Одно целое

Роберт сидел на кровати в домике двадцать девять и смотрел на собственную запись так, будто она могла, проявив хотя бы минимальное уважение к её прекраснейшему автору, внезапно дополниться объяснением происходящего. Совёнок. День 1. Приоритет: данные. Не доверять ощущениям. Не паниковать. Фразы были хорошими: функциональными, дисциплинированными, с лёгкой долей сарказма и с главным обещанием не заниматься прямо сейчас самым бесполезным видом человеческой деятельности. Паника, разумеется, тоже пришла не с пустыми руками. Она принесла список: неизвестно, где он; неизвестно, когда он; неизвестно, почему тело снова выглядит на семнадцать; неизвестно, существуют ли ещё самолёт, Артур, Рига, BaltOps Tower, кабинет, спальня, бассейн, отец, мать и Марта с вечным неодобрением к неправильно расставленным вещам. Презентация у паники была красивая, с хорошей драматургией и полным отсутствием операционной ценности. Роберт поднял взгляд от блокнота и медленно осмотрел комнату ещё раз. Повторный осмотр иногда показывал то, что первый пропускал. Комната сводилась к двум кроватям, двум тумбочкам, столу, паре стульев, шкафу и окну. Дверь имела замок скорее декоративного, чем защитного назначения. Розетки были старыми, и проверять их на совместимость с дорогой техникой он пока не собирался. В щелях пола лежала пыль. Занавески с невыразительным цветочным рисунком выглядели как компромисс между желанием сделать уютно и фактическими возможностями советской лёгкой промышленности. Пахло деревом, нагретой краской, старым бельём и влажным воздухом. Нового не появилось, зато прежнего хватало с неприятным запасом. Роберт встал. Матрас скрипнул, будто хотел официально зафиксировать перемещение жильца. Роберт посмотрел на него с лёгким раздражением. Скрипучие предметы мебели в неизвестной среде были одновременно проблемой и ресурсом. Проблемой, так как выдавали движение, а ресурсом, потому чтовыдавали чужое движение тоже. Если ночью кто-нибудь попытается сесть на соседнюю кровать, домик сначала сам подаст сигнал тревоги, а уже потом можно будет выяснять, почему в пионерлагере завелись ночные посетители, не умеющие пользоваться дверью как цивилизованные люди. Он подошёл к стулу, на который был повешен пиджак. Пиджак выглядел оскорблённым. Возможно, это была проекция. Предметы одежды не обладают эмоциями, даже если некоторые люди ведут себя так, будто их галстук имеет политические взгляды или по крайней мере отражает их собственные. Но конкретно этот тёмно-синий пиджак, идеально сидевший утром в Ганновере, теперь висел на спинке советского лагерного стула и всем своим видом выражал немой вопрос: за что мне всё это? Роберт разделял этот вопрос. Жилет держался на нём всё ещё слишком официально. Рубашка, белая, дорогая, с тканью, которая в нормальном мире должна была находиться в переговорной, а не в деревянном домике среди сосен, уже начала терять утреннюю безупречность. Рукава он закатал до предплечий. Две верхние пуговицы оставались расстёгнутыми. Галстук лежал в портфеле, потому что продолжать носить галстук после знакомства с Гендой, Электроником и рыжей террористкой означало бы перевести дисциплину в клиническое упрямство. Пальто висело в шкафу, и его нужно было повесить нормально. Эта мысль показалась почти смешной. Вокруг рушились физика, биография и, возможно, история XX века, а мозг вдруг решил заняться пальто. Но как раз поэтому пальто и нужно было повесить. Нормально повешенная вещь была маленьким куском порядка. Когда нельзя контролировать физический статус реальности, можно хотя бы сделать так, чтобы дорогая шерстяная ткань не мялась на вешалке, будто её бросил человек без морального стержня. Роберт снял пальто со шкафа, встряхнул, расправил плечи, выбрал лучшую из двух вешалок; лучшая отличалась от худшей только тем, что меньше напоминала орудие пытки для ткани. Потом снял пиджак со стула, так же расправил, повесил рядом. Жилет после короткой внутренней дискуссии тоже снял. По внутреннему протоколу это уже тянуло на событие. Жилет он носил почти как часть брони. Не физической, конечно — скорее социальной. В нём тело иначе держалось, плечи иначе ложились, жесты становились собраннее. Костюм-тройка делал человека рамкой для самого себя. В переговорах это работало. В аэропорту работало. В машине работало. В частном самолёте работало. В пионерлагере, где тебя называют новеньким, запрещают звонить и предлагают форму, оно начинало работать против него. Он повесил жилет рядом с пиджаком. Он остался в рубашке с закатанными рукавами, тёмных брюках и дорогих кожаных туфлях, которым утром, видимо, обещали паркет, а выдали пыльную дорожку, корни и перспективу футбольного поля. Роберт посмотрел на себя в маленькое зеркало над тумбочкой. Семнадцать. Нет, не совсем. Он уже видел это утром, видел в отражении окна автобуса, в стекле, в случайных взглядах местных. Но сейчас, в тишине домика, после того как снял пиджак и жилет, ощущение ударило чище. Лицо моложе. Черты те же, но ещё не настолько закреплённые взрослой усталостью, недосыпом, перелётами, совещаниями, постоянным контролем и той специфической маской, которую он вырастил вместе с компанией. Скулы уже выражены. Подбородок тот же. Глаза светло-зелёные, внимательные, но в них, если убрать текущий стресс, было меньше тяжести. И это раздражало почти сильнее лагеря. Тело принадлежало ему с юридически неприятной оговоркой: версия была старая. Чужое тело было бы проще классифицировать как внешнюю подмену, медицинский кошмар или метафизическую гадость с понятным названием. Здесь всё было хуже, потому что это был он сам, только из прошлого. Точнее, вероятно, его тело из возраста, который он считал давно отработанным и, с горделивым взглядом из более поздних лет, забытым этапом. Семнадцать лет. Возраст, в котором BaltOps ещё только поднималась из идеи, кода, растраты зарплаты преподавателя программирования на хостинги и прочее добро, бессонных ночей и упрямого желания доказать миру, что «странный умник» не обязан просить разрешения у людей, которые умели только смеяться. Семнадцать. В этом возрасте он уже знал, что девочки чаще выбирают громкий смех, уверенную позу в компании и умение изображать лёгкость; строительство будущего в подростковых рейтингах обычно шло где-то после красивой причёски и так называемой «харизматичности». Уже знал, что ум вызывает уважение у учителей и раздражение у сверстников. Уже знал, что обещания «потом они поймут» не работают как обезболивающее сейчас, а, напротив, служили еще более сдавливающим фактором. Теперь реальность решила вернуть ему этот возраст и поставить в лагерь, полный подростков, пионеров, странных девочек, рыжих хулиганок и вожатой с педагогической заботой. Прекрасный жанр— ситком с элементами квантового садизма. Роберт провёл рукой по лицу и вернулся к столу. О возрасте сейчас думать было бесполезно. Возраст являлся фактом, но не инструментом, а инструментами оставались карта, библиотека, люди, инфраструктура, документы, наблюдения и, как внезапно напомнил организм, еда. Вот это было неприятно — он хотел есть. Достаточно, чтобы организм, этот предательский биологический механизм, аккуратно постучал изнутри и напомнил — уважаемый управляющий сознанием, вы можете сколько угодно обсуждать природу реальности, но глюкоза в крови не подписывала NDA с вашими философскими трудностями. Он вспомнил батончик из портфеля, достал его и посмотрел на упаковку. Обычный энергетический батончик из аэропорта. Современная упаковка, английский текст, таблица калорийности, дата производства, штрихкод. В этом мире он выглядел почти как инопланетный артефакт. Есть его сейчас было нерационально. Это был резерв. В лагере, судя по запахам и словам Ольги Дмитриевны, была столовая. Значит, еда появится. Если нет, тогда батончик. Нельзя тратить резерв потому, что желудок решил высказать мнение. Желудок, в нарушение субординации, мнение имел. — Потом, — сказал Роберт тихо. Это было распоряжение, а не обещание желудку. Он открыл блокнот на странице плана. Библиотека. История. География. Газеты. Карты. Генда. Год. Политическая структура. Начинать следовало именно с этого. Официальные разговоры с Ольгой Дмитриевной упёрлись в мягкую стену. Географию она не сказала. Год не сказала. Телефон не дала. Возможно, не могла. Возможно, не хотела. Возможно, система вокруг неё так устроена, что конкретные вопросы превращаются в воспитательные ответы. В любом случае, давить дальше прямо сейчас было бы неэффективно, да и с библиотекой было бы гораздо проще. Проще потому, что книги либо содержат информацию, либо не содержат, но в обоих случаях не пытаются заменить ответ педагогическим туманом. Газеты особенно. Карты тем более. История, какой бы она тут ни была) должна была оставить следы в печати, названиях, портретах, учебниках, энциклопедиях. Люди могут уходить от вопросов. Бумага обычно врёт более системно, а значит, её ложь можно анализировать. Роберт взял портфель и сразу остановился. Портфель был слишком заметен. Чёрная кожа, дорогая фурнитура, строгая форма. В лагере он выглядел как предмет из мира, где люди подписывают контракты на миллионы, а не идут за компотом. С другой стороны, оставлять в домике ноутбук, документы, паспорта и телефоны было бы ещё хуже. Замок слабый. Окно слабое. Люди неизвестны. Ульяна существует. Последний пункт сам по себе оправдывал перенос хотя бы части ценных вещей при себе. Посему, портфель он всё же решил не оставлять в блаженном одиночестве. — Не превращайся в дэбила, — сказал он себе. Он вышел. Солнце ударило ярче, чем ожидалось. Воздух снаружи был тёплый, густой, летний. После прохлады домика он показался почти физически плотным. Где-то справа смеялись. Слева хлопнула дверь. По дорожке прошли двое мальчишек, один нёс ведро, второй что-то доказывал первому с такой интонацией, будто от правильного понимания этого вопроса зависела судьба мировой революции. Они на секунду посмотрели на Роберта, на его рубашку, брюки, туфли и портфель, потом прошли дальше. Слово «новенький» почти слышалось без звука. Домик двадцать три, стоявший чутка дальше по дороге, молчал. Весёлый Роджер в окне висел неподвижно. Алиса внутри или нет, неизвестно. Роберт отметил, что не хочет проверять. Потом отметил, что по какой-то нелепой причине он таки подумал об этом. Потом окончательно запретил этому направлению мысли занимать вычислительные ресурсы. Библиотека, судя по карте, должна была находиться ближе к северным домикам и сцене, напротив или рядом с ней, если схема не врала. Он двинулся вверх по дорожке уже в режиме полноценной разведки, без прежней роли новенького, которого ведут к вожатой. Роберт смотрел на окна, на таблички, на тропинки, на провода, на то, где стоит мусорное ведро, где чаще ходят, где земля плотнее, где есть тень, где можно быстро свернуть, где здания создают слепые зоны. Мозг работал, наконец, в понятном режиме. Локация. Объекты. Люди. Маршруты. Ресурсы. Риски. Площадь с Гендой он обошёл по краю. Памятник снова притянул взгляд, как плохая формулировка в контракте. ГЕНДА. Большие буквы. Бюст. Постамент. Суровое лицо неизвестного человека. В этот раз Роберт не остановился надолго. Просто добавил к прежней записи в голове: если в библиотеке не будет биографии Генды, значит, либо он слишком локален, либо слишком системен, чтобы