Алые фасетки

      Пальцы лекаря скользнули под край бинта на её плече — старый узел поддался не сразу, ткань присохла к корке гемолимфы у самой раны. Он не стал отдирать рывком: повёл осторожно, придерживая хитин второй парой лап, и тянул вдоль, пока бинт не сошёл целиком. — Не вертись, — буркнул он, занятый бинтом. Новый хитин — тонкий, бледный, полупрозрачный — уже затягивал рану изнутри, слой за слоем замещая повреждённые ткани.              Инсектавриды сами по себе были живучими гадами — то, что убило бы мягкотелую тварь с поверхности за час, у них зарастало за ночь. Хитиновое тело умело это: гемолимфа сворачивается втрое быстрее, новый хитин нарастает по краям буквально на глазах — сначала тонкая мембрана, потом вторая, третья, каждая твёрже предыдущей.       Линька и вовсе сводила с хитина чужой почерк. Поверхностные отметины исчезали за один цикл. Глубокие же — те, что прорезали не только хитин, но и мышцы под ним, — требовали двух-трёх, реже четырёх линек, прежде чем рисунок повреждения истончался до полной невидимости.              Одно линька не лечила — отсутствие. Там, где чего-то не стало, она лишь приглаживала края, но никогда не выращивала заново,              А жаль.              Лекарь осмотрел бок, потом плечо, потом бедро. Осторожно снял повязку с крыла — мембрана здесь была тоньше, чувствительнее.              Гримм стиснула зубы, когда ткань отлипла от прокола. — Быстро, — пробормотал он, разглядывая прокол у основания крыла. — Быстрее, чем у большинства моих пациентов. Особенность вашего вида?              Ага, если бы.       У большинства, которых ты видел, — повторила она про себя, — не было повода заживать так быстро.        Тело не училось этому от вида — оно училось от обстоятельств.       Когда тебя бьют рогами в бок за украденный кусок мяса, когда когтями рвут хитин на плече за то, что подошла слишком близко к костру старших, когда каждая неделя приносит новый синяк, новый шрам, новую трещину — организм либо учится латать себя быстро, либо сдаётся.              Адаптация, не порода.        Сказать этого лекарю Гримм, конечно, не могла, и не хотела. — Заткнись и делай, жук. Лекарь лишь пожал плечами и развернул чистый рулон бинта. Пленники вообще редко бывали с ним вежливы, привык уже. — Как скажешь, Пиралид, — отозвался он, возвращаясь к её ранам.       Он наложил свежие повязки — плотнее прежних, пропитанные густой зеленоватой мазью. Запах был резким, почти невыносимым для её чувствительных усиков: какая-то лекарственная плесень, перетёртые коренья, какая-то—              Дрянь,              Противная, медицинская дрянь.       Он провёл пальцем по краю свежего бинта на плече — проверил, держится ли. Кивнул сам себе. Закончил, сложил инструменты в ящик, поднялся. — Через два дня приду снова, — сказал он напоследок, И вышел из камеры. Дверь решётки лязгнула за ним.

***

Стражник появился минут через десять.       Тот же ветеран — потёртый панцирь, старые шрамы, тяжёлый шаг. Он нёс деревянный поднос: глиняная миска с супом, ломоть чего-то серо-коричневого, кувшин. Страж достал связку ключей, отпёр решётку и шагнул внутрь. Поднос опустился на камень в метре от пленницы.        Он постоял, посмотрел на связанные за её спиной лапы. Перевёл взгляд на еду на полу. Что-то про себя сообразил: — Не разлей тут всё. Утром убирать мне. Развернулся и ушёл. Замок щёлкнул. Гримм смотрела на поднос:       Ну конечно,       Руки за спиной, ноги стянуты,              Миски на полу.              Как для дворняги — жри мордой, никому дела нет. Она подтянулась ближе, работая бёдрами — каждое движение отдавалось тупой болью в ранах.        Миска стояла перед ней.              От неё шёл запах варёных корней и чего-то жирного — может, грибная подливка, она не разбирала тонкостей нижних кухонь.       Хлеб лежал рядом, и его запах был совсем чужой. Она не пробовала такого раньше, на поверхности хлеба не пекли. Читать-то читала в книгах, снятых с трупов разведчиков, но вживую видела впервые.       Рядом кувшин — глиняный, с длинным узким горлом, наполненный обыкновенной водой. Гримм потянула воздух усиками — и никакой ноты белка! Ни жилки, ни хрящика, ни костного навара.       Жуки,              Сволочи!              Белок — это топливо. Пиралидские кристаллы питались внешним жаром, но внутреннюю работу — синтез кислоты, регенерацию хитина, мышечную отдачу — обеспечивал именно белок. Они либо не знали, либо знали слишком хорошо.       Скорее второе.              Неважно. Есть что есть.        Гримм нагнулась к миске.       Губы коснулись тёплой жидкости. Она осторожно втянула бульон, стараясь не расплескать. Тепло скользнуло по языку, провалилось в горло и медленно растеклось по груди. Тело откликнулось мгновенно — мышцы расслабились, дрожь в конечностях чуть унялась.              Благо, страж ушёл...              Унижаться при чужих глазах она не стала бы.       Язык выскользнул изо рта и прошёлся по внутренней стенке миски, собирая остатки бульона. Каждая капля — энергия, важно было вылизать дочиста. Перешла к хлебу.       Хлеб оказался без вкуса: просто плотная, слегка пористая масса, мягкая внутри, твёрдая по корке. Она откусила, прожевала, проглотила. Откусила ещё:              Ничего особенного, просто съедобно — и всё.              Кувшин оказался сложнее. Гримм повернулась боком, обхватила горлышко челюстями — зубы царапнули глину — и запрокинула голову. Вода полилась тонкой струёй прямо в глотку, едва капая с края жвал на каменный пол. Прохладная, слегка отдающая камнем и металлом. Она не отрывалась, пока кувшин не опустел. Гримм осмотрела пол вокруг себя: пара капель супа, небольшое мокрое пятно от воды.       Нормально,       Почти ничего не разлила.        Она выпрямилась, прижалась обратно спиной к стене. Облизала жвалы длинным тёмно-алым языком, собирая последние следы.              Гримм посмотрела вниз, точнее, на связанные за спиной запястья она не могла глянуть напрямую — только склонить голову вбок и скосить глаза. Затем она прогнулась в пояснице, вытянула голову к связанным веревкой лапам — насколько позволяла шея — и высунула язык:              Двадцать сантиметров тёмно-алой плоти, покрытой мелкими зубчиками — он скользнул назад, вдоль бока, мимо сложенных крыльев. Кончик коснулся верёвки на запястьях.       Достаю,       Едва-едва, но достаю. Гримм убрала язык. Расслабила тело, легла на бок, закрыла глаза и стала ждать.

