Hard Feelings

Когда-то всё было предельно хорошо. Это было тогда, когда Чимин ещё рос на руках у Соми — своей непутёвой матери. Но, знаете, она, наверное, правда его хотела, раз выдержала долгие, мучительные роды и не отказалась от сына, когда младенцу ошибочно поставили страшный диагноз. Отец рассказывал, что она рыдала как сумасшедшая, узнав, что на самом деле Чимин абсолютно здоров и всё нормально. К слову, родился он довольно солнечным днём сырой осени. И эта осень идеально описывала душевное состояние, в котором Мин находился всю свою сознательную жизнь: затяжной дождь, сырость, пара дней обманчивого солнца — и по новой. Вечная апатичность, звенящая пустота под рёбрами и ощущение, будто внутри неделями идут холодные проливные дожди. Единственными солнечными днями, когда в животе порхали пресловутые бабочки, а по венам разливалось ласковое тепло, были моменты из далёкого детства, проведённые с семьёй. Тогда он чувствовал мимолётное счастье, собственную нужность и, чёрт возьми, ощущал себя живым. Позже прекрасная Калифорния стала для него идеальным местом, где можно было найти любые суррогаты для замены сломанных внутренних деталей. В возрасте пятнадцати лет чиминовыми «солнечными днями» становились те сутки, когда удавалось употребить чего покрепче или напиться до полного беспамятства. Это «заживляло» его глубокие душевные раны, на время освобождало от удушающего одиночества и не позволяло чувствовать себя последним в мире отбросом. Он отчаянно искал всё, что могло подарить ему мощный выброс адреналина или хоть какие-то яркие эмоции, поэтому порой поступки Чимина казались окружающим странными или даже дикими. FLASHBACK Небольшая гостиная тонет в полумраке. Единственный источник освещения — резкий, холодный свет из кухни, расположенной сразу слева. — Чимин, почему ты опять выпил? — тихо бормочет одиннадцатилетняя девчушка, во все глаза глядя на брата, который никак не может справиться со шнурками и из-за этого злобно ругается себе под нос. Он нервно пытается развязать тугой узел старых красных конверсов уже около трёх минут, пока перед глазами благополучно плывёт вся комната. — Слушай, уйди к себе в комнату и просто не трогай меня, — тяжело вздыхает Пак. Он с трудом поднимает голову и смотрит на Доминику. Девочка разглядывает старшего брата то ли с глухой жалостью, то ли с горьким разочарованием. Она вечно пытается ему помочь: прикрывает перед родителями, втихаря приносит что-нибудь вкусное в его комнату, в которую он её даже не пускает. Чимин не может сказать, что искренне ненавидит этого ребёнка, ставшего причиной его тотального одиночества с шести лет, ведь она ни в чём не виновата. Но глухая обида душит похлеще, чем во время затяжной панической атаки, и заживо съедает всё внутри, заставляя подсознательно отталкивать неповинную девочку. — Что случилось? Вчера я видела, что ты плакал, а сегодня ты весь день раздражён, — всё так же настойчиво твердит Доминика, надеясь вытянуть из брата хоть каплю информации. Ей отчаянно хочется узнать правду, разъяснить ситуацию, хотя она прекрасно понимает, что шансы ничтожны. Пак никогда не отличался открытостью или особой любовью к родственникам — да и к людям в целом. — Ты меня плохо услышала? — Чимин резко выпрямляется, с силой швыряет кеды в сторону и без лишних слов уходит к себе. Девочка, как и всегда, остаётся стоять в тишине без ответа. Но в её глазах он всё равно никогда не станет разочарованием. И она никогда не сможет его возненавидеть. 15 августа Сегодня долгожданный день выписки. Было чертовски скучно, а финальный приём у психиатра затянулся, что сразу вызвало у Чимина нехорошие подозрения. Лишь под конец Паку сухо объявили, что он свободен, но остаётся под строгим наблюдением: обязан посещать групповые встречи и регулярно отмечаться в клинике. С облегчением собрав скудные вещи, парень покидает реабилитационный центр. Под ногами шуршит уже до боли знакомая брусчатка, вдоль которой высажены аккуратные кусты, а вся ухоженная территория ограждена высоким приличным забором. У самых ворот Чимин замирает — приезд родителей оказывается настолько неожиданным зрелищем, что он недоверчиво вскидывает бровь, разглядывая знакомую «Мазду 6», принадлежащую отчиму. Когда он садится в салон, никто не устраивает ему допрос. Родители молчат, и лишь мелкая сестра тут же пристаёт с расспросами, попутно успевая нацепить на его худые запястья нелепый самодельный браслетик из разноцветных бусин. Чимин не спорит. Он смиренно смотрит в тонированное окно, разглядывая серые переулки и спешащих куда-то людей. До самого дома в его голове крутятся тревожные мысли о ближайшем будущем, а под ухом звенит голос Доминики, рассказывающей, кажется, обо всём на свете. Чимин не замечает, как машина паркуется у крыльца. Оказавшись в помещении, он без лишних слов ускользает в свою комнату. Двуспальная кровать, куча старых плакатов на стенах, почему-то всё ещё живой кактус на подоконнике и его главное спасение — мягкий серый ковёр по всему периметру. Первым делом он судорожно проверяет свои старые заначки, но огорчённо вздыхает. Даже в люстре ничего не осталось. Кто бы, блять, сомневался. Пак подходит к ростовому зеркалу, оценивая собственный вид: безразмерная клетчатая рубашка, свободные чёрные штаны и любимые, насмерть убитые баленсиаги того же цвета. Это его неизменный стиль. Кивнув своему отражению, парень бросает родителям короткое «я прошвырнуться» и выходит на улицу, целенаправленно направляясь в знакомое место. Дорога занимает от силы минут десять. Чимин нетерпеливо жмёт на кнопку звонка и искусанными губами ловит воздух, гипнотизируя массивную металлическую дверь. Она открывается почти сразу. Как только хозяин квартиры узнаёт юношу, в его усталых глазах мгновенно вспыхивает живой огонёк. — Чимин… — выдыхает Намджун, и в ту же секунду Пак буквально прыгает на него, намертво сжимая в объятиях. Мужчина крепко обвивает руками его тонкую талию, прижимая к себе в ответ. Сердце Нама стучит в каком-то бешеном, рваном темпе, дыхание сбивается, и он совершенно не находит слов. Он безумно скучал, но эти эмоции невозможно выразить вслух. — Мне тебя не хватало, старик, — тихо урчит младший, нехотя сползая с друга. Он с улыбкой осматривает Кима, и внутри у него наконец-то загорается маленькое солнце, разливая по телу ласкающее тепло. Намджун для него не просто друг. Он — его настоящая семья. — Я скучал по тебе. Идём внутрь, расскажешь, как провёл лето, — старший отступает в сторону, пропуская гостя. Чимин знает, что разуваться здесь нет никакой надобности, поэтому уверенно проходит вглубь квартиры. Намджун закрывает дверь и следует за ним в гостиную. Здесь абсолютно ничего не изменилось: всё тот же потрепанный диван с глубоким креслом, на журнальном столике стабильно лежат пачки сигарет и сладости, а густой запах дорогого табака, кажется