объясняться стандартными источниками. Оба варианта неприятные. От площади дорога уходила к сцене. Сцена была деревянная, простая, с навесом, покрашенная, кажется, много раз поверх старого слоя. Перед ней стояло небольшое открытое пространство, где можно было собрать отряд, устроить концерт, линейку, собрание, публичное воспитание или любое другое мероприятие, где детям объясняют, что их личное время принадлежит коллективу. Напротив, чуть в стороне, стояло здание библиотеки. Библиотека выглядела именно так, как должна была выглядеть библиотека в пионерлагере: невысокая, светлая, с широкими окнами, облупившейся местами краской, табличкой «БИБЛИОТЕКА» и крыльцом, которое скрипнуло бы даже под человеком вдвое легче Роберта, потому что скрип был, вероятно, частью архитектурного замысла. Он остановился перед дверью и прислушался. Было тихо, хотя не мёртво тихо. Внутри, кажется, кто-то дышал. Или ему показалось. Окно было приоткрыто, и из него тянуло запахом бумаги, пыли, старого дерева и чего-то сладкого, возможно, чая или конфет. Библиотечный запах — универсальный, даже почти утешительный. Роберт постучал. Никто не ответил. Он подождал, постучал ещё раз, чуть тише, и снова не получил ничего, кроме предсказуемого молчания. Тогда он решил сделать более очевидную вещь — попытаться открыть дверь самому. Обнаружив, что она открыта, Роберт тихо проклянул себя за тупость, медленно открыл и вошёл. Внутри было полутемно по сравнению с улицей. Свет падал через окна, полосами ложился на пол, на стол, на стеллажи, на пыль в воздухе. Стеллажи стояли вдоль стен и несколькими рядами внутри комнаты. Книг было много: до городской библиотеки далеко, для лагеря вполне прилично. Художественная литература, учебники, справочники, журналы, какие-то папки. На стене висел плакат о пользе чтения, выполненный с тем оптимизмом, который обычно появляется у плакатов независимо от реальной эффективности их лозунгов. За столом спала тёмноволосая девочка. В очках. Голова лежала на сложенных руках, рядом раскрытая книга, карандаш, стопка формуляров, волосы у неё немного растрепались, плечи мерно поднимались и опускались. Лицо было спокойное, даже строгое, будто она и во сне могла сделать замечание за просрочку книги. Вероятно, библиотекарь. Имя неизвестно. Роберт остановился у порога: будить её было невыгодно. Во-первых, этически сомнительно, хотя этика сейчас была не главным, но всё же. Во-вторых, разговор с библиотекарем создавал риск вопросов: кто ты, что нужно, почему роешься в политической карте мира, почему так смотришь на учебник истории, почему у тебя портфель, почему ты в рубашке и прочее балабольство, что в условиех дефицита времени и информации было катастрофически ненужным. В-третьих, спящий человек давал возможность. Он тихо закрыл дверь за собой. Девочка не проснулась, что было правильно с точки зрения всех заинтересованных сторон. Роберт поставил портфель у ноги, но так, чтобы ремень оставался в пределах мгновенного доступа. Блокнот держал в руке. Шагал осторожно, распределяя вес. Пол скрипел местами, но не катастрофически. Он быстро понял, какие доски опаснее, и двигался вдоль стеллажей. Вот он, кладезь информации: бумажный, пыльный, сонный, неохраняемый кладезь, в котором, возможно, лежали ответы на вопросы, от которых зависело больше, чем его комфорт на ближайшие дни. Сначала карты. Обычно они хранятся либо на отдельной полке, либо в тубусах, либо в папках у стола. В лагере как повезёт. Он нашёл их не сразу. Сначала попались атласы для школьников, потом настенная карта СССР, свернутая в рулон, потом папка с надписью «Схемы, карты, планы». Эта надпись вызвала у него почти физическое удовольствие. Красивой она не была: надпись вышла кривой. А потому что соответствовала запросу. Он открыл папку на ближайшем свободном столе. Сверху лежала схема лагеря. Более аккуратная, чем та, которую он нашёл в автобусе. Новее. С пометками, названиями объектов, стрелками эвакуации, хозяйственными зонами, номерами домиков. Роберт задержал дыхание на долю секунды, потом разложил её полностью. Актуальная карта. По крайней мере, актуальнее той. Домик 29 есть. Домик 23 есть. Площадь, столовая, медпункт, общие кружки, музыкальный кружок, библиотека, сцена. Спортивные площадки ближе к окраине. Футбольное поле. Волейбольная площадка. Пляж. Душевые. Баня. Лесное озеро. Котельная. Старый корпус. Старый корпус? Интересно: на старой схеме из автобуса старый корпус не был обозначен. Видимо, заброшка. Он быстро перерисовал уточнённую схему в блокнот, добавил номера, стрелки, расстояния приблизительно и старый корпус. Особенно отметил путь от домика 29 до библиотеки, от библиотеки до столовой, от домика до ворот, от спортивной зоны до лесной кромки. Затем посмотрел на нижнюю часть карты. В углу мелким шрифтом стояли координаты. Он наклонился ближе. Широта, долгота. Формат старый, но понятный. Рядом административная привязка: Белорусская ССР. Витебская область. Лепельский район. Лепель. Роберт несколько секунд не двигался. Потом записал: География: БССР, Витебская область, Лепельский район. Ближайший райцентр — Лепель. Координаты переписать отдельно. Он переписал координаты. Аккуратно, дважды. Потом посмотрел на запись и почувствовал странное, почти неприятное облегчение. Лепель существовал. В его мире существовал. Районный центр в Беларуси, Витебская область, озёра, леса. Географически пионерлагерь там был вполне возможен. Это не объясняло ничего главного, но хотя бы мир перестал быть полностью бескоординатным. Белорусская ССР. Не Республика Беларусь. Значит, СССР здесь существует, или существовал на момент печати карты. Нужно проверить год. Год печати карты — 1984. Вау. Шикарно. Он убрал карту лагеря, но не сразу. Сначала внимательно посмотрел на эвакуационные стрелки. Они шли к площади и к воротам. Логично. Пожарный инвентарь отмечен у столовой, у клубов, у библиотеки. Водонапорная точка рядом с хозяйственным блоком. Котельная северо-восточнее. ЛЭП входит со стороны дороги. Всё работало как настоящая инфраструктура. Слишком настоящая. Следующим пунктом стала история. Учебники он нашёл быстро. «История СССР». Несколько томов. Учебник для старших классов. Издание свежее, по местной шкале, конечно. Роберт открыл оглавление. Сначала всё было почти знакомо: древность, Киевская Русь, Московское государство, Пётр, империя, революции. Уже на ранних разделах были нюансы, но большие линии держались. Он перелистывал быстро, не читая как школьник, а сканируя как аналитик: даты, фамилии, формулировки, акценты. Октябрь. Гражданская война. Сталин. Война. Послевоенное восстановление. Хрущёв. Брежнев. Потом начались расхождения, причём не маленькие. Другие акценты на международных отношениях,иначе описанная Германия, дольше существующие политические конструкции. Несколько фамилий, которых Роберт не помнил. И, наконец, раздел о современном этапе. Он замер. А. А. Громыко — Генеральный секретарь ЦК КПСС. Роберт перечитал строку, затем ещё раз. Андрей Андреевич Громыко. Генеральный секретарь. В его истории Громыко был министром иностранных дел, председателем Президиума Верховного Совета, огромной фигурой советской дипломатии, но, блин, уж точно не генеральный секретарь ЦК КПСС как центральная фигура позднесоветской власти. По крайней мере, не так. Не в этой конструкции. Роберт записал: СССР: Громыко — Генсек ЦК КПСС. Расхождение высокого уровня. Проверить хронологию после Брежнева. Он пролистал дальше. Политбюро. Президиум. Состав. И там снова встретил уже знакомую фамилию. Арвий Генда. Литовец. Член Президиума. Один из идеологов чего-то, что в учебнике называлось «обновлённым союзным федерализмом» и подавалось с такой торжественностью, что Роберт сразу заподозрил: либо это действительно важная реформа, либо катастрофа, которую успели оформить как победу. Генда. Вот он: не местный директор, не основатель лагеря и не герой снабжения сгущёнкой. Арвий Генда, литовец, член высшего советского руководства. Роберт медленно закрыл глаза. — Жесть, — сказал он одними губами. Библиотекарь за столом чуть пошевелилась. Роберт застыл. Девочка повернула голову на другую сторону, вздохнула и снова затихла. Он выдохнул так тихо, как мог. Хорошо. Не спалила, а значит, пока не пришлось объяснять девочке, почему новенький изучает высшее руководство СССР как аудитор перед банкротством. Он продолжил читать. Генда, судя по учебнику, был не просто членом Президиума. Он фигурировал в разделах о национальной политике, о союзе республик, о культуре, о «новом этапе укрепления социалистического содружества». Имя встречалось слишком часто. Бюст на площади теперь выглядел частью официального культа, а случайность тихо сняла свою кандидатуру. Литовец в центре советской конструкции. Нужны были дополнительные данные. Он нашёл политическую карту мира. Большую, сложенную гармошкой, с потёртыми краями. Разложил на столе, прижал углы книгами. Мир был похож на его мир ровно настолько, чтобы от этого становилось хуже. Если бы всё было абсолютно другим, мозг мог бы отнести это к фантастике и работать с нуля. Но нет. Континенты те же. Океаны те же. Многие страны те же. Названия знакомые. И при этом линии границ, блоки, цвета, подписи, государственные образования — всё было сдвинуто. Германия. Вся Германия числилась ГДР: без восточной части, без западной, без ФРГ, без привычной разделительной линии. Вся территория, включая запад, была обозначена как Германская Демократическая Республика. Столица Берлин. Роберт посмотрел на это несколько секунд с выражением, которое, если бы его сейчас видел Артур, тот бы без слов начал готовить отдельную папку «очень плохие новости». Ганновер. Город, где он вчера, если это слово ещё имело юридическую силу, был на ужине, подписывал договор, смотрел из окна «Майбаха» и пил воду у окна отеля, здесь находился в ГДР. Ганновер в ГДР. Роберт аккуратно положил палец на карту. — Нет, — прошептал он. — Нет, ну вы серьёзно? Карта, проявив дипломатическую выдержку, не ответила. Роберт записал: Политическая карта мира: Германия целиком ГДР. ФРГ отсутствует. НАТО? Проверить. ЕС? Вероятно, отсутствует/иной. Ганновер в ГДР — прямое противоречие личной памяти. Он начал проверять дальше. Польша: Польская Народная Республика, но границы чуть иначе оформлены в примечаниях. Чехословакия существует. Югославия существует, но с дополнительными отметками союзного статуса. Китай: иначе обозначенные зоны влияния. США есть, но в атласе они выглядят одним из полюсов затянувшегося противостояния, без знакомого ореола победившего центра позднего XX века. НАТО на карте военных блоков было, но меньше, беднее, с другим составом. Европейское экономическое сообщество есть, но не то. Европейского Союза как его знал Роберт, нет. Он закрыл атлас на секунду, затем снова открыл. Заставил себя. Личные реакции потом. Данные сейчас. Он нашёл газеты. Стопка на полке у окна. «Правда». «Пионерская правда». Местная областная газета. Даты. Год — 1987. Роберт посмотрел. Снова посмотрел. Записал. Было совершенно очевидно, что история не просто откатилась, но, очевидно, пошла в сторону. Это было важно. Не прошлое. Параллельная ветвь. Или симуляция параллельной ветви. Или сон человека, который слишком много читал альтернативную историю. Последнее он отверг почти сразу: даже его подсознание, при всех претензиях, не