***

Пиралиды вернулись на плато к закату.       Без строя, без порядка.              Просто девять израненных, окровавленных тел, волочащих себя кто по воздуху, кто по камню. Двое несли третьего — у того не работала левая нога, хитин на бедре был расколот до мяса. Ещё один летел криво, с трудом удерживая высоту: левое крыло треснуло у основания, отчего его косило набок. Из двадцати, что улетали на рассвете, вернулись девять. Вракк приземлился на каменную площадку клана последним.       Он собрал выживших у потухшего костра в центре площадки. Стоял, скрестив обе пары лап перед собой, и ждал, пока все скучкуются. Его толстые, изогнутые рога были измазаны засохшей гемолимфой.              Покушение провалилось. Принц жил: жук в белом плаще ушёл с площади на своих ногах — Вракк видел это сам, из укрытия, прежде чем сорваться на отход. Но это было не главное —              Главное было хуже.       

***

      Он развернулся к собравшимся. Вокруг толпились те, кто не ходил в рейд: старики с обколотыми рогами (преклонный возраст для Пиралидов был чем-то почти аномальным), самки с детёнышами, подростки с тлеющими новенькими кристаллами на предплечьях.              Глаза собравшихся скользили по израненным воинам, пересчитывая, отмечая прорехи в строю — кого нет, у кого кровь на хитине своя, а у кого чужая. Все ждали.        Несмотря на изнеможение после битвы и длительного перелёта, Вракк не садился, не показывал слабость. — Карракс мёртв, — коротко объявил он. Затем сделал шаг вперёд, продолжая перечислять: — Терраш, Крагг, Горрак, Ферракс... Все мертвы.       Он принимал это второй раз за ночь, и второй раз этот факт не укладывался в его голове ровно.       Карракс был старостой клана почти двадцать лет, снимал головы патрулям, как другие срывают сорняки. Карракс никогда не уходил последним из боя — он уходил первым. Карракс… закончил так, как мечтал закончить с тех пор, как стал старостой: каскадом, в центре чужого города, в окружении врагов.       Толпа загудела — низко, утробно: “Как староста мёртв?”, “А принц, что с принцем-то?”, “Покушение провалено?” Вракк поднял лапу. Толпа умолкла не сразу — когда умолкла: — Это не всё. По толпе прошёл тревожный, неразборчивый шёпот. Кто-то уже понял, что он скажет дальше. — Полукровка не сгорела. Тишина сгустилась — из простого молчания в молчание перед ударом. — Её взяли в плен. Живой.       Старая самка в первом ряду зашипела: “А я говорила!”. Подросток рядом с ней дёрнул крыльями, не понимая чужой реакции, и его ткнули кулаком в спину, чтобы не дёргался. — Грязная сука, — прорычал кто-то сзади. — Дочь грязной суки!              Толпа заревела. Кто-то ударил когтями о камень — резко, зло. Двое Пиралидов, стоящих рядом, сшиблись рогами — как бодаются звери, когда не на ком сорвать злость. Один из воинов, участвовавших в покушении, шагнул вперёд: — Она всегда была предательницей, — прорычал он. — Ломанная полукровка, дочь шалавы! Мы должны были убить её ещё при рождении! — Но не убили, — сухо заметил Вракк. — Карракс хотел, чтобы она умерла в бою. Не получилось. Теперь она в руках жуков, и это значит... Кристаллы на его предплечьях потускнели на полтона. — ...она может рассказать им всё. Воин, тащивший на себе второго всю обратную дорогу, медленно поднял взгляд на Вракка и сказал: — Она ничего не знает, Карракс держал её в стороне. — Знает достаточно, — возразил Вракк. — Знает, где мы живём, сколько нас, как мы сражаемся. Этого хватит, чтобы Панцикор пришёл и уничтожил нас.       Толпа взревела; жёсткие крылья загудели в унисон, поднимая пыль с утоптанной земли. И сквозь этот гул — обрывки чужой речи, режущей слух, где “предательница” было самым безобидным и вежливым из того, что кричала толпа. — Орите потом! Сейчас слушайте. Он обвёл соклановцев взглядом. Те, кто стоял в первых рядах, выдержали; задние инстинктивно опустили головы. — Собирайте всё, завтра на рассвете мы уходим! На юг, за Красные Разломы. Пятьсот, может, шестьсот километров. Там есть термальные плато — я был там в молодости. Горячие скалы, хороший обзор. — А полукровка? Это нельзя так оставить! — рявкнул один из раненых воинов. — Шлёпнем туда отряд, вырежем её— — Замолчи, — Вракк не повышал голоса, но тот, кто крикнул, заткнулся. — Ты себя видел? — Он посмотрел на раненого бойца, привалившегося к плечу товарища. — В Панцикор второй раз ты не войдёшь. После сегодняшнего там стен будет втрое больше, чем было утром. И патрулей — впятеро. Вракк замолчал на секунду. — Я разберусь. Он не стал объяснять. Развернулся и пошёл прочь, оставив выживших собирать пожитки.       

