо. Инвентаризация помещения началась автоматически. Кровать у стены — первая. Матрас, подушка, одеяло. Проверить под матрасом. Ничего. Вторая кровать — то же. Тумбочка первая — пусто, кроме какого-то старого фантика и карандашного огрызка. Тумбочка вторая — пыль, пуговица, сложенный листок без текста. Шкаф — две вешалки, запах сыроватого дерева, полка сверху. За шкафом — узкая щель, мусор, паутина. Стол — устойчивый, можно двигать. Стулья — лёгкие, но один можно использовать как подпор двери, если поставить под ручку под правильным углом. Окно — деревянная рама, шпингалет, снаружи кусты. Подоконник широкий. Розетки. Он увидел их почти сразу. Две. Старые, советского типа, но вполне реальные розетки. На стене возле стола. Роберт подошёл к ним так, как человек в пустыне подходит к источнику воды, стараясь при этом сохранить выражение лица профессионала. — Слава Богу, — сказал он тихо. Потом вспомнил, что в текущем контексте это, возможно, не самая точная инстанция для благодарности, но решил не придираться. Бог, физика, неизвестный Генда — кто бы ни отвечал за наличие электричества, спасибо. Он присел, осмотрел розетки. Состояние среднее. Пыль. Контакты, вероятно, разболтаны. Заземления визуально не видно. Нужно будет проверить напряжение, частоту, стабильность сети. Зарядки у него универсальные, адаптеры должны справиться. Но если сеть здесь советского образца, возможны скачки. Ноутбук подключать напрямую — риск. Телефон — тоже, но меньше. Powerbank? Да, в портфеле. Заряд у него должен быть почти полный. Лучше сперва проверить простым зарядником, потом уже решать. — Надо будет проверить, есть ли заземление, — пробормотал он. — Хотя откуда здесь заземление, Роберт, не смеши электротехнический труп. Он открыл портфель. Сначала аккуратно разложил вещи на столе. Ноутбук. Зарядное устройство. Планшет. Телефон. Powerbank. Кабели. Папка с документами. Паспорт. Бумажник. Наличные — евро, немного долларов, латвийские документы, банковские карты. Механические часы были на руке. Ручка. Блокнот. Мультитул — да, маленький, в боковом кармане. Наушники. Визитница. Ключи от квартиры и кабинета, которые здесь выглядели как артефакты исчезнувшей цивилизации. Все вещи были с ним. Это одновременно успокаивало и пугало. Если бы его просто переместили физически, вещи могли переместиться вместе с ним. Если бы его сознание оказалось в теле семнадцатилетнего себя, вещи не должны были бы соответствовать взрослой версии. Если бы это была симуляция, вещи могли быть сгенерированы. Если сон — тоже. Если… Он остановил поток. Пока факты Факт: вещи есть. Факт: тело изменено. Факт: среда советско-пионерская, но с историческими несоответствиями. Факт: местные люди знают его имя и считают прибывшим пионером. Факт: доступ к телефону ограничен. Факт: география не уточняется. Факт: домик 29 предоставлен отдельно. Факт: рядом домик 23, Алиса, пиратский флаг. Факт: текущий уровень абсурда превышает санитарные нормы. Он сел на кровать, от чего матрас скрипнул. Роберт посмотрел на дверь, потом на окно, на стул. Оборона. Слово всплыло само собой. Смешно? Да. Параноидально? Возможно. Необоснованно? Нет. Он не знал, где находится. Не знал, кто эти люди. Не знал, почему его сюда доставили или каким образом. Не знал, что произойдёт ночью. Лагерь выглядел доброжелательно, но доброжелательность локации — плохой показатель безопасности. Многие места на фотографиях выглядят мило, пока не читаешь отчёт о происшествии. Дверь можно подпереть стулом. Стол придвинуть ближе к кровати, чтобы создать препятствие. Окно закрыть на шпингалет, дополнительно поставить на подоконник что-нибудь, что упадёт с шумом при открытии. Например, металлическую часть от портфеля? Нет, жалко. Кружки нет. Можно использовать ключи в стакане — стакана нет. Нужно найти что-то звенящее. В тумбочке пуговица и карандаш — бесполезно. Кабели? Можно натянуть низко? Слишком театрально. Идиотизм какой-то. Но идиотизм, как показывает история, иногда спасает жизнь. В Jaunsardze их учили не паниковать, оценивать пространство, выходы, укрытия, слабые точки. В пятнадцать-шестнадцать Роберту это было действительно интересно: не из милитаристской романтики, а потому что армейская логика, очищенная от казарменного идиотизма, была прекрасным примером прикладной системности. Потом