стало бы так тщательно прописывать состав Президиума с литовцем Гендой. Хотя уверенности уже не было ни в чём. Он сделал ещё несколько пометок, уже без надежды, что бумага проявит сочувствие: Версия «обычное прошлое» слабеет. Историческая ветвь иная. Генда — реальная крупная фигура местной советской системы. Памятник логичен внутри их символики. Латвия — ЛССР. Вопрос: существует ли мой личный прошлый след? Мои родители? BaltOps невозможна в текущей структуре. Последняя строка остановила его. BaltOps невозможна. Формально да. В мире без независимой Латвии, без ЕС, без современной цифровой экономики в привычной форме, без его временной линии, BaltOps Group не могла существовать. BaltOps Tower не могла стоять в Скансте. Его сотрудники, контракты, серверы, клиенты, оборонные проекты; всё это либо отсутствовало, либо существовало в каком-то чудовищно другом виде. Шестнадцать тысяч человек. Шестнадцать тысяч сотрудников. Он вдруг понял, что думает не о деньгах и не о статусе, а просто о людях. О своих людях, которые работали сейчас, должны были работать сейчас по всему миру. О киберцентре, о ночной смене мониторинга, о производстве, о аналитиках, о юристах, о водителях, о тех, кто даже не знал его лично, но был частью системы, построенной им. Если его нет, что с ними? Если его мир продолжается без него, кто принимает решения? Артур? Совет? Мать получит звонок? Самолёт пропал? Разбился? Его тело там? Или исчезло? Или ничего этого нет, потому что «там» больше недоступно как категория? Он сжал ручку. Слишком сильно. Пальцы заболели. Хорошо. Боль тоже данные, причём с хорошей достоверностью. Он разжал руку. На бумаге осталась маленькая клякса. — Потом, — сказал он еле слышно. Снова распоряжение самому себе. Он вернул газеты на место, атлас сложил, учебник закрыл. Всё нужно было оставить максимально так, как было. Не из уважения к библиотечному порядку, хотя порядок был полезен, а чтобы спящая библиотекарша не проснулась и не поняла, что кто-то устроил в её владениях историко-геополитическое вскрытие. Ещё одна папка лежала рядом с картами. «Списки литературы. Отрядные мероприятия». Он почти не стал смотреть. Потом всё же открыл. Внутри лежали планы чтения, списки книг, фамилии пионеров. На одном листе краем глаза увидел имя: Женя. Библиотекарь? Возможно. Полное имя не успел зафиксировать. Неважно сейчас. Имя «Женя» занёс в память как вероятное. Спящая девочка снова пошевелилась, на этот раз серьёзнее. Роберт мгновенно закрыл папку, положил её обратно, взял блокнот и портфель. Девочка приподняла голову на несколько сантиметров, глаза за очками чуть приоткрылись, но, кажется, сознание ещё не вышло на рабочий режим. Она посмотрела куда-то в сторону стеллажей, не на него. Роберт уже был у двери, но остановился: если уйти слишком резко, дверь скрипнет. Он открыл её медленно, контролируя движение. Скрип всё равно состоялся. Советская столярка имела собственную позицию по вопросам скрытности. Девочка за столом что-то невнятно пробормотала. Он вышел и закрыл дверь. На крыльце библиотеки Роберт задержался на несколько секунд. Солнце ослепило после полумрака, воздух показался громким — птицы, голоса, деревья, далёкий стук мяча или чего-то похожего. Мир снаружи продолжал вести себя как пионерлагерь, будто внутри его библиотеки не лежало доказательство того, что вся мировая история свернула в другую сторону. Он спустился с крыльца, отошёл к тени у стены, открыл блокнот и перечитал записи. БССР. Лепельский район. Громыко. Генда. Германия вся ГДР. Латвийская ССР. 1987. Историческая ветвь иная. Каждый пункт по отдельности был тяжёлым. Вместе это уже складывалось в структуру, пусть и из тех, за которые нормальный аналитик просит доплату и письменное подтверждение рисков. А структура, даже ужасная, лучше хаоса. Он знал, где находится. Примерно. Он знал, что история другая. Он знал, что Генда не случайность. Он знал, что лагерь встроен в реальность, а не просто выглядит как декорация. Это не решало проблему возвращения. Не объясняло омоложение. Не отвечало, почему местные знают его имя. Но это уже был слой данных, а данные можно наращивать. Роберт закрыл блокнот. И только теперь почувствовал усталость. Не физическую в чистом виде. Хотя тело тоже начало выдавать сигналы: ноги после ходьбы в туфлях, плечо от портфеля, голова от жары и напряжения. Усталость была системной. Как у сервера, который держит слишком много процессов одновременно и пока не падает только потому, что администратор, по странному совпадению, упрямый идиот. Нужна была смена режима. Не отдых как таковой. Продолжение разведки, но с меньшей когнитивной нагрузкой. Осмотреть территорию. Проверить спортивные площадки. Понять, где люди, как двигаются, какие зоны активные. Заодно, возможно, отвлечь организм от желания сесть и потребовать еду в весьма ультимативной форме. Он посмотрел на карту. Футбольное поле находилось ближе к окраине лагеря, за основными дорожками, рядом с другими спортивными площадками. В источниковой логике лагеря нормально: шум, мяч, бег, соревнования, всё это лучше держать на краю, чтобы мяч не летел в окна библиотеки и не превращал культуру в расходы на ремонт. Роберт пошёл туда. Дорога к спортивной зоне была менее парадной. Пыльнее. Шире местами, с вытоптанными участками травы. Сосны стояли плотнее, но впереди уже было больше света. Где-то слышались детские голоса, свист, удар мяча. Он прошёл мимо волейбольной площадки, где сейчас никого не было, только сетка чуть провисала, а песок хранил следы недавней игры. Дальше бадминтон, какие-то турники, скамейка. И наконец футбольное поле. Поле было не стадионом, конечно. Просто вытоптанная ровная площадка с воротами, местами травой, местами землёй, с белыми линиями, которые кто-то когда-то пытался обновлять, но природа и детские ноги имели другое мнение. Ворота были простые, металлические, с сеткой, чуть провисшей в одном углу. За полем деревья. Над всем этим стояло яркое летнее солнце, то самое, которое в городском графике воспринималось бы как хорошая погода, а здесь превращалось в дополнительный фактор утомления. На поле была Ульяна. Та самая маленькая рыжая диверсантка с жуком. Теперь без жука, но с мячом, что, возможно, делало её ещё опаснее. Красная футболка «СССР» мелькала по полю, как предупреждающий сигнал. Она била по воротам сама себе, бегала за мячом, ругалась на него, как на живого противника, потом снова ставила на точку. Энергии в ней было столько, что Роберт на секунду задумался, нельзя ли подключить её к лагерной электросети и навсегда решить вопрос стабильности напряжения. Она заметила его почти сразу. Разумеется. — Эй! — крикнула она. — Новенький! Роберт остановился у края поля. — У этого лагеря есть другие формы обращения? Или «новенький» выдаётся вместе с постельным бельём? Ульяна подбежала ближе, ведя мяч ногой. Вела плохо, но с огромной уверенностью человека, который компенсирует технику чистой волей. — Ты чего тут ходишь? — Провожу полевое исследование местности. — То есть? — Смотрю лагерь. — А-а. Играть будешь? Вопрос был задан так, будто отказ невозможен юридически. Роберт посмотрел на поле, на ворота, на мяч, на свои туфли, на тёмные брюки, на белую рубашку с закатанными рукавами, на портфель в руке. — Нет. — Почему? — Потому что я одет так, будто намерен сейчас подписать кредитное соглашение с футбольным мячом, а не бить по нему ногой. Ульяна посмотрела на его одежду. — Ну и что? — В туфлях играть в футбол — плохая идея. — Сними! Он моргнул. — Что? — Туфли сними. Делов-то. Роберт посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который предложил простое решение, настолько простое, что оно оскорбляет сложность проблемы. — И играть босиком? — Ага! — По этому полю? — Ну да. Тут многие так играют! — Здесь земля, трава, мелкие камни, возможно, стекло, насекомые и следы неизвестного происхождения. — Ой, да ладно тебе! — Ульяна махнула рукой. — Ты просто боишься. Он медленно выдохнул. Вот оно. Детская манипуляция уровня «боишься». Примитивная, прозрачная, старая как человеческая глупость. На переговорах она выглядела сложнее: «ваши конкуренты уже готовы», «рынок не будет ждать», «если вы уверены в продукте, почему не подпишете сейчас». В детской версии всё честнее: боишься. Нормальный взрослый человек проигнорировал бы. Роберт был взрослым человеком в семнадцатилетнем теле, на футбольном поле альтернативного советского лагеря, после чтения учебника, где Громыко возглавлял ЦК КПСС, а Германия была ГДР целиком. Нормальность покинула совещание раньше него. — Я не боюсь, — сказал он. — Я оцениваю соотношение пользы и риска. — Значит, боишься, — радостно подвела итог Ульяна. — У тебя очень смелая методология анализа. — Ну сыграй! Ну пожалуйста! — Она вдруг сменила тон с провокационного на почти умоляющий. — Тут все заняты, никто не хочет. А одной скучно. Ты только пару раз пробей. Или я тебе пробью. Ну-у-у! Роберт посмотрел в сторону лагеря. Можно было уйти. Нужно было уйти. План разведки не включал футбол с тринадцатилетней пионеркой. Более того, план разведки прямо подразумевал минимизацию спонтанных действий, экономию сил, сохранение обуви, избегание травм и вообще всё то, что несовместимо с предложением снять туфли и пинать мяч на вытоптанном поле. Но Ульяна смотрела на него так, будто вопрос футбола давно перерос в вопрос справедливости вселенной. И, что хуже, поле было открытым. Видимость хорошая. Угроз нет. Несколько минут. Физическая активность поможет проверить состояние тела. Координация, скорость, реакция. Это можно записать как тест моторики после омоложения. Да. Именно. Тест моторики. Не отступление от дисциплины. Не поддавшийся на детское «пожалуйста» взрослый идиот. Тест моторики. — Три пенальти, — сказал Роберт. Ульяна просияла. — Пять! — Три. — Четыре! — Три, и ты не торгуешься с человеком, который всё ещё может уйти. — Ладно, три! — быстро согласилась она, потом хитро добавила: — А потом я тебе три. — Это уже шесть взаимодействий с мячом. — Ты считать умеешь! — Иногда. Он поставил портфель у скамейки на краю поля, снял туфли. Это было, совершенно бесспорно, унизительно в самом крайнем смысле этого слова. Не само снятие обуви, конечно. Люди снимали обувь постоянно. Унизительной была ситуация: Роберт Бутанс, владелец BaltOps Group, человек, который утром должен был лететь в Ригу, стоит на краю футбольного поля пионерлагеря «Совёнок», снимает дорогие туфли и остаётся в носках, чтобы пробить пенальти девочке в футболке «СССР». Если бы кто-то рассказал ему это вчера, он бы посоветовал проверить дозировку снотворного. Он снял и носки тоже. Потому что играть в носках по пыльной земле ещё глупее. Босиком хотя бы есть сцепление и понимание поверхности. Он аккуратно поставил туфли рядом с портфелем, носки положил внутрь туфель. Посмотрел на поле. Земля была тёплая. Не неприятная. Неровная, шершавая, с травой и пылью. Мелкие камешки чувствовались сразу, но стало очевидно, что риска наступить на стекляшку тут тоже нет, и это, хоть немного, да скрашивало ситуацию, уровень нелепости которой уже в значительной мере превысил допустимый. Тело отреагировало быстро: баланс перестроился, стопы начали осторожнее выбирать положение. Семнадцатилетнее тело, надо признать, было ловким. Легче. Быстрее. Меньше накопленной взрослой усталости. Роберт отметил это