***

       Вракк полетел на восток. Он знал дорогу к её пещере, хоть и бывал там редко.       Сука,       Шлюха, притащившая в клан чужую кровь!       Мать Гримм жила далеко за пределами клановой территории — в пещере, спрятанной за двумя разломами и выступом скалы, так что вход был виден только если знать, куда смотреть. Клан запретил ей приближаться к своим. Вход в пещеру был узким. Вракк протиснулся боком, задев рогом потолок. Выругался. Внутри было просторнее. И… по-другому.       Под ногами — ковёр. Настоящий, шерстяной, с узором из тёмно-синих ромбов по красному полю. Стены покрыты рисунками — не грубыми угольными штрихами, как у дочери, а настоящими, живыми красками. Картины на тонко выделанных шкурах — пейзажи Нижнего мира: светящиеся корни над подземным озером; узкие улочки Нижнего города, заполненные фигурами без лиц; рыночная площадь с прилавками и связками сушёных грибов. В углу — стопка книг, большая. Больше, чем Вракк видел за всю жизнь.              Сентиментальный мусор.       Ну ещё бы,              Мужик снизу таскал. Да столько, что хоть лавку открывай.       Цирра стояла у дальней стены, у тлеющего очага. Не повернулась сразу — услышала, конечно, ещё на подходе, но не подала виду.              Жилище говорило о хозяйке больше, чем Вракк хотел знать. Да и сама Цирра была ему под стать — тоже другой... Не внешне — внешне она была типичным Пиралидом:       Крупная, около метра восьмидесяти пяти. Массивные плечи, широкие жёсткие крылья, алые кристаллы на предплечьях, тёмно-серый панцирь с антрацитовым отливом. Рога длинные, почти изящные — не толстые обрубки, как у большинства воинов, а плавно изогнутые, уходящие назад и чуть вверх. Поверх панциря тёмная накидка —              Ещё один кусок мусора с Нижнего рынка.        Настоящие Пиралиды не носили тканей, тряпки были для мягкотелых, для тех, кому нечем прикрыть уязвимую плоть.              И её глаза… алые фасетки. Как неживые: в них не было того того огня, за который её знал Карракс, того вызова, за который её имя произносили с опаской даже старшие воины. Только ровное свечение и усталость той, что некогда проливала чужую гемолимфу вёдрами, а теперь даже не поднимала головы на звук шагов. Не та,       Не та Цирра, что когда-то билась рядом с Карраксом —              Та осталась в памяти клана.              Эта Цирра уже не оглядывалась на прошлое.        Она обернулась. Усики дрогнули, фиксируя знакомый запах. — Вракк, — медленно сказала она. — Давно не виделись. Голос ровный, без страха, без удивления. — Цирра, — ответил он, остановившись у входа. Не стал заходить глубже — места мало, и от её жилища его мутило. — У меня для тебя новость. Она не спросила «какая». Просто ждала: Вракк не стал бы спускаться к ней из-за пустяка. — Твоя дочь жива. Цирра не шевельнулась. Только усики замерли — застыли вытянутыми, неподвижными.        — Что ты сказал? — Жива. Её взяли в плен, нижние.       Как?              Много лет назад ей уже приносили доказательство. Маленькое, до смешного ничтожное, но неоспоримо принадлежащее её дочери. Кто-то из воинов — она не запомнила лица — бросил его на пол пещеры, не переступая порога. «Нашли рядом с её пещерой. Дикари сожрали твою ошибку, следов больше нет.»       Она не поверила — но и причин считать иначе не было. Зная клан и их отношение к тем, в ком течет чужая кровь, они могли избавиться от Гримм сами, а дикарей выставить виноватыми. — Вы сказали мне, что она мертва. — Соврали. Она жила на территории клана. Нормально жила, — он не стал уточнять, как именно «нормально». — Напросилась на рейд в качестве разведчика, староста дал добро. Мы атаковали Панцикор, наш староста…— он сжал челюсти. — Карракс мёртв, кормит своим пеплом землю, принц по-прежнему дышит. А твоя... — голос стал жёстче, — ...ошибка сейчас сидит в их темнице. Цирра сделала несколько шагов вперёд. Её лапы — верхняя пара — сжались в кулаки. — Не использовала каскад, — продолжил Вракк. — Позволила взять себя живой. И теперь из-за тебя, из-за твоей блядской похоти и твоего чешуйчатого выблядка, клан вынужден бросать территорию и переселяться за шестьсот километров!       Цирра молчала, смотрела на него. И впервые за много лет — она сама не помнила, сколько, — в глубине её алых фасеток дрогнул свет.              Искра надежды. — Так что вали вниз, — Вракк оскалился. — И разбирайся с проблемой, которую породила на свет. Тебя ж явно твой мягкотелый туда таскал, показывал, что к чему? Знаешь, как пройти.       Шанс был невелик, но он был.       И главное, если она пойдет за дочерью — а она пойдёт, — то спустится туда одна. Ни клан, ни сам Вракк ничем не рискуют. А когда они обе вернутся — если вернутся, — клан их встретит. По-своему,...              По старому закону.       Грязная кровь и та, кто её родила, не могут жить. Но это уже потом.       Он не стал дожидаться ответа. Развернулся, протиснулся обратно через вход — опять задел рогом выступ, зашипел — и ушёл. Шаги затихли через минуту. Цирра неподвижно стояла посреди своей пещеры. Руки по прежнему сжаты в кулак, усики замерли в вытянутом положении.       Жива.

