Туман над Сожем: Анатомия подчинения

После разразившейся бури школа погрузилась в странное, противоестественное затишье. Приказ об увольнении Фэйсяо был подписан Гертой молниеносно, и её кабинет литературы теперь стоял запертым, словно склеп. Слухи о польских связях Галлахера и Наташи, дошедшие до старших классов через бледную, трясущуюся Гиацину, заставили прикусить языки даже самых заядлых сплетников. Март 7 и Стелла больше не копались в чужих вещах, а Фу Сюань лишь многозначительно качала головной на переменах, намекая на то, что звёзды наконец-то раздали всем по заслугам. Но для главной пары этой истории затишье не принесло облегчения. Ультиматум Герты висел над ними дамокловым мечом: Лоче оставалось доработать в этих стенах всего несколько дней.

Последние уроки Изобилия

Кабинет белорусского языка тонул в косых лучах предвечернего солнца. Дождь наконец прекратился, оставив на асфальте глубокие зеркальные лужи. Лоча сидел за столом, методично заполняя последние отчеты. Его движения были плавными, почти гипнотическими, но в каждом жесте сквозила затаённая, глухая тоска. Маска идеального филолога больше не была ему нужна — здесь, перед лицом скорого расставания, он оставался просто мужчиной, у которого отнимали самое дорогое. Дверь тихо скрипнула. Кирена вошла в класс, бережно прижимая к груди учебник. За эти дни она сильно похудела, розовые волосы были небрежно собраны в хвост, а в глазах застыла решимость человека, готового прыгнуть со скалы. — Кирена... — Лоча мгновенно поднялся, обходя стол. Она не дала ему договорить. Бросив сумку на пол, девушка шагнула к нему и крепко обняла за талию, утыкаясь носом в белую ткань его рубашки. Лоча судорожно выдохнул, его сильные руки сомкнулись на её спине, прижимая к себе так сильно, что у Кирены перехватило дыхание. Это было то самое глубокое, отчаянное притяжение, где слова на родной мове уступали место языку тела. — Я не останусь здесь без тебя, — прерывисто прошептала Кирена, поднимая на него глаза, полные слез. — Я уйду из школы. Мне плевать на золотую медаль, плевать на Жуань Мэй и Герту. Я поеду за тобой, куда бы тебя ни перевели. Лоча бережно взял её лицо в свои ладони, его большие пальцы ласково очертили её скулы. В его зелёных глазах вспыхнул тот самый тёмный, опасный огонь безумной одетжимости, который они открыли в себе в школьном подвале. — Нет, Элизия. Ты останешься и закончишь этот год, — его голос опустился до властного, бархатистого шёпота, не терпящего возражений. Он наклонился ниже, почти касаясь её губ своими. — Ты получишь этот проклятый аттестат. Я не позволю им разрушить твое будущее. Но помни: Гомель тесен. Другая школа — это всего лишь несколько автобусных остановок. Никакие запреты Герты не удержат меня, если я захочу увидеть тебя. Ты принадлежишь мне, и этот пепел от сгоревших записок только скрепил наш союз. Он резко, глубоко впился в её губы поцелуем, лишая последних сил. Его ладонь собственнически скользнула по её шее, сминая воротничок блузки, фиксируя её голову. Кирена тихо застонала, отвечая на этот неистовый, горько-сладкий поцелуй, полностью растворяясь в аромате белых лилий, который, казалось, теперь навечно въелся в её кожу. Они брали от этих последних минут всё, балансируя на грани фола, зная, что за дверью их ждет долгая разлука.

Власть над хаосом

В это же время внизу, у входа в мастерскую, Фаенон стоял, прислонившись к косяку двери. На его плечах лежала тяжелая, дорогая куртка Мидея, которую учитель труда по-хозяйски накинул на него, когда парень в очередной раз замерз на ступенях подвала. Мидей стоял рядом, затягиваясь сигаретой и глядя на пустеющий школьный двор. Минский «лев» чувствовал, как подросток постепенно прекращает сопротивляться. Каждая неудача Фаенона с Киреной, каждый его шаг назад лишь приближали его к мастерской. — Ну што, бачыш, як яны развітваюцца? — тихо, с хрипловатой усмешкой спросил Мидей, переводя взгляд на Фаенона. — Твая прынцэса гатовая бегчы за ім на край свету. А ты застаўся тут, з усім сваім хаосам. Фаенон ничего не ответил, лишь сильнее закутался в чужую куртку, пахнущую табаком и деревом. Его упрямство медленно таяло, превращаясь в глухое, покорное принятие. — И что мне делать? — негромко спросил парень, впервые за всё время посмотрев прямо в глаза Мидея. Мидей хищно улыбнулся. Он протянул руку, медленно и властно проведя ладонью по щеке Фаенона, заставляя того затаить дыхание. Это было прикосновение человека, который наконец-то подчинил себе строптивую дичь. — Учыцца ў мяне, хлопчык. Заўтра пасля працы мы паедзем да мяне. Я пакажу табе, што такое сапраўдная сіла, якая не залежыць ад дзявочых слёз. Ты станеш маім лепшым вучнем. Фаенон не отпрянул. Он сделал свой выбор, уходя в тень минского хищника, чтобы заглушить боль от потери Кирены.

Балканский обет

На автобусной остановке за пределами школьной территории Кастория бережно обнимала Гиацину за плечи. Избалованная гомельская «королева» была полностью сломлена после встречи с Галлахером. Весь её эгоизм испарился, оставив лишь дикий страх за родителей и своё будущее. — Всё хорошо, Гиацина, — тихо, со своим неизменным мягким акцентом шептала Кастория, утыкаясь подбородком в её волосы. Её бледные пальцы крепко сжимали ладонь подруги. — Этот поляк думает, что он держит весь город за горло. Но в Белграде мы знаем, что даже самые сильные стены можно разрушить, если найти правильный камень. — Я больше ничего не хочу, Кастория... — всхлипнула Гиацина, сильнее прижимаясь к ней. — Я боюсь его. Он уволит отца. Кастория заглянула в её испуганные глаза, и в этот момент её лицо, овеянное мистической аурой Реки душ, выражало абсолютную, пугающую преданность. Она медленно, нежно коснулась губами лба Гиацины, скрепляя этот момент безмолвным обетом. — Он не тронет тебя. Я обещаю. Твой огонь не погаснет в этом сером месте. Если Галлахер захочет войны... он получит её. И его польские связи не спасут его от того, что я привезла с собой. Паутина в гомельской школе перестроилась. Старые враги отступили, но новые союзы, скрепленные страстью, подчинением и жаждой мести, были готовы развязать новую, куда более опасную войну, в которой Лоче и Кирене всё еще предстояло выстоять.