почти с профессиональным интересом. — Ну что, пиджак без пиджака, готов? — крикнула Ульяна, уже встав в ворота. — Это худшее прозвище, которое я слышал сегодня. — А какое лучше? — Никакое. — Скучный ты. — Не спорю. Он поставил мяч на условную точку. Футболом он не занимался серьёзно. Плавание, фехтование, функциональные тренировки — это да. Футбол эпизодически, как большинство людей, у которых в детстве были дворы, школы и одноклассники, уверенные, что мяч решает социальные вопросы быстрее разговора. Но общая координация была хорошей. Удар поставить можно. Первый пенальти он пробил не сильно. В правый от себя нижний угол. Ульяна прыгнула не туда. Мяч вошёл в сетку. — Эй! — возмутилась она. — Ты обманул! — Это называется удар в другой угол. — Давай ещё! Второй он решил пробить сильнее, но поле под стопой оказалось чуть неровным. Удар пошёл выше, чем планировал, и ближе к центру. Ульяна, к его удивлению, среагировала хорошо: подпрыгнула, выставила руки, мяч ударился ей в ладони, отскочил, она с победным воплем упала на бок и прижала его к земле. — Поймала! Поймала! Видел?! — Видел, — сказал Роберт. И, после секунды честной оценки, добавил: — Хорошая реакция. Ульяна сразу подняла подбородок. — А то! Без ложной скромности. Это было почти приятно. Третий пенальти он пробил низом, чуть правее центра, ожидая, что она снова прыгнет. Она действительно прыгнула, только слишком рано. Мяч прошёл рядом с ногой и закатился в ворота. — Нечестно! — заявила Ульяна. — Почему? — Ты думаешь! Роберт на секунду потерял дар речи. — Виноват. Постараюсь впредь не использовать мозг без предупреждения. — Теперь я бью! Она выскочила из ворот, схватила мяч и поставила его на точку с видом человека, готового восстановить историческую справедливость. Роберт встал в ворота. Ворота казались маленькими, если стоять рядом, и неожиданно большими, если нужно их защищать. Он согнул колени, распределил вес. Босые стопы чувствовали землю. Солнце било сбоку. Рубашка липла к спине. Где-то далеко, в нормальном мире, люди, возможно, обсуждали его исчезновение. Здесь Ульяна разбегалась бить пенальти. Первый удар был сильнее, чем он ожидал. И совсем не туда, куда она смотрела. Мяч полетел влево от него на средней высоте. Роберт шагнул, выставил руки, отбил не идеально, но достаточно. Мяч отскочил в сторону. — Ого! — Ульяна остановилась. — Ты умеешь! — На уровне «не умереть при контакте с мячом» и «не позволить ему попасть в рубашку». — Ещё! Второй она пробила низом. Он поймал ногой, точнее, остановил стопой, что оказалось больнее, чем выглядело в теории. Мяч был не профессиональный, но плотный. Стопа немедленно высказала претензии. — Засчитано как сейв, — сказал Роберт, стараясь не морщиться. — А третий забью! Третий она ударила неожиданно хорошо. Не очень сильно, но точно. В угол. Роберт начал движение, понял, что не успевает, и не стал героически падать на землю ради демонстрации спортивного духа. Мяч вошёл в сетку. Ульяна взорвалась радостью. — Гол! Гол! Я забила! Видел?! — Было бы трудно не заметить, учитывая звуковое сопровождение. — Я же говорила! Давай ещё! — Нет. — Ну ещё чуть-чуть! — Нет. — Ну Роберт! Он поднял бровь. Она уже запомнила имя. — Три пенальти с каждой стороны, — сказал он. — Договор выполнен. — Ещё один! — Ульяна, я босиком, без формы, после очень странного утра, и у меня есть задачи. — Какие задачи? Ты же в лагере! — Именно это и требует расследования. — Ты смешной. — Сегодня это, видимо, мой основной социальный капитал. — Что? — Потом объясню. Когда будет время и форма, возможно, приду ещё. Она мгновенно ухватилась за слово. — Правда? Роберт остановился. Вот зачем он это сказал? Обещания являлись обязательствами. Даже маленькие. Даже в пионерлагере. Особенно в пионерлагере, где дети почему-то воспринимают слова буквально, что в целом делает их нравственно опаснее взрослых. — Если будет время, — уточнил он. — И форма! — И форма. — Значит, придёшь! — Я сказал «если». — А я услышала «придёшь». — Ты опасно работаешь с исходными данными. — Ладно, я тебя потом найду! — Вот это звучит как угроза. — Ага! — радостно сказала она. Он не смог не усмехнуться. Чуть-чуть. Потом пошёл к скамейке. Стопы были в пыли, на одной красная отметина от мяча. Отлично. Просто отлично. Он достал из портфеля носовой платок, посмотрел на него, потом на ноги. Платок был слишком хороший для такой работы. Но альтернатив не было. Он вытер стопы настолько, насколько это вообще возможно после футбольного поля, надел носки, потом туфли. Весь процесс выглядел как ритуал восстановления цивилизации после краткого варварского эпизода. Ульяна тем временем снова била по воротам, теперь уже сама себе, но периодически оглядывалась на него. — Роберт! — Что? — Ты правда странный, но прикольный! Он взял портфель. — Постараюсь пережить оба диагноза. — Приходи потом! — При наличии формы, времени и отсутствия конца света. — Конца света? — До встречи, Ульяна. — До встречи! Он пошёл от поля обратно к дорожке. Сначала он шагал нормально, потом медленнее, потому что внутренний голос, который весь день занимался анализом, вдруг сказал очень тихо и очень неприятно: Ты позволил себе играть. Не проводить тест моторики, не вести разведку, не заниматься социальной инженерией, а именно играть. Снять туфли. Встать босиком на поле. Пробить мяч. Поймать удар. Усмехнуться. Обещать прийти потом. Роберт остановился у края спортивной зоны, где дорога снова уходила в тень деревьев. Это было маленькое событие. Объективно ничтожное. Шесть ударов по мячу с ребёнком. Никакой катастрофы. Никакого стратегического ущерба. Даже польза была: он проверил координацию тела, познакомился с Ульяной лучше, уточнил расположение поля, оценил покрытие, физическую форму, реакцию. Всё можно рационализировать. Он умел рационализировать. Слишком хорошо. Но правда была проще: на несколько минут он выпал из привычного точного и аналитического строя. Позволил ситуации вести себя не как задаче, а как жизни. а просто моментом. И это напугало почти сильнее учебника истории. Потому что если лагерь начнёт становиться жизнью, а не объектом исследования, он проиграет контроль. А контроль сейчас был последним, что оставалось между ним и пропастью. Роберт медленно вдохнул. Запах пыли, травы, солнца, сосновой смолы. Где-то за спиной Ульяна снова закричала что-то победное мячу, который, судя по звуку, не разделял её позиции. Он открыл блокнот прямо на ходу. Записал: Футбольное поле. Ульяна. Три пенальти. Реакция хорошая. Собственная координация: в норме, тело моложе, легче, быстрее, но стопы без обуви уязвимы. Не повторять без формы. Потом добавил после паузы: Отклонение от плана. Контролировать. Ещё одна пауза. Ручка зависла над бумагой. Он хотел написать: «не допускать». Но не написал. Слишком категорично. Категоричность без данных, слабость, замаскированная под принцип. Возможно, такие контакты как раз нужны. Возможно, лагерь лучше изучать не только через карты, учебники и политические атласы, но и через людей, которые в нём живут, бегают, злятся, смеются, ловят мячи и не понимают, что их мир невозможен с точки зрения другого мира. Возможно. Но позволять этому происходить без контроля нельзя. Он закрыл блокнот. Портфель снова лёг в руку. Рубашка прилипала к спине. Есть хотелось уже заметнее. Голова гудела от данных. Ноги помнили тёплую землю. Роберт посмотрел в сторону центральной части лагеря. Нужно вернуться. Нужно привести себя в порядок. Умыться, если найдёт где. Проверить домик. Переписать координаты в отдельный список. Составить следующую последовательность вопросов. Возможно, дождаться формы. Узнать расписание ужина. Не привлекать внимания. Не спорить с Ольгой Дмитриевной без необходимости. Не подходить к дому двадцать три без причины. Особенно без причины. Он сделал шаг. Потом ещё один. Точный, спокойный, выверенный. Возвращаться в форму требовалось во всех смыслах, включая самый буквальный. И всё же, где-то на периферии сознания, совершенно не вовремя, совершенно не к месту, осталась картинка: маленькая Ульяна, вся в пыли и солнце, с мячом в руках, радостно кричащая, что забила. Роберт внутренне нахмурился. — Так, — сказал он себе тихо. — Достаточно.

***

Горн прозвучал в тот самый момент, когда Роберт уже почти убедил себя, что следующий этап разведки можно начать немедленно, без паузы, без отдыха, без ненужных биологических уступок и, желательно, без дальнейшего вовлечения в местную общественную жизнь. Социлацизация здесь Роберту представлялась достаточно противной лишней функцией. Звук был резкий, протяжный, торжественный и с той неприличной уверенностью, с какой государственные системы обычно прерывают частную жизнь граждан. Он разлился над лагерем, отскочил от корпусов, прошёл через деревья, ударился о крыши домиков, поднял где-то вдали радостные детские крики и вернулся к Роберту уже не просто звуком, а сигналом системы. Ужин. Или сбор. Или очередная разновидность коллективного перемещения под акустическое сопровождение. Есть хотелось уже вполне конкретно; прежнее «немного» оказалось дипломатической формулировкой внутреннего отдела снабжения. Не до слабости, конечно, но достаточно, чтобы внутренний отдел снабжения начал отправлять в центральный аппарат управления неприятно настойчивые служебные записки. Глюкоза, калории, белок, жидкость. Всё то, что в обычной жизни решалось между встречами автоматически: помощником, рестораном, доставкой, личным расписанием. Здесь внезапно превращалось в вопрос — успеешь ли ты дойти до столовой вместе со всеми и не выглядеть при этом человеком, который собирается анализировать суп. Хотя, если суп окажется подозрительным, он, разумеется, будет его анализировать. Самоуважение ещё никто не отменял. Он остановился у дорожки, посмотрел на лагерь и сделал короткую ревизию состояния. Рубашка: рукава закатаны, манжеты уже не в идеальном виде, но терпимо. Брюки чистые, если не считать незначительных следов пыли на нижней части. Волосы, вероятно, всё ещё аккуратны, хотя после жары и поля могли начать вести себя демократически. Портфель при нём. Блокнот, телефон, паспорт и документы при нём. Батончик — резерв. Карта лагеря перерисована, с пометками, включая старый лагерь, координаты и то прекрасное открытие, что сейчас, если верить местным источникам, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Роберт до сих пор не решил, что раздражало сильнее: сама дата или то, насколько буднично она была напечатана в газете, учебнике и календарной карточке на библиотечном столе. Как будто это был обычный вторник, а не нож в структуру его реальности. Впрочем, для них это, вероятно, и был обычный день. Для них Громыко в ЦК, Генда в президиуме, единая ГДР на карте Европы и Белорусская ССР вокруг лагеря для них были нормой, а не абсурдом. Снова это слово: норма. Он тихо выдохнул. — Не сейчас. Сейчас столовая. Его план на ближайшие тридцать минут выглядел так: Дойти до столовой. Получить еду. Наблюдать. Не вступать в лишние конфликты. Узнать больше о людях отряда. Вернуться в домик, систематизировать записи. По возможности не спасать никого от драки, пожара, падения, идеологической лекции или собственной глупости. Последний пункт был, конечно, оптимистичен до уровня одгого фрагмента милой детской песенки, которую он как-то спел на школьной ёлочке, то, вроде бы рассмешило