***

Покои Леона. Следующее утро.       Леон сидел на углу кровати, согнувшись над толстым, потрёпанным томом. «Хитинорождённые: полный реестр чистых линий» — стандартный академический справочник, который имелся в каждой дворцовой библиотеке Нижнего мира. Пятьсот с лишним страниц мелкого текста, гравюры, таблицы совместимости. Раздел «Lepidoptera» был открыт уже час.       Гибриды не были такой уж редкостью в Нижнем мире. Межлинейное потомство — жук-носорог и жук-олень, оса и шершень — вообще не считалось чем-то необычным. Двуродные, перекрёстки — встречались реже, но и к ним общество относилось прагматично.                    Функционален, работоспособен, с головой всё в порядке? Найдут применение. Не функционален — другой разговор, но даже тогда чаще пристраивали, чем выбрасывали. Рабочие руки есть рабочие руки, вне зависимости от того, чья кровь в них течёт.        Но не существовало ни одного зарегистрированного гибрида с Пиралидом. Ни одного.              Леон листал страницы. Мотыльки, сотни видов, десятки подвидов. Пяденицы, совки, бражники, медведицы, волнянки — каждый со своей морфологией крыльев, окрасом и размером.              Её крылья — тёмно-серые, почти чёрные, с алой подкладкой.              Никакого узора, никаких чешуек-маркеров, по которым можно было бы определить вид. Дверь распахнулась. Без стука, как и положено. — Утр-р-рречко, братишка! А вот и я!       Каспиан вошёл — в правой руке тёмная бутылка, без этикетки, наполовину пустая. От него несло спиртным — не сильно, но ощутимо.        Усики Леона дёрнулись, поймав сладковатый хмельной запах —              Опять вечером шлялся где-то.        Младший плюхнулся на матрас рядом, заставив кровать тихо скрипнуть.        — Что читаешь? — Он бросил взгляд старшему через плечо. — А-а-ааа... — Ага. Раздел с чешуекрылыми. Гравюра ночной бабочки с распростёртыми крыльями — детальная, академическая.        — Леон, ну Леон, — Каспиан перехватил бутылку нижней парой лап, оперся локтями верхней о колени. — Сколько ты уже в этой книге сидишь? — Час. Может, полтора. — Полтора часа, — повторил Каспиан. — И что нашёл? — Ничего. — И не найдёшь.       Леон не ответил. Перевернул на следующую страницу — там было семейство сатурний, крупные ночные бабочки. Подкладка алая у трёх подвидов из шести.        — Бесполезно, — сказал Каспиан, отхлебнув из бутылки. — Их тысячи видов, а у малышки даже крылья в цвет хитина, ни единого узора. Чёрт поймёт, кто там мать, или отец.        Леон перевернул страницу. Ещё один вид, ещё одна гравюра, не похожая ни на что. — Нужна экспертиза, — сказал он. — Анализ хитина, структура чешуек, состав пыльцы, если она вообще есть. — У нас таких не делают, — Каспиан качнул бутылку. — Да и зачем?       Леон поднял взгляд. Каспиан смотрел на него с тем выражением, которое появлялось у него очень редко — без усмешки, без всего того набора, которым он обычно прикрывал собственную внимательность.        — Леон. Братец, — сказал младший. — Нам малая ещё ничего толком не рассказала, а ты уже строишь грандиозные планы по поиску её родни. Зачем, я спрашиваю? — Потому что если хоть один из родителей — выходец из Нижнего мира, мы можем узнать его имя и место проживания. Отправить запрос в Чешуекрыл, пусть поднимут родовые книги. Если отец или мать были признанными подданными — их кровь где-то записана. — Допустим. И дальше? — Допросить. Это второй источник по клану. Каспиан секунду молчал. Потом резко захлопнул книгу у него на коленях и вытащил из-под его пальцев.        — Эй— — Всё, хватит. — Каспиан положил справочник на пол у кровати, корешком к стене. — Поднимай свои ржавые батоны с матраса и айда вниз. У меня сегодня отличное настроение! — У тебя всегда отличное настроение, когда нужно кого-то допрашивать.       И не только поэтому. — Заметил, да? — Каспиан поднялся с кровати, крутанув бутылку в пальцах. — Иначе бы я этой работой не занимался. Малую кормили вчера? Кормили! Перевязали? Перевязали! Самое время поговорить ещё раз. Ну, давай-давай— Каспиан схватил старшего за лапу и с усилием потянул на себя. Леон позволил себя поднять. — Бутылку оставь. — Бутылку я оставлю в коридоре, — невинно сказал Каспиан. — На обратной дороге заберу.