курсы с военными партнёрами BaltOps добавили взрослого понимания: безопасность — это не ощущение, а процедура. Если ты чувствуешь себя в безопасности, это не значит ничего. Если ты проверил риски, маршруты, доступы и вероятность угроз — это уже что-то. Здесь он не проверил почти ничего, а значит, расслабляться рано. — Вдруг ночью резать пойдут, — сказал он пустому домику. Фраза прозвучала абсурдно. Он посмотрел на дверь. — A las barricadas, хер ли. После этой фразы стало чуть легче. Чёрный юмор выполнял примерно ту же функцию, что и аварийное освещение: не решал проблему, но позволял не идти в темноте с голой головой и выражением жертвенного ягнёнка. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, потом передумал и снова надел. Пока не стоит полностью расслабляться. Галстук ослабил ещё сильнее. Жилет оставил. Рукава рубашки закатал до предплечий. Пальто повесил на вешалку, но так, чтобы быстро схватить. Портфель поставил у кровати, ближе к руке. Мультитул положил в карман. Телефон проверил ещё раз. Сети нет. Никакой. Время — странное. После пробуждения оно уже не совпадало с ощущением прошедших часов. Он сделал скриншот экрана на всякий случай. Потом усмехнулся: если это всё исчезнет, скриншот не поможет. Если не исчезнет — будет доказательство для него самого. План на ближайшие часы: Первое. Освоиться внешне. Не конфликтовать с Ольгой Дмитриевной без необходимости. Она источник административной информации и, вероятно, ключ к документам. Второе. Найти библиотеку. История, география, газеты, карты. Проверить Генду. Проверить год. Проверить политическую структуру. Проверить существование Латвии, Риги, СССР, мировых событий. Третье. Клуб кибернетики. Электроник. Радиооборудование, компас, инструменты, возможно, доступ к техническим ресурсам. Если телефон не работает, возможно, есть радиосвязь. Четвёртое. Периметр лагеря. Ворота, стоянка, ЛЭП, дорога, лес, пляж ,маршруты выхода. Пятое. Люди. Славя — доброжелательная, встроена в систему. Ольга Дмитриевна — ответственная, но избегает конкретики. Электроник — технический, доброжелательный. Фиолетововолосая — тревожная. Рыжая маленькая — хаос. Алиса — угроза низкого уровня, потенциально высокий интерес, склонность к провокации. Он остановился на последнем пункте. «Потенциально высокий интерес». Очень нейтрально. Очень научно. И, конечно, очень удобно, когда не хочется писать: «красивая, дерзкая, опасная для концентрации и, вероятно, для нервной системы». Роберт закрыл блокнот. Снаружи кто-то прошёл по дорожке, смеясь. Голоса удалились. Где-то хлопнула дверь. Лагерь жил своей жизнью, не интересуясь тем, что в домике двадцать девять сидит человек, для которого эта жизнь была одновременно невозможной и слишком реальной. Он подошёл к окну. Из него частично виднелась дорожка и соседние домики. Домик двадцать три угадывался сквозь зелень. Флаг с черепом чуть шевельнулся в окне — то ли от сквозняка, то ли от движения внутри. Роберт постоял так несколько секунд. Планы на быструю рекогносцировку, составленные у ворот, пока что не исполнились. Вместо аккуратного осмотра местности он успел пройти собеседование с советской реальностью, почти поселиться у вожатой, выиграть спор моральным обликом партии, получить отдельный домик и обнаружить, что ближайшая потенциальная проблема живёт через несколько номеров под пиратским флагом. Ну ничего. Планы корректируются после соприкосновения с реальностью. Это он знал давно. Просто обычно реальность не была вооружена пионерским галстуком, бюстом Генды и рыжей девушкой, которую хотелось одновременно избегать и изучать. Он вернулся к столу, открыл блокнот на новой странице и написал крупно: Совёнок. День 1. Приоритет: данные. Не доверять ощущениям. Не паниковать. И только после этого позволил себе сесть, откинуться к стене и на несколько секунд закрыть глаза. Просто выключить внешний мир ровно настолько, чтобы внутренний не перегрелся. За дверью снова прошли шаги. Роберт открыл глаза сразу. Спать днём в неизвестном лагере, где даже памятник не прошёл историческую проверку, было бы уже не смелостью, а заявкой на премию имени идиота, который сам пришёл в подвал и спросил, где тут у вас маньяк. Он взял блокнот, ручку и снова посмотрел на карту. Работы было много, очень много. А значит, он пока был жив.