одноклассников, но, в то же время, еще раз явно показало всем девушкам в классе, что с ним лучше не связываться. Каждому, каждому в лучшее верится, Падает, падает ядерный фугас. Он усмехнулся про себя, отбросив ненужные и, скажем, нелицеприятные воспоминания. Со стороны центральной аллеи уже двигались пионеры. Лагерь после горна изменился: до этого он был набором отдельных звуков, действий, маршрутов, случайных пересечений; теперь же включился общий ритм. Все знали, куда идти. Все, кроме Роберта, для которого это знание приходилось выводить из наблюдений. Он двинулся вместе с потоком, держась чуть сбоку. Не в центре: слишком заметно. Не в хвосте: слишком подозрительно. Оптимальная позиция: на расстоянии, позволяющем видеть лица, слышать разговоры и при этом не быть втянутым в них без необходимости. Разумеется, необходимость нашла его почти сразу. — Роберт! Голос был знакомый. Слишком знакомый для человека, с которым он успел поговорить, по объективным меркам, очень мало. Сергей Сыроежкин, известный местному обществу как Электроник, появился слева от дорожки так внезапно, будто его выпустили из отдельного сценарного кармана. Рядом с ним шёл ещё один мальчик: светловолосый, худощавый, с видом человека, который одновременно думает о радиосхеме, школьной олимпиаде и точно о чем-то еще. На носу у него держались очки. В руках он крутил какую-то маленькую металлическую штуку, вероятно, деталь, хотя по местным меркам это могло оказаться и важнейшим элементом межпланетного двигателя, и просто гайкой. — Вот ты где! — сказал Электроник, подстраиваясь под его шаг. — А мы как раз думали, куда ты делся. «Мы». Роберт перевёл взгляд на второго. — Александр, — представился тот, чуть кивая. — Но все зовут Шурик. Конечно. Роберт внутренне закрыл глаза. Сергей Сыроежкин. Электроник. Шурик. Рыжая девочка Ульяна, которая зовёт людей играть в футбол так, будто заключает военный союз. Алиса Двачевская, которая живёт в домике с пиратским флагом и, судя по всему, способна объявить личную вендетту за неправильное ударение. Девочка с фиолетовыми волосами. Вожатая Ольга Дмитриевна, которая объясняет невозможность телефонного звонка развитием самостоятельности. Бюст неизвестного Генды на площади. 1987 год, который не 1987 год. Да что это такое вообще. Не лагерь, а сборник культурных аллюзий, политических мутаций и педагогического фольклора, случайно получивший физическую форму. Так люди и оказываются в лечебнице. — Роберт Бутанс, — сказал он вслух. — Да мы знаем, — радостно сказал Электроник. — Разумеется, — ответил Роберт. — Централизованное распространение персональных данных в воспитательных целях. — Ну, — протянул Электроник. — Ну это же лагерь. Тут все всех знают. — Мне уже начинает казаться, что это административная угроза, замаскированная под метафору. Шурик фыркнул, но как-то коротко, будто не хотел показывать, что фраза ему понравилась. — Ты всегда так говоришь? — спросил он. — В стрессовых ситуациях — чаще. — А сейчас стрессовая? Роберт посмотрел на него. Шурик выдержал взгляд секунду, потом поправил очки. — Ладно, понял. Электроник, кажется, не понял, но решил, что это не мешает разговору. — Ты уже всё посмотрел? — спросил он. — Ну, лагерь. — Нет. — А что посмотрел? — Площадь. Домики. Футбольное поле. Библиотеку. Частично центральную часть. Предварительно — маршруты до столовой, сцены и спортивной зоны. — Ого, — сказал Электроник. — Ты прям серьёзно. — Желания забудится я как-то не ощущаю. Это было правдой, хотя и не всей. Понятно, что заблудиться действительно он впоследствии не хотел, хотя, с картой и прилично работающим мозгом, заблудиться тут вряд ли представлялось возможным. Но, скорее, он несколько не желал зависеть от чужого знания пространства. Человек, который не знает местности, всегда немного пленник тех, кто знает. — В библиотеку уже заходил? — спросил Шурик. — Да. — Женю видел? Женя, да, библиотекарша. — Если вы имеете в виду тёмноволосую девочку в очках за столом, то видел. — Она спала? — сразу спросил Электроник. Роберт на секунду остановил взгляд на нём. — Допустим. Шурик хмыкнул. — Значит, точно Женя. — Она часто спит на рабочем месте? — спросил Роберт. — Не часто, — сказал Электроник. — Иногда. Ну... когда читает до позднего. — Или когда никто книги не сдаёт вовремя, — добавил Шурик. — Это причинно-следственная связь? — Это Женя, — сказал Шурик так, будто этим всё объяснялось. Роберт мысленно добавил к персональной карточке: Женя, библиотекарь, тёмные волосы, очки, вероятно, строгая, вероятно, любит порядок, возможно, полезный источник информации, будить без необходимости не стоит. — А ты с кем уже познакомился? — спросил Электроник. — Из нашего отряда. Вот это был полезный вопрос: отвечать на него не хотелось, зато он позволял получить перечень значимых социальных единиц. — С Алисой, — сказал Роберт. — И с Ульяной. Ещё видел девочку с фиолетовыми волосами, но не говорил. Практически. — Это Лена, — сказал Электроник. Шурик одновременно кивнул. Лена. Запись. Фиолетовые волосы, тихая, вероятно, замкнутая, визуально заметная, пока без данных. — Она... — Электроник на секунду задумался, явно подбирая слово, которое не прозвучит грубо. — Она спокойная. — Это характеристика или предупреждение? — Характеристика, — сказал Шурик. — Хотя иногда и предупреждение. Электроник посмотрел на него. — Да ладно тебе. — Я ничего плохого не сказал. — Ну ты так сказал. — Как? — Как будто она страшная. — Я сказал, что спокойная. — Вот именно. Роберт перевёл взгляд с одного на другого. Взаимодействие было занятным. Электроник открытый, быстрый, немного суетливый, с явной потребностью поддерживать разговор. Шурик более сухой, внимательный, склонный к техническому мышлению, но тоже в пределах лагерной естественности. Между ними была привычная связка: один говорит, другой поправляет, первый обижается не всерьёз, второй делает вид, что не понимает. Удивительные люди, как и все здесь. — Ещё Мику есть, — сказал Электроник. — С ней тебе надо познакомиться. — Мику? — переспросил Роберт. Он не хотел переспрашивать, вот правда. Но имя само выскользнуло из логики русского лагеря так резко, что требовало подтверждения. — Да, Мику, — сказал Электроник. — Она в музыкальном кружке. Поёт, играет, всё такое. — Мику, — повторил Роберт уже про себя, но, видимо, слишком слышно. Шурик усмехнулся. — Все так сначала реагируют. — У неё японские корни? — спросил Роберт. — Ну... вроде да, — сказал Электроник. — Или... не знаю. Она сама как начнёт рассказывать, там уже трудно остановить. — Ясно. Не ясно. Совершенно не ясно. Но в список: Мику, музыкальный кружок, очень разговорчива, необычное имя, проверить позже. — И с Женей познакомишься, — добавил Шурик. — Только книги вовремя сдавай. — Учитывая, что я пока ни одной не брал, задолженность по библиотеке у меня отрицательная или, по крайней мере ,нулевая. Парни посмотрели на него пару секунд с выраженным удивлением насчет конструкции вроде бы простого предложения. — Шутка, — попытался уйти от неловкости Роберт. — А-а. — Не очень удачная, — добавил Шурик. — Зато точная. Шурик посмотрел на него внимательнее. — Ты математикой занимаешься? — Иногда. — «Иногда» — это как? — Достаточно, чтобы не испытывать к ней религиозного страха. — А физикой? — Тоже. — Электроник, — сказал Шурик, не отрывая взгляда от Роберта, — нам надо его в кружок. — Да я же говорил! — оживился Электроник. — У нас там как раз... — Нет, — сказал Роберт. Они оба остановились на полшага. — Почему? — спросил Электроник. — Потому что я ещё не понимаю собственное расписание, статус, обязанности, ограничения, степень свободы передвижения, доступные ресурсы, отношение администрации к самостоятельным экспериментам, правила безопасности и вероятность того, что участие в вашем кружке автоматически запишет меня в категорию «ответственный за починку всего, что имеет провода». Шурик молчал несколько секунд. Потом сказал: — Последнее, кстати, верно. — Вот именно. Электроник рассмеялся. — Ладно, потом. Но ты заходи! У нас интересно. — Я не исключаю такой возможности. В переводе с его языка это означало: кружок кибернетики является объектом повышенного интереса, но контакт пока преждевременен. Для Электроника это, видимо, означало «да». — Отлично! Они уже подходили к столовой. Здание было крупнее, чем большинство лагерных построек, от него исходили запахи, голоса, металлический звон посуды, движение людей и та особая атмосфера массового кормления, где личность на время растворяется в подносе, очереди и желании поскорее утолить голод. Возле входа уже собирались пионеры. Кто-то толпился у крыльца, кто-то заходил внутрь, кто-то махал знакомым, кто-то спорил о месте за столом. И там же, возле стены столовой, стояла Алиса. Роберт заметил её раньше, чем успел решить, хочет ли замечать. Рыжие волосы, поза с чуть вынесенным вперёд плечом, руки то ли на поясе, то ли просто готовы в любой момент превратиться в аргументы. Она говорила с какой-то девочкой из младших, кажется, и выглядела на удивление спокойной. То есть, вероятно, спокойной по своим стандартам. По стандартам обычного человека, как небольшой костёр рядом с сухой травой. Электроник тоже её увидел. И, как показали следующие четыре секунды, решил воспользоваться случаем для демонстрации либо храбрости, либо клинической неспособности к прогнозированию. Он наклонился чуть ближе к Роберту и сказал голосом, который формально можно было бы назвать тихим, если бы слушателем была глухая стена на расстоянии двух километров: — Ну это Алиса Двачевская, ты уже понял. Самая рыжая, самая громкая и самая опасная в радиусе лагеря. И никогда не называй её ДваЧе! Последняя фраза была произнесена вроде бы шёпотом. Но шёпотом театральным. Шёпотом человека, который хочет быть услышанным ровно тем, кем нельзя. Роберт даже не успел подумать «идиот», потому что Алиса уже повернулась. Сначала повернула голову, и только потом корпус. Медленно, как в плохом фильме, где персонаж слышит запретное слово и камера должна дать зрителю время понять, что сейчас начнётся. Лицо её изменилось за долю секунды: спокойствие исчезло, глаза сузились, губы сжались, а затем выражение стало настолько прямым и недвусмысленным, что для его анализа не требовалось даже базового курса психологии. Сергей Сыроежкин, вероятно, тоже понял. Поздно. — Как, — сказала Алиса очень тихо, — ты меня назвал? Электроник сделал шаг назад. — Я не... — КАК ТЫ МЕНЯ НАЗВАЛ, ПРИДУРОК?! На крыльце обернулись. Несколько младших пионеров немедленно оживились. В любом организованном детском коллективе перспектива драки у столовой, видимо, является событием культурной значимости. — Алиса, я же не тебя, я просто объяснял... — начал Электроник. — ТЕБЕ В ПРОШЛУЮ СМЕНУ ФИНГАЛА НЕ ХВАТИЛО?! — Вот, — тихо сказал Шурик рядом с Робертом. — Предупреждение. Электроник, оценив траекторию приближающейся Алисы, принял единственное решение, на которое был способен его организм. Он побежал. Алиса рванула за ним— резко, быстро, с тем самым спортивно-хулиганским качеством движения, которое Роберт уже видел у Ульяны, только у Ульяны оно было солнечным и игровым, а у Алисы — как у человека, который планирует в ближайшие секунды восстановить справедливость кулаком, и который, без сомнений, ранее уже подобным промышлял. Электроник метнулся вокруг небольшой группы пионеров, те