***

В тюремном блоке свет был тусклее, чем вчера.       Леон заметил это сразу — один из двух факелов у спуска прогорел, остался лишь слабый рыжий огонёк у самого основания, стражник ещё не сменил.        Гримм услышала их раньше, чем они вошли.       Шаги двоих: у одного грузный шаг, у второго ровный, без единого лишнего звука. Запах — тёплый, мускусный, аристократический у одного; у второго к тому же примешано что-то ферментированное, с цитрусом.              Каспиан шёл первым. Тяжёлая поступь отдавалась в каменном полу глухим ударом — хмель ещё не выветрился, и ноги несли его с перебором.              У решётки он остановился, качнулся вперёд и завалился на прутья всем корпусом, придерживаясь обеими верхними лапами. Металл звякнул, принимая его вес.        — Э-э-ээй, зуба-а-астая-я-я... — протянул он. — Добр-р-ррое утро!        Усики Гримм вытянулись в его сторону и замерли в воздухе — всё ясно:              Тощий с утра уже принялся.              Хорошо. Может, реакция будет медленнее.        — Подавись своим добрым утром, тощий.        Каспиан дёрнулся — маска сменилась за долю секунды, из ленивой ухмылки в оскал. Шагнул вперёд, к замку— Рука Леона легла ему поперёк груди. — Стой. — Она опять обзывается! Брат, я этого так не— — Сядь у решётки. Я серьёзно. Каспиан замер. Посмотрел на старшего. — Сегодня начну я, — тихо сказал Леон. — Ты навеселе, сядь у стены и молчи. Младший открыл рот, закрыл. Выдохнул через стиснутые зубы: — Ладно... Стражник отпер решётку.              Леон вошёл первым, Каспиан — следом, отступив к дальнему углу камеры. Привалился к стене, скрестив лапы. Не стал спорить, но усики его остались направленными прямо на Гримм — он не расслабился.              Мелкая гадючка.              Ну давай, Леон, покажи мне, как ты с пленниками работаешь.              Леон опустился перед ней на корточки. В левой верхней лапе у него был свёрток. Он неспешно развернул его — пергамент разошёлся, и под ним обнаружилась карта. Гримм скользнула взглядом по линиям.       Карта была старой, чернила в нескольких местах подплыли. На ней была не вся поверхность, конечно: только та часть, которую Бледномаски считали «исследованной».       Они знают меньше, чем думают. Ей это понравилось. — Покажи, где находится территория твоего клана, — спокойно сказал Леон.        Он поставил указательный коготь на одну из точек, где у них была отмечена «вероятная стоянка». Точка стояла на двадцать миль к западу от настоящей территории. Гримм посмотрела на карту. Потом на него.       Он серьёзно?       Вот так начало. Прямо в лоб.       Спрашивают об информации, за сохранение которой её соклановцы подрывают себя. — А что толку. — Её голос прозвучал ровно, без интонации. — Они не будут сидеть и ждать, когда вы придёте. Они отморозки. Но не настолько тупые, чтобы остаться. Знают, что я в плену. Уже снялись с места. — Куда? — Откуда мне знать.       Леон постучал когтем по карте — раз, другой, — и перестал. Прямой вопрос упёрся в стену, ожидаемо. — Ткни, — сказал он. — Где была старая стоянка, этого будет достаточно. — Зачем тебе старая. — Чтобы посчитать, куда могла пойти новая.       Гримм посмотрела на карту. На точку, которую он держал когтем. На пустую область между двумя хребтами: плато, где на самом деле и сидел клан последние двадцать пять лет.        — Не скажу. Каспиан вздохнул. — Малышка, мы договаривались. Ты отвечаешь — мы кормим. Не отвечаешь... — Я помню, — оборвала его Гримм. Она снова посмотрела на карту.       Клан хотел, чтобы я умерла,       Всегда хотел.       Почему я должна их защищать?       Но даже так, Гримм по-прежнему молчала. Не ради клана — ради себя. Не потому, что верна им, а потому, что не хочет быть тем, кем они её всегда называли: “предательницей”. Леон не стал давить. Его взгляд задержался на ней — секунда, две — потом он сдвинул карту поближе к себе. — Они хотели тебя убить, Гримм.       Как с языка снял. — Ну хотели, и что. — Голос по-прежнему ровный. — Двадцать лет терпели ведь как-то. Относились... — она запнулась, подбирая слово, — ...не очень мягко. Но это не делает вас, жуков, моими союзниками.       Двадцать лет, значит. Леон кивнул, не стал спорить.       Хорошо,              Зайдём издалека. — Ладно, — сказал он. — Тогда другой вопрос: кто станет новым старостой? — Не знаю точно. — Догадка? Гримм помолчала. Подумала, что это знание ничего не стоит: — Вракк, наверное. Второй по силе. В клане это ценится. — Описание? — Толстые рога. Бочкообразный. Глаза как у дохлой рыбы. Не быстрый, но злопамятный. Леон коротко кивнул: да, бывал такой на рейдах, кажется. — Хорошо. Знаешь ли ты что-то о дальнейших планах Пиралидов? Новые рейды, цели, направления? — Не знаю. Меня не пускали на собрания. Из угла раздался голос Каспиана: — Бесполезная пленница. — Или хорошо держит язык за зубами, — тихо заметил Леон, не отрывая взгляда от Гримм.       И тогда она посмотрела не на него —             на Каспиана.              Прищурилась. Язык медленно, плавно выскользнул изо рта наполовину — замер на несколько секунд, и так же плавно ушёл обратно. Взгляда она не отвела, уголки её губ разошлись в едва заметной усмешке.       Дразнит.        Каспиан отлип от стены. — Ах ты мелкая паршивка... С меня хватит, — Он шагнул вперёд. — Леон, подвинь задницу! Сейчас будем разговаривать на моём языке.       «Держит язык за зубами…» — блестящая импровизация, Гримм.       Ну, сама напросилась. Он пытался по-хорошему,              Теперь пусть имеет дело с его братом подшофе.              Отец ждёт результатов.       Леон поднялся и отступил к боковой стене камеры, опираясь плечом о холодный блок. Усики его развернулись чуть шире — он не уходил из разговора, просто менял позицию обзора.        