расступились с восторженным ужасом. Алиса попыталась срезать угол, замахнулась, промахнулась на полметра, выругалась и ускорилась. Шурик сделал шаг в сторону, но вмешиваться не стал. На его лице было выражение человека, который неоднократно видел подобное и классифицировал как природное явление. Роберт тоже собирался не вмешиваться. Это было правильное решение. Конфликт локальный, участники знакомы, уровень угрозы невысокий, социальная система, вероятно, имеет собственные механизмы саморегуляции. Электроник явно умеет бегать. Алиса, вероятно, не убьёт его перед ужином. Максимальный ущерб — синяк, общественный шум, замечание от вожатой. Вмешательство новенького может ухудшить его отношения с Алисой, втянуть в конфликт, создать ненужное внимание, нарушить нейтралитет. Следовательно: не вмешиваться. Он уже почти принял это решение окончательно, когда увидел Ольгу Дмитриевну. Она шла со стороны дорожки к столовой вместе со Славей. Славя была рядом, светлая, аккуратная, с выражением лица человека, который готов решить любую бытовую проблему до того, как она официально станет проблемой. Ольга Дмитриевна что-то говорила ей, возможно, о подготовке к вечеру. Они пока не видели всей сцены или не поняли её масштаба, потому что перед ними двигались другие пионеры. Алиса как раз снова настигала Электроника. Сергей завернул вокруг небольшого дерева у крыльца, Алиса пошла за ним, подняв руку для удара, скорее демонстративного, чем реально опасного, но кто в этой ситуации будет разбираться? Через пять секунд Ольга Дмитриевна увидит замах. Через шесть — крикнет. Через десять — Алиса получит выговор. Через тридцать, возможно, весь ужин будет испорчен педагогическим разбором. Через час Роберт узнает о местной дисциплинарной системе больше, чем хотел бы, но ценой чужого конфликта. И тут, совершенно некстати, где-то внутри возникло раздражающее побуждение. Нерациональное. Вот совсем уж нерациональное. Скорее, странная смесь из желания предотвратить бессмысленную эскалацию, проверить собственную способность физически вмешаться, и — что уже было совсем неприятно признавать — нежелания смотреть, как Алиса сама себе усложняет жизнь. Она была, безусловно, взрывоопасной. Носейчас её успешно спровоцировали. Роберт сделал шаг, второй, ускорился. — Роберт? — успел сказать Шурик. Он уже не слушал. Алиса в этот момент как раз обегала Электроника по дуге. Сергей, счастливо избежав первого удара, попытался спрятаться за группу младших, что с тактической точки зрения было подло, но эффективно. Алиса выругалась, вывернула вбок и снова замахнулась. Роберт подошёл сбоку, точно рассчитал момент и перехватил её за запястье. Опять двадцать пять. Болезненно, достаточно крепко, но старательно пытаясь сделать это не грубо. Движение Алисы оборвалось, после чего она резко повернула голову. На её лице на долю секунды появилось чистое изумление; злость, видимо, ещё только оформляла командировочные документы. Потому что, видимо, в её картине мира новенький в дорогой рубашке и с портфелем не должен был хватать её за руку посреди погони за Электроником. Потом изумление мгновенно сгорело. — Ты что творишь? — прошипела она. Электроник, воспользовавшись моментом, отбежал на безопасное расстояние и, героически закончив отступление, остановился за Шуриком. Роберт отпустил запястье через секунду — ровно настолько поздно, чтобы остановить удар, и ровно настолько рано, чтобы это не выглядело как удержание. — Предотвращаю административно невыгодное развитие событий. — Чего нахер?! — Тебе самой лучше не получить замечание от вожатой перед ужином. — А тебе, значит, хочется получить по морде вместо него? В этом будет побольше административной выгоды, а?! Говорила она громко. Очень громко. Но не настолько громко, как могла бы. Это Роберт отметил автоматически. — Нет, — сказал он. — Я предпочёл бы поесть. Знаешь ли, кушац хочется. Алиса моргнула. Секундная пауза была почти незаметной, но всё-таки была. Фраза сбила ритм. Хорошо. — Не умничай, — сказала она. — Это сложнее, чем кажется. — Ты вообще кто такой, чтобы меня хватать? — Человек, который увидел, что через несколько секунд миледи устроит сцену прямо перед Ольгой Дмитриевной. Алиса хотела уже огрызнуться на аристократическое обращение, но проследила за направлением взора Роберта и, злобно оскалившись, бросила взгляд через плечо. И увидела. Ольга Дмитриевна и Славя уже подходили. Славя, кажется, смотрела прямо на них. Ольга Дмитриевна ещё не успела сложить всю картину, но педагогический радар явно активировался. Алиса снова повернулась к Роберту. — И что? Думаешь, я испугалась? — Думаю, ты не обязана дарить Электронику удовольствие видеть, как тебя отчитывают из-за его идиотского шёпота. Эта фраза была рискованной. Но точной. Алиса сжала кулаки. — Он сам напросился. — Да. Она явно не ожидала согласия. — Тогда чего ты лезешь? — Потому что наказание должно быть эффективным, а не удобным для наблюдателей. — Ты псих? — Утром вероятность этого казалась ниже. — Да пошёл ты. — Туда же, куда Электроник? Она сделала шаг к нему. Не ударила пока что. Просто шаг. Очень близко. Достаточно, чтобы он почувствовал запах солнца, пыли и чего-то резкого, может быть, дыма, может быть, травы, может быть, просто её. Свет падал на рыжие волосы так, что они казались почти медными. Глаза были злые. По-настоящему злые. Но в этой злости было не только желание ударить. Там было ещё раздражение от того, что её остановили правильно. А правильные остановки, как известно, бесят сильнее неправильных. — Ещё раз меня тронешь, — сказала она, — сам будешь бегать. — Принято. — И не вздумай думать, что помог. — Я уже стараюсь не переоценивать собственный вклад в историю человечества. — Бесишь. — Взаимность пока не подтверждена статистически. — Да иди ты! Она резко развернулась и пошла прочь от входа, к дорожке за зданием. Плечи напряжены, шаг быстрый, кулаки всё ещё сжаты. Несколько пионеров проводили её взглядами. Электроник облегчённо выдохнул. Роберт посмотрел ей вслед. Пфф. Веселье. Просто превосходно. Первый день в лагере, и он уже во второй перехватывает руку рыжей хулиганки, в этот раз у столовой, потому что храбрец Электроник решил сыграть в самоубийственный шёпот. Если бы кто-то описал ему подобную сцену вчера вечером в Ганновере, он бы предположил, что человек либо пьян, либо работает сценаристом низкобюджетного подросткового сериала, придуманного, при этом, человеком с явными психическими отклонениями. Теперь этот сериал, очевидно, имел хорошую производственную базу и крайне агрессивный кастинг, а роль поехавшего, независимо от собственного желания, исполняет сам он. — Ты жив? — спросил Шурик, подходя. — По предварительным данным. — Спасибо! — сказал Электроник из-за его плеча. Роберт повернулся к нему. — Твоя способность к самосохранению вызывает вопросы. — Да я не думал, что она услышит! — Ты сказал «никогда не называй её ДваЧе» как глашатай. Шурик кивнул. — Я тоже слышал. — Предатель, — сказал Электроник. — Фактологический союзник истины, — сказал Роберт. — Аэ? В этот момент к ним подошли Ольга Дмитриевна и Славя. Ольга Дмитриевна смотрела сначала на Роберта, затем на Электроника, затем в сторону, куда ушла Алиса. Лицо у неё стало тем самым педагогическим, где мягкость удерживается усилием, а за ней прячется вопрос: «Что вы опять устроили?» Славя стояла рядом, чуть тревожно глядя на всех участников. — Что здесь произошло? — спросила Ольга Дмитриевна. Электроник открыл рот. Шурик посмотрел на него так, что рот закрылся. Роберт оценил варианты. Сказать правду полностью: Электроник спровоцировал Алису, Алиса погналась за ним, я остановил её. Последствия: замечание обоим, возможно, ему за вмешательство, Алисе за агрессию, Электронику за провокацию. Конфликт продолжится. Солгать: ничего не произошло. Неправдоподобно. Слишком много свидетелей. Сформулировать нейтрально: небольшое недоразумение, уже прекращено. — Небольшой конфликт на почве неудачной шутки, — сказал Роберт. — Без последствий. Уже завершён. Ольга Дмитриевна прищурилась. — Сергей? — Ну... — Электроник почесал затылок. — Я просто... сказал кое-что не так. — Опять? — спросила Славя негромко. В этом «опять» было столько опыта, что Роберт отметил: история с фингалом, вероятно, не художественное преувеличение. — Я не специально! — сказал Электроник. — А Алиса? — спросила Ольга Дмитриевна. — Пошла... остыть, — сказал Шурик. — Сама? — уточнила Славя, переводя взгляд на Роберта. Интересно. Она заметила больше, чем показала. — После краткого обсуждения целесообразности драки перед ужином, — сказал Роберт. Ольга Дмитриевна посмотрела на него дольше. — Роберт, ты вмешивался? — Минимально. — Что значит «минимально»? — Остановил замах, чтобы не доводить ситуацию до удара. Электроник виновато поднял руку. — Он меня спас. — Сергей, — сказала Ольга Дмитриевна тем голосом, каким, вероятно, можно было остановить колонну танков при наличии достаточного педагогического стажа. — Я понял, понял... — Ты потом извинишься перед Алисой. Электроник заметно погрустнел. — Да. — И ты тоже, Роберт, — сказала она неожиданно. Он поднял бровь. — Я? — Не за то, что остановил. За то, что схватил за руку. Даже если хотел как лучше. У нас не принято решать вопросы силой. Роберт мог бы сказать очень многое. Например, что если бы он не схватил, вопрос силой решила бы Алиса, и, судя по амплитуде замаха, решила бы с неплохой кинетической энергией. Или что удержание запястья на одну секунду является техническим предотвращением контакта, а не «решением вопроса силой». Или что педагогическая система, которая сначала допускает подобные прозвища, а потом требует универсальных извинений, напоминает плохо настроенный протокол обработки ошибок. Но он уже начал понимать: в лагере формулировки иногда выгоднее принимать как местный климат, без попытки подать жалобу на погоду. — Принято, — сказал он. Ольга Дмитриевна смягчилась. — Хорошо. А теперь все идём ужинать. И без новых происшествий, пожалуйста. «Пожалуйста» в конце прозвучало как последняя цивилизованная форма приказа. — Конечно, — сказал Роберт. Электроник пробормотал что-то похожее. Шурик просто кивнул. Славя задержала взгляд на Роберте. — Ты правда хорошо сделал, что остановил, — сказала она тихо, когда Ольга Дмитриевна уже повернулась к входу. — Просто... с Алисой надо аккуратнее. — Это уже стало очевидно. — Она не злая, — добавила Славя. Фраза была интересной. Слишком быстрой. Слишком защитной. И одновременно с такой интонацией, будто Славя говорит это не впервые, возможно, другим, возможно, себе. — Я не делал окончательных выводов, — сказал Роберт. — Хорошо, — улыбнулась она. — Пойдём? А то всё остынет. Внутри столовой было шумно. Не хаотично, но плотно. Десятки голосов, звон ложек, скрип скамеек, шаги, запах еды, пар от раздачи, свет из окон, белые стены, длинные столы. Вся эта сцена напомнила Роберту школьную столовую, только менее современную, более советскую и с большим количеством красных галстуков. На стене висел плакат о правильном питании и, кажется, ещё один — о труде. Почему труд должен был смотреть на человека во время ужина, Роберт слегка не понял, но решил, что это часть эпохи. Очередь двигалась быстро. Металлический поднос, тарелка с пюре, котлета, кусок хлеба, салат из капусты, стакан компота. Всё это выглядело удивительно реально. Картофель пах картофелем. Котлета — котлетой. Компот — компотом. Ложка была тяжеловатой и чуть поцарапанной. На краю тарелки была маленькая неровность глазури. Симуляция, если это была симуляция, тратила ресурсы на детали, которые большинство людей никогда не заметило бы. Либо это не симуляция. Либо симуляция хорошая. Либо вопрос некорректен. Он взял поднос и оглядел зал. Свободных мест было не так много. Электроник и Шурик уже куда-то исчезли, вероятно, к своим кружковым или техническим союзникам. Ольга Дмитриевна стояла у входа и следила за порядком. Славя, получив свой поднос, повернулась к одному из столов и помахала ему. Рядом с ней уже сидела Ульяна. Конечно. Маленькая рыжая махала ему ложкой с такой энергией, будто в нём внезапно нашёлся давно потерянный член футбольной команды. — Роберт! Сюда! Несколько голов повернулось. Отлично. Скрытность умерла, не дожив до ужина. Он подошёл. — Ложкой не машут, — автоматически сказала Славя. — Я не машу, я показываю! — Ложкой. — Ну а чем ещё? — Рукой. — В руке ложка. Славя посмотрела на неё с мягкой усталостью. Роберт сел напротив, поставил поднос и на секунду почувствовал странное облегчение. Скорее физическое, чем психологическое. Стул, еда, стол, понятная последовательность действий. Сесть. Поесть. Слушать. Отвечать. Наблюдать. Это было почти нормально. — Ты пришёл! — сказала Ульяна. — Горн обладал убедительной аргументацией. — Он имел в виду, что проголодался, — заранее совершила попытку перевода слов Роберта на человеческий Славя. — А-а! Я тоже. После футбола всегда хочется есть. — После футбола, — сказал Роберт, — хочется ещё и помыть ноги, но цивилизация иногда отстаёт от потребностей. Ульяна захихикала. Славя улыбнулась, но сразу же спросила: — Ты правда с ней играл? — Три пенальти. — С каждой стороны! — гордо уточнила Ульяна. — Это уже почти матч, — сказала Славя. — Это не матч, — сказал Роберт. — Это краткий эксперимент с мячом. — Он забил! — сказала Ульяна. — И в воротах стоял! А я ему забила тоже! — Поздравляю, — сказала Славя. — С чем именно? — уточнил Роберт. — С тем, что Ульяна теперь от тебя не отстанет. — Это звучит не как поздравление. — Потому что это правда, — радостно подтвердила Ульяна. Роберт посмотрел на пюре. Пюре было неплохим — горячим, съедобным и, что важнее, существующим. Котлета тоже оказалась приличной. Он поймал себя на том, что ест быстрее обычного, и сознательно замедлился. Не хватало ещё выглядеть так, будто его не кормили неделю, хотя, если считать с точки зрения его нормального мира, его действительно не кормили с момента какого-то совершенно другого временного контура. — А ты откуда? — спросила Славя. Вопрос был ожидаемым. И вроде как ответ «из Риги» был не невозможен, ибо Рига существовала, Латвия существовала, правда, здесь в виде Латвийской ССР, что само по себе было неприятным фактом, но опасность была в деталях. Нельзя говорить «Латвия» как независимое государство. Нельзя говорить о современной Риге, ЕС, НАТО, компании, Германии, Ганновере, майбахе, самолёте, BaltOps Tower и прочем инвентаре нормальной жизни. Нужно отвечать так, чтобы не лгать слишком явно и не выдавать слишком много. — Из Риги, — сказал он. — Ого, — сказала Ульяна. — Ты латыш? — Да. — Правда? — Вряд ли у меня есть практический смысл врать именно об этом. — А скажи что-нибудь по-латышски! Вот это тоже было ожидаемо. Люди, услышав, что ты знаешь язык, почти всегда хотят услышать «что-нибудь». Не конкретную фразу. Не полезную конструкцию. Не грамматический пример. Именно «что-нибудь», как будто язык — это музыкальный инструмент, на котором нужно немедленно сыграть небольшой фрагмент для развлечения публики. Роберт задумался. Сказать что-то нейтральное. — Labvakar. Mani sauc Roberts, un es esmu no Rīgas, — сказал он. Ульяна раскрыла глаза. — Ого! А что это значит? — «Добрый вечер. Меня зовут Роберт, и я из Риги». — Прикольно! Ещё! — Es gribu mierīgi paēst vakariņas. — А это? — «Я хочу спокойно поужинать». Славя рассмеялась. Ульяна секунду обрабатывала перевод, потом тоже засмеялась. — Ну ты хитрый! — Я экономный. — А как будет «Ульяна самая лучшая»? — Это сложный философский тезис, требующий доказательства. — Ну скажи! — Uļjana ir ļoti enerģiska, — сказал Роберт. — Что значит? — «Ульяна очень энергичная». — Эй! Я просила не это! — Зато это полностью подтверждаемая экспертами, то есть мной, информация. Славя снова улыбнулась. — Красиво звучит, — сказала она. — Я латышский почти не слышала. — У нас в Верхнедвинске дядя живёт! — неожиданно сказала Ульяна. — Ну, у мамы брат. Мы к нему иногда ездим. И в Даугавпилс тоже! Там красиво. И трамваи. Роберт замер на полсекунды. Верхнедвинск. Даугавпилс. Она сказала это буднично. Как маршрут. Как семейную подробность. Мда. Совершенно другое время. И даже не просто другое время. Другая историческая траектория, где привычные ему названия связаны не с теми политическими состояниями, не с теми картами, не с теми личными ассоциациями. Даугавпилс для него — Латвия, язык, дороги, современные здания, старый город, статистика, бизнес, логистика, региональные проблемы, знакомые трассы. Для Ульяны — поездка к дяде, трамваи, может быть, мороженое, рынок, лето. И она не виновата в том, что её география такая. — Даугавпилс действительно красивый город, — сказал он после паузы. — Ты там был? — спросила Ульяна. — Да. — А в Верхнедвинске? — Нет. — А там река! — В городах с приставкой «двинск» это было бы статистически ожидаемо. — Это потому что река Двина? — Верная догадка, - с улыбкой произнес Роберт. Ульяна, кажется, вполне удовлетворилась. — А у вас в Риге море рядом? — спросила она. — Рядом — залив, но в бытовом смысле как бы да. — Здорово. Я бы хотела на море. — Ты никогда не была? — спросила Славя. — Была! Но давно. И там вода холодная была. И папа сказал, что Балтика всегда такая, потому что характер северный. — У Балтики нет характера, — сказал Роберт. — Есть! — сказала Ульяна. — Это водный бассейн, а не социальный субъект. — Зато холодный! — Это не характер, это температурный режим. — Вот ты зануда. — Уже второй диагноз за день. — Первый какой? — Странный, но прикольный. — А, точно! Значит, странный, прикольный и зануда. — Социальный портрет расширяется. Славя покачала головой, но улыбалась. — Ульяна, дай человеку поесть. — Да он ест! — Между твоими вопросами. — Я важное спрашиваю. — Это правда, — сказал Роберт. — География, лингвистика, климатология, социальная классификация. Ужин оказался междисциплинарным. — Во! — сказала Ульяна, хотя явно не поняла половину слов. Славя посмотрела на него мягко, но внимательнее. — Тяжело, наверное, сразу привыкнуть к нам, к лагерю. Это было сказано просто. Без давления. Но Роберт почувствовал, что вопрос шире, чем кажется. Славя вообще задавала вопросы иначе, чем Ульяна. Ульяна била прямо, как по мячу. Славя мягко подводила, оставляя возможность отступить. С такими людьми опасность заключалась не в агрессии, а в том, что рядом с ними проще сказать больше, чем планировал. — Привыкание — процесс накопления данных, — ответил он. — Пока выборка недостаточна. — То есть пока не привык? — То есть пока наблюдаю. — И как тебе? Он посмотрел на столовую. На пионеров. На плакат. На ложки. На Ульяну, которая доедала котлету с видом победителя. На Славю, аккуратно поправляющую выбившуюся прядь. На Электроника в другом конце зала, который что-то оживлённо объяснял Шурику, периодически поглядывая к входу, видимо, боясь возвращения Алисы. На Ольгу Дмитриевну, разговаривающую с поварихой. На окна, за которыми свет уже становился мягче. — Информативно, — сказал он. Славя чуть улыбнулась. — Это хорошо или плохо? — Это зависит от того, какие выводы подтвердятся. — Ты всегда всё так оцениваешь? — Нет. Она ждала. — Иногда еще сильнее, — добавил он. Ульяна фыркнула в компот. — Я же говорю, он смешной! — Я пока не решила, — сказала Славя. — А что тут решать? Он говорит как книжка, но смешно. — Сравнение с книгой, пожалуй, не худшее, что мне сегодня говорили, — заметил Роберт. — А худшее? — немедленно спросила Ульяна. — «Тебе выдадут форму». — А что плохого? — Просто форма ещё не выдана, а ожидание портит логистическую завершённость процесса. — А-а. Тебе дадут! Завтра, наверное. Или сегодня. У Ольги Дмитриевны спроси. Разговор перетёк в менее опасные темы. Ульяна рассказала, что завтра, если будет хорошая погода, они обязательно сыграют нормально, и что у них в прошлом году мальчишки из второго отряда жульничали, потому что один захотел быть судьёй, а потом постоянно отменял голы из-за офсайда их команде, хотя даже не знал, как этот офсайд считается. Славя сказала, что вечером, возможно, будет общее собрание или хотя бы объявления от Ольги Дмитриевны. Потом спросила, умеет ли Роберт плавать, потому что в лагере есть пляж, но без разрешения туда нельзя. Он ответил, что умеет. Не стал уточнять, что плавание было частью его регулярных тренировок и что в нормальной жизни он иногда начинал день в бассейне на верхнем уровне BaltOps Tower, откуда через стеклянную стену видно Ригу. Это была бы, мягко скажем, лишняя информация, ведущая прямиком в палату номер шесть. Потом Ульяна попыталась выяснить, умеет ли он драться. Славя тут же сказала: — Ульяна. — Ну а что? Он Алису остановил! — Это не повод спрашивать. — Повод! Роберт аккуратно поставил стакан. — Умею избегать ситуаций, где этот навык нужно демонстрировать. — Значит, умеешь! — обрадовалась Ульяна. — Логика сомнительная. — А Алиса умеет! — Это я уже вывел. Славя стала серьёзнее. — Мда. Она у нас, конечно, бывает резкая, но... Она не договорила. И Роберт отметил это. «Но» было. Содержание «но» отсутствовало. Возможные продолжения: но она хорошая; но у неё сложный характер; но её часто задевают; но она не любит, когда над ней смеются; но она не умеет останавливаться; но она не такая, какой кажется. Славя выбрала не произносить ни одно. Интересно. — Я не обижаюсь, — сказал Роберт. — Правда? — Для обиды пока нет рациональной базы. — А если без рациональной базы? Он посмотрел на неё. Вопрос был мягкий, но точный. — Я стараюсь не работать в таком режиме. Славя чуть наклонила голову. — Не всегда получается? Роберт хотел ответить сразу. Не ответил. Потому что правильный ответ был «получается реже, чем я хотел бы», но произносить это перед Славей, Ульяной, котлетой и плакатом о труде было бы странно. Даже для этого дня. — Сегодня статистика нестабильна, — сказал он наконец. Славя улыбнулась почти незаметно. — Понятно. Нет, не понятно. Или понятно слишком многое. К концу ужина зал начал постепенно шуметь иначе. Первая волна голода спала, разговоры стали свободнее, кто-то уже вставал за добавкой, кто-то тянулся за хлебом через весь стол, кто-то спорил о вечерних планах. Роберт доел пюре, котлету, салат и решил, что организм получил достаточно, чтобы прекратить саботаж. Компот оказался сладким, с сухофруктами, довольно неплохим. Он отметил, что вода в лагере, вероятно, централизованная, но качество еды не вызывает немедленных подозрений. Роберт решил, что пора завершать ужин. Он доел оставшийся хлеб, допил компот и аккуратно поставил стакан на поднос, есть, в общем-то, больше не хотелось. Хотелось уйти, сесть за стол в домике, открыть блокнот и привести весь этот социальный цирк хотя бы к подобию схемы. Данные за день уже начинали расползаться. Не