Каспиан подошёл и сел на корточки на его месте. Ближе, куда ближе, чем Леон. — Итак, — сказал он. — На чём мы вчера остановились? Его усики качнулись вперёд, ловя её запах. — А, — продолжил младший, — вспомнил. Он медленно поднял верхнюю правую лапу, и кончик когтя лёг на основание её рога.       Тощий! Опять он—        Каспиан помнил вчерашнее. Помнил, через что её можно завести. — Ну что-о-ооо, зубастая… Давай посчитаем, — сказал Каспиан тихо. — Сколько ты стоишь. У нас сейчас на Низком Торге сезон, малая. Товар не залеживается, — усики сместились на пару сантиметров ближе. — И знаешь, какой лот самый ходовой? Нижняя левая лапа скользнула вниз, пальцы потрепали край её крыла. Он продолжил: — Чешуекрылые. Мотыльки, бабочки — вся ваша пыльцевая братия. Мягкие, сговорчивые… С вами приятнее коротать вечера, уж прости за откровенность. — Его взгляд стал пристальнее. — А тут... такая горр-рячая штучка. Буквально! — Его правая лапа продолжала поглаживать её рог. — Я даже знаю, какой дом отвалит за тебя такую сумму, что работяге на шахтах только в грёзах и мерещится.       Знавал Каспиан хозяина одного притона… заглядывал к нему, и нередко.              Тот вообще не утруждал себя дрессурой.       Строптивых там не ломали — им просто меняли воздух. Гримм сместила правую руку. Всего на полсантиметра, так, чтобы Каспиан, занятый рогом, не заметил. Сам младший подался вперёд — усики мазнули по воздуху в миллиметре от её маски, — и заговорил почти шёпотом: — А хочешь, прямо сейчас прикинем твой ценник? Ну-ка, Он шумно втянул воздух у самого её лица.       АХ ТЫ Ж УБЛЮДОК!—       Правое плечо Гримм сместилось сильнее — едва заметное движение, скрытое за плащом её крыльев. Леон уловил его за миг до броска.        — Каспиан, правая, — сказал он, без интонации.        Свободна рука Гримм вылетела из-под крыла.              Пальцы сжимали каменный осколок, подобранный с пола камеры — слегка туповатый, но какой был. Удар шёл снизу вверх, целя в центр ключицы — единственное место, куда она могла дотянуться из такого положения.              Хватило одной капли.        Младший среагировал мгновенно — было у него такое свойство: ленивый снаружи, но всегда в боевом режиме, даже с похмелья.        Его пальцы сомкнулись на её тонком запястье, осколок замер в десяти сантиметрах от его груди.        — Ого, — выдохнул Каспиан. — Ого-о-оо!        Гримм дёрнулась, рванулась вбок — не вышло. Хватка была железной. Нижняя пара лап Каспиана вылетела из-под плаща — обе руки впечатали Гримм в стену, прижав её всем корпусом к камню.       Мало ли что у неё ещё припрятано. — Какая ты, оказывается, шустрая! Думала, я к тебе принюхиваюсь? — хмыкнул он, не ослабляя хватки. — Ну не-е-е-еет, я бы ни за что-о-оо... — протянул он издевательски. — То-то я думаю: верёвками горелыми воняет. А это ты, малая, себе побег готовила.       Леон уже стоял рядом. Гримм видела, как его усики держат её в фокусе — целиком, считывая каждую вибрацию её тела, каждое движение крыла.        — Обе верёвки? — спросил Леон. — Похоже.       Каспиан бросил взгляд вниз, к её связанным ногам. Верёвка на щиколотках была на месте — но когда он потянул за неё, волокна разошлись без усилия. Не оплавлены — разрезаны. Тем же осколком, или когтями, пока никто не видел. — И тут успела, — сказал он почти одобрительно. — Ты, смотрю, времени даром не теряла. Каспиан слегка ослабил хватку нижней пары и провёл взглядом по её правой ладони, всё ещё сжимавшей осколок. — Интересненько,       Его лицо было в десяти сантиметрах от её. Зрачки сузились, рот кривился в усмешке: как же он сразу не заметил-то, когда связывал её там, на площади? — А где пальчик, малышка?              На правой верхней лапе Гримм было три пальца вместо четырёх. Второй с краю отсутствовал начисто. Вместо него — гладкий обрубок, аккуратно зажившая культя.       Гримм не ответила. Только алые глаза впились в него. Ее правая рука мелко дрожала, сжимая осколок что есть мочи. Леон сделал шаг вперёд и согнулся, присматриваясь: — Старая травма, — медленно сказал он. — Давно зажила, в детстве, может. Каспиан кивнул, ни на секунду не разрывая зрительный контакт с пленницей: — Кто-то откусил? Или отрубил, а гадючка? — Заткнись, тощий. Каспиан усмехнулся: любит же она затыкать, когда вопрос попал в яблочко. — Ладно. Не хочешь рассказывать — не надо. — Он сжал её запястье сильнее. — Но осколок отдашь. Гримм зашипела. — Нет. — Да. Каспиан резко дёрнул её руку на себя, и Гримм невольно разжала пальцы. Осколок глухо звякнул, упав на камень. — Ты серьёзно думала заколоть меня этим? — Каспиан пнул осколок к стене. — Попробовала бы, — прошипела Гримм.       Леон присел рядом. Его взгляд задержался на обрывках верёвки, припрятанных за её спиной, — волокна одной оплавлены, почернели по краям.       Расплавила кислотой.              Могла бы распорядиться свободными конечностями умнее, дождаться смены стражи, попробовать взломать замок — что угодно, кроме этого...              Но нет, злая, очень злая. Вспыхивает от одного прикосновения.        — Мой косяк, — сказал Каспиан, не отпуская Гримм. — Надо было сразу в наручники сковать.       Он чуть наклонил голову, разглядывая её: прижатую к стене, скалящуюся, с бешено дрожащими усиками. — Хотя... было довольно забавно. Его хватка ещё чуть ослабла, он перестал вдавливать её в камень так сильно. — Ручки у тебя слабоваты, малая. Вряд ли силёнок хватило бы хитин пробить, — он бросил взгляд на осколок, ныне покоящийся у края стены. — Да и с таким-то оружием… Тебе бы это, по глазу там, или хотя бы в горло, — он ткнул свободным когтем себе в ямку над ключицей. — Но не сюда. Тут хитин в два слоя, дура. — Я учту. — Ах ты ещё и шутишь? Что, к наручникам намордник добавить? — Его голос стал жёстче. — Второй раз, зубастая, второй раз ты пытаешься меня убить. И знаешь, это начинает раздражать Леон тихо вмешался: — Гримм, — тихо произнёс Леон. — Серьёзно, успокойся. Мой брат не шутит, он наденет на тебя намордник. Гримм перевела взгляд на Леона. — Ты забыла про уговор? — продолжил он. — Твоё помилование зависит от твоего желания сотрудничать. И прямо сейчас ты делаешь всё, чтобы мы пересмотрели его условия.       