по объёму — с объёмом он умел работать. По типу. Факты о мире: 1987, Белорусская ССР, изменённая политическая карта, Громыко, Генда, ГДР. Факты о месте: площадь, домики, библиотека, столовая, футбольное поле, спортзона, старый лагерь на карте, возможные маршруты. Факты о людях: Ольга Дмитриевна, Славя, Алиса, Ульяна, Электроник, Шурик, Женя, Лена, Мику. Факты о себе: тело семнадцатилетнее, координация нормальная, усталость растёт, голод устранён, эмоциональная саморегуляция нестабильна, вовлечённость в местные события выше допустимой. Последний пункт особенно не нравился. — Я пойду, — сказал он. — Уже? — спросила Ульяна. — Да. — А играть потом? — Не сегодня. — Завтра? — При наличии формы, времени и отсутствия чрезвычайных обстоятельств. — Значит, завтра! — Я снова наблюдаю опасную интерпретацию условий. — Я тебя найду. — Это уже было. — И будет ещё! Славя улыбнулась. — Не потеряешься до домика? — Постараюсь не дискредитировать собственную карту. — Если что, спроси. — Благодарю-с. Он взял поднос, отнёс посуду туда, куда относили остальные и вышел из столовой, подметив про себя, что Алиса так на ужин и не заявилась, после чего мысленно пнул себя за очередную не имеющую достаточного практического и даже теоретического смысла мысль о ней. Снаружи вечер уже смягчил лагерь. Жара отступала, но воздух оставался тёплым. Солнце уходило ниже, делая крыши и деревья более золотыми, чем они имели право быть с учётом общей абсурдности ситуации. Где-то щебетали птицы. Пионеры расходились после ужина: одни к домикам, другие к площади, третьи, видимо, к кружкам или просто туда, где можно шуметь без прямого контроля взрослых. Роберт пошёл к своему домику. Один. И это было хорошо. День, если его ещё можно было назвать днём, оказался настолько насыщенным событиями, что нормальный человек, вероятно, сел бы где-нибудь на лавку и честно признал: «Я ничего не понимаю». Роберт тоже ничего не понимал, но считал эту формулировку слишком общей. Непонимание нужно классифицировать. Есть непонимание из-за нехватки данных. Есть непонимание из-за противоречивых данных. Есть непонимание из-за неправильной модели. Есть непонимание потому, что реальность решила вести себя как плохо написанный сон, но при этом предоставила пюре с котлетой, карту, координаты и библиотекаршу, спящую на рабочем месте. Пока что основная проблема заключалась в том, что данные были неполными и разноуровневыми. Мир вокруг лагеря намекал на альтернативную историю. Это один уровень. Сам лагерь выглядел как советский пионерлагерь с набором слишком ярких персонажей. Это второй. Его тело изменилось до семнадцати лет. Это третий. Вещи из его мира сохранились: телефон, портфель, документы, батончик, ноутбук. Это четвёртый. Люди реагировали на него как на обычного новенького, пусть и справедлиго замечая, что он странноватый. Это пятый. И при всём этом он уже за первые часы успел не только собрать информацию, но и сыграть в футбол с Ульяной, поговорить с Электроником и Шуриком, остановить Алису у столовой, поужинать со Славей, обсудить латышский и услышать про Даугавпилс как про точку семейной поездки в мире, где всё смещено. Слишком много социальных контактов. Слишком быстро. Слишком легко. Вот это было опасно. И, скажем так, люди вокруг были плохими. Нет, напротив, пока что большинство из них были в разной степени нормальны, если забыть о том, что они существовали в невозможной исторической конструкции. Ульяна шумная, но искренняя. Электроник глуповат в вопросах самосохранения, но дружелюбен. Шурик наблюдателен. Славя внимательна и социально компетентна. Ольга Дмитриевна, вероятно, действительно хочет порядка и заботится о детях, пусть её ответы напоминают ватное одеяло, которым пытаются накрыть пожар. Алиса... Роберт остановил мысль. Алиса пока не классифицирована. Рыжая. Резкая. Умная? Вероятно. Взрывная. Не любит прозвище. Реагирует на провокации физически. При этом не ударила его, хотя могла попытаться. После конфликта ушла, на ужине не была. Славя относится к ней с дистанцией. Ульяна защищает. Электроник боится, но дразнит. Значит, вокруг неё уже сложилась устойчивая социальная роль: «опасная Алиса», «рыжая хулиганка», «та, которую не трогай, если не хочешь получить», «не лезь, оно тебя сожрёт» и прочее. Такая роль, надо сказать, удобна для окружающих, даже очень удобна. Она позволяет не разбираться, где характер, где защита, где привычка, где чужие провокации и где реальная вина. Роберт знал, как работают роли. «Он очень странный». «Вундеркинд». «Миллиардер». «Молодой гений». «Холодный ублюдок» — тоже бывало. «Был бы ты просто нормальным парнем»... Роль — это ярлык, который экономит другим людям мышление. Они приклеивают его к тебе, а потом удивляются, что ты не помещаешься в их маленькую коробку. Алиса, возможно, тоже не помещалась. Возможно. Недостаточно данных. Он прошёл мимо площади. Генда в вечернем свете выглядел ещё более чужим. Лицо бюста отбрасывало тень, и на секунду показалось, будто неизвестный литовец из президиума смотрит на лагерь с неодобрением. Или с привычкой. Как человек, который видел слишком много пионеров, чтобы удивляться Роберту Бутансу в закатанных рукавах. Дойдя до домика, он проверил глазами окно, дверь, расположение стула, хотя сам уже сдвинул его обратно — и только потом вошёл. Внутри было тихо. Очень тихо после столовой. И это было почти роскошью. Он поставил портфель на стол, закрыл дверь и на секунду просто остался стоять посреди комнаты. Пальто, пиджак и жилет висели там, где он их оставил. Странная картина: дорогая одежда, аккуратно повешенная в советском пионерском домике, как дипломатический представитель мира капитала на территории педагогического социализма. Рубашка с закатанными рукавами уже перестала выглядеть временной мерой и стала почти формой сама по себе. Потом выдадут настоящую. Пионерскую. Роберт посмотрел на себя в небольшое зеркало. Семнадцать лет. Рубашка. Закатанные рукава. Слегка уставшие глаза. Светло-зелёные, внимательные, но в них теперь было что-то, чего не было утром в машине. Не страх. Не совсем. Скорее напряжённая собранность человека, который понял, что его система оценки мира не сломалась окончательно, но теперь работает в режиме аварийного питания. Он сел за стол. Открыл блокнот. И начал писать. Ужин. Горн — общий сигнал. Столовая: централизованное питание, дисциплина мягкая, шум высокий, наблюдаемость высокая. Еда нормальная: пюре, котлета, капуста, хлеб, компот. Пауза. Люди: Сергей Сыроежкин / Электроник. Склонен к провокациям без оценки последствий. Технический кружок. Полезен. Шурик / Александр. Технический склад мышления. Более наблюдателен. Реагирует на формулировки. Возможный контакт по кружку кибернетики. Женя — библиотекарь. Имя подтверждено. Спит в библиотеке. Строгая репутация. Потенциальный доступ к книгам/картам/газетам. Лена — фиолетовые волосы. Описана как спокойная. Возможная скрытая сложность. Данных мало. Мику — музыкальный кружок. Имя необычное. Разговорчива. Проверить. Славя. Социальный регулятор. Вежлива, наблюдательна, склонна к мягкому контролю. Умеет задавать вопросы. Ульяна. Энергичная, прямая. Быстро формирует контакт. Может быть источником неформальной информации. Не недооценивать. Он остановился перед следующим пунктом. Потом всё-таки написал: Алиса Двачевская. Гордая, легко провоцируется на физический конфликт, но не лишена самоконтроля. Прозвище «ДваЧе» — запрещённый триггер. После конфликта — подавленное состояние. Социальная роль: «опасная/рыжая/хулиганка». Данных недостаточно. Подходить осторожно. Извиниться формально? Да, если появится возможность без публики. Он посмотрел на последнюю строку. Извиниться. Формально. Да, Ольга Дмитриевна сказала. Да, он действительно схватил её за руку. Да, даже если действие было оправдано, факт остаётся фактом. Извинение не обязательно означает признание стратегической ошибки. Оно может быть инструментом деэскалации. Социальный протокол. Нормальная вещь. Почему тогда эта строка раздражала? Потому что Алиса, скорее всего, воспримет извинение как повод огрызнуться. Потому что он, скорее всего, ответит сарказмом. Потому что это снова станет разговором, который не входит в план. Потому что план уже начал трещать в местах, где он соприкасался с людьми. Роберт закрыл глаза на секунду. Затем открыл. Нет. Сентиментальность отменяется. Он продолжил писать: Ключевые задачи на вечер/утро: 1. Систематизировать карту лагеря. Добавить маршрут: домик — площадь — библиотека — столовая — спортзона — футбольное поле. 2. Продолжить попытки установить причину просходящего и варианты выхода. 3. Уточнить расписание: подъём, завтрак, линейки, кружки, свободное время, доступ к библиотеке. 4. Получить форму. Снизить визуальную заметность. 5. Проверить телефон/связь/заряд, розетки. Не демонстрировать. 6. Осмотреть кружок кибернетики. Компас. Радио. Инструменты. 7. Повторно посетить библиотеку. Газеты за последние недели/месяцы. Биография Генды. Атласы. История СССР. Карта мира. 8. Не допускать неуправляемого вовлечения в социальные конфликты. На восьмом пункте он задержался. Потом добавил под ним: Уже нарушено. Контролировать последствия. За окном кто-то пробежал, смеясь. Далеко прозвучал голос Ольги Дмитриевны. Где-то хлопнула дверь. Лагерь жил вечерней жизнью, и эта жизнь не спрашивала, готов ли он к ней. Роберт отложил ручку. На столе лежали его записи. Карта. Схема. Список имён. Мир постепенно превращался из хаоса в систему. Но система сопротивлялась. Она вставляла в таблицы людей. А люди плохо поддаются строгой нормализации. Особенно если один из них — рыжая девочка, которая грозит дать по морде, потом сидит в столовой с грустным лицом, а ты почему-то замечаешь это сильнее, чем должен. Он раздражённо провёл рукой по волосам, сразу пожалел, потому что нарушил укладку, и попытался вернуть её обратно. Прекрасно. День первый. Итоги промежуточные. Он находится в пионерлагере «Совёнок» на территории Белорусской ССР, в альтернативном 1987 году, с телом семнадцатилетнего себя, вещами из будущего, без связи с внешним миром, в окружении людей с именами и поведенческими паттернами, которые слишком похожи на персонажей, чтобы это было случайностью, но слишком живы, чтобы их можно было списать на декорации. Реальность решила предоставить ему принудительный неоплачиваемый отпуск. Он собрал первичную карту, определил несколько ключевых локаций, нашёл библиотеку, подтвердил исторический сдвиг, поиграл в футбол, поужинал, предотвратил драку, получил от вожатой рекомендацию извиниться перед человеком, который почти наверняка пошлёт его куда-нибудь в район ближайшей лесополосы. В нормальной системе это называлось бы провалом операционной дисциплины. В текущей — прогрессом. Роберт посмотрел в окно. Солнце уходило. Тени становились длиннее. Вечер обещал новые объявления, новые знакомства, новые вопросы, новые невозможные детали. А он уже устал сильнее, чем после трёх встреч, двух контрактов и одной презентации перед немецкими менеджерами, которые хотя бы существовали в понятной экономической модели. Здесь же каждый разговор был потенциальным источником данных и потенциальной ловушкой. Он закрыл блокнот. Твёрдо. Как закрывают папку с делом, которое ещё далеко не завершено, но по которому уже ясно: простого решения не будет. — Веселье, — сказал он тихо.