Будь кто другой — уже был бы мёртв,       Но эта нужна живой. Пока нужна. — Если ты ещё раз попробуешь зарезать кого-то из нас, плюнуть кислотой — что угодно, — договор разойдётся. И ты пойдёшь в наручниках, в наморднике, и без шансов на «потом». Это понятно? Гримм смотрела на него, усики дрожали в протесте.       Нет.        — Понятно. — Хорошо. Сейчас брат ослабит хватку, — сказал Леон. — Будешь смирно сидеть?       Нет.        — Посмотрим. Леон принял это как «да».       Каспиан медленно разжал пальцы. Его нижние лапы прекратили вдавливать её в стену и убрались обратно под плащ. Он поднялся и отступил на несколько шагов, прислонившись к решётке, по-прежнему не спуская с неё глаз. Гримм осела по стене, дышала тяжело. Раны на боку заныли от рывков и напряжения.       Леон сел перед ней, скрестив ноги — поза, в которой не допрашивают, а байки у костра рассказывают. Карту убрал — свернул и положил рядом с собой.              Меняем подход. — Палец, — сказал он. — Кто? Гримм молчала три секунды. Потом ответила: — Карракс. — За что? — Стащила еду.       Леон отметил, как у неё сместились усики. У основания они слегка прижались к голове — реакция, которую она не контролировала. Боль, очень старая. — Мясо, — добавила Гримм. — С общего костра. Мне не полагалось есть с остальными. В моих угодьях стало опасно, много дикарей. Не могла охотиться, пришлось воровать. Карракс поймал и отгрыз. Вот. — Сколько тебе было? — Не помню. Четыре. Может, пять.        — Ты сама себя кормила? Клан не помогал? — Нет. — Она покачала головой — Мать вы́ходила до первой линьки. За пределами клановой территории. Привела к костру. Думала, примут, — она чуть дёрнула усиками. — Не приняли.       Леон отвёл взгляд — впервые за допрос. Он думал об этом ночью, после первого разговора, и утром над справочником. С того самого момента, как он впервые опознал в ней гибрида — ещё там, на площади: — Почему тебя не убили сразу? Гримм подняла на него глаза. Долго смотрела — не исподлобья, — потом отвернулась.       Когда Цирра впервые представила Гримм, Карракс был у власти без году неделю. Она решилась, потому что знала: клан признаёт её боевые заслуги, но только Карракс помнил, чем обязан ей лично. Они не раз бились плечом к плечу, и он помнил, как она закрывала ему спину.       Карракс не был ей другом — Пиралиды не заводят друзей, — но он уважал её силу. Этого было достаточно, чтобы она поверила: при нём у дочери будет шанс.       И тогда она привела Гримм к костру.              Клан отверг полукровку сразу. Карракс же только-только возглавил Пиралидов после смерти прежнего вожака и ещё не успел закрепиться. Он не мог навязать клану чужого ребёнка — это стоило бы ему положения, его бы сместили в тот же сезон.       Но он не мог и убить дочь женщины, с которой делил строй — это означало бы признать, что их общие бои ничего не стоили. Он выбрал середину: не убил, но и не принял.       Гримм никогда не знала, стоял ли за этим расчёт, долг или что-то ещё. Она запомнила только слова, ставшие её приговором, и жила по ним:       “Если в тебе есть хоть что-то от Цирры — сама выживешь. Если нет — подохнешь.” Она перевела дыхание и снова посмотрела на Леона. — Спроси у трупа старосты.       Леон смотрел на неё — на шрамы, на обрубок, на зажившие трещины хитина, — и что-то в его лице изменилось.        — Мне жаль, что ты прошла через это. Ты заслуживала лу— — Прибереги свои сопли для бабочек, жук. — Прорычала она. — Лучше жить под солнцем и сгореть под ним, чем жить так, как живёт ваш Нижний мир. Леон чуть склонил голову: ого, цельная, законченная мысль, а не те речевые огрызки, которыми она обычно кидается. — А как живёт Нижний мир? — Жирно. Тухло. По расписанию.       Слова были не её — обрывки фраз, подслушанных у костра, когда старшие обсуждали нижних. Она не проверяла — верила. А теперь, увидев клетки... оказавшись в одной из них, поверила окончательно. — А вы? — тихо спросил Леон. — Как живёт твой клан? — Войной. — Она усмехнулась без веселья. — Как же ещё. И сдохнут от войны, если не включат мозги. Если не научатся считать. Сколько нас… особей триста. Может ме— Её челюсть сжалась прежде, чем она успела поймать себя за язык.       Лишнее, лишнее! Заткнись. Триста особей, — отметил Леон про себя.       Это уточнение в реестрах последний раз стояло под цифрой «около четырёхсот». То есть за двадцать лет линия скинула около сотни.              Хотя — он мысленно усмехнулся, — мы не лучше. Сколько нас, Бледномасок-то, по последней переписи? Пятьдесят одна. Из них дееспособных — тридцать шесть. Все знают друг друга в лицо. Если бы не Знак, подавляющий вредные мутации, мы бы уже хоронили племянников вместе с прадедами.       Чистая кровь дорого обходится с обеих сторон. Но вслух он этого не сказал.        — Триста особей, — голос Каспиана прозвучал неожиданно трезво. — Меньше, чем я думал. Скукоживается ваш клан. Младший отлип от решётки, разминая затёкшую шею. Затем добавил, словно прошлой выходки ему было мало: — Кста-а-аати, — протянул он хрипло. — А где мамка-то твоя, малая? Гримм не ответила, только усики замерли, вытянувшись в его сторону. С её предплечий сорвались первые язычки алого света. — Жива? Или её уже... того? Воздух вокруг Гримм дрогнул. Пошёл едва заметными волнами, как над раскалённым камнем. — Договаривай, — тихо сказала она. — Ну это, может, клан постарался? Не простили ей…       Каспиан наклонил голову, разглядывая её так, как разглядывают бракованную вещь на прилавке. Его усики дрогнули, ловя её неправильный запах, и он закончил почти шёпотом: — ...ошибку.

***

Вспышка.       Кристаллы Гримм полыхнули ослепительно-алым в ту же секунду. Хитин на предплечьях, плечах и вдоль позвоночника налился багровым свечением. Леон вскочил на ноги и рванул к стене, к брату. Воздух там, где он только что сидел, уже плавился. В правой лапе младшего уже покоилось копьё — то самое, которое он всегда таскал с собой за спиной под плащом.       Сам не помнил, как достал. — Она что, — сказал он, — собирается? — Не знаю. — Каскад? — Не знаю, — повторил Леон. Леон обнажил рапиру — клинок вышел из ножен с тихим шелестом.       Кристаллы горели ярче. Алое свечение рвано пульсировало, как сердцебиение в лихорадке. Воздух вокруг Гримм дрожал: тепловые потоки, видимые даже в тусклом свете факелов.       Каскад?              Она умеет?              Или имитирует?       Гримм смотрела куда-то вниз, мимо братьев, сосредоточившись. Каждая капля тепла, каждая искра энергии, оставшаяся в её истощённых кристаллах, стягивалась к поверхности.              Соберись,              Соберись, давай! Она опустилась на все шесть конечностей —       И посмотрела прямо на них.        Не на дверь — на них.       Пусть думают, что прыгну на них.       Пусть думают — каскад.       Леон с братом стояли немного правее от выхода. Рапира поднята, кончик нацелен ей в грудь. Его усы вытянулись вперёд, ловя каждое колебание воздуха, каждый градус тепла.       Кристаллы горят,       Смотрит на нас, не на выход.       Если прыгнет — нужен один точный удар.       Мгновенная смерть, до того как кристаллы достигнут критической массы, иначе взорвётся.       Но что-то не так...              Свечение неровное, пульсирует. Настоящий каскад — это нарастающая, стабильная— Гримм прыгнула. Мышцы задних ног распрямились — тело рванулось вперёд, прямо на них, когти выпущены, рот раскрыт—       И в последний момент — влево. Мимо Леона, мимо Каспиана, мимо кончика рапиры — в открытую дверь решётки. — Твою ж—! — выдохнул Каспиан. — Обдурила! Леон уже бежал. — СТРАЖА! — Его голос ударил по стенам коридора. — Закрыть выход из темницы!       Стражник у лестницы вскочил с табурета, руки метнулись к поясу — связка ключей, нужно запереть верхнюю решётку, ту, что отделяет блок от дворцового коридора—              Гримм бежала по коридору темницы на всех шести — когти скрежетали по камню, крылья прижаты к телу. Остатки жара в кристаллах стекались к указательному пальцу правой лапы. Собирались на кончике когтя, концентрируясь в крохотную, раскалённую точку.       Трюк, которому научилась сама.       В клане так никто не умел — они плевались огнём, широко и грубо.       Сконцентрировать жар на кончике и пустить узким лучом —       Слабо, но точно.        Гримм поднялась с шести и вскинула руку на бегу:       Хоть бы попасть, хоть бы попасть...—              Тонкий алый луч — слабый, дрожащий, на последних крохах энергии — ударил стражника в запястье. Не прожёг хитин насквозь — силы не хватило, но ожог был достаточным: резкая боль в самом чувствительном месте сустава. Стражник вскрикнул, пальцы разжались, связка ключей вылетела из лапы и зазвенела по каменной плите у его ноги.       Гримм расправила крылья — правое отозвалось вспышкой боли в месте прокола — и сделала несколько отчаянных взмахов вдоль восходящей лестницы.        Её тело рванулось вверх, перемахнув через двенадцать ступеней разом, мимо стражника, мимо незапертой решётки —             И вылетело наружу.        Леон бросился вверх. Ступени уходили из-под ног, он перемахивал через три за раз.       Стражник стоял наверху, прижимая к груди обожжённую лапу. Пальцы дрожали, ключи валялись у ног — он даже не нагнулся их поднять.               На его лице застыло выражение тупого, ещё не переваренного провала: — В-ваше высочество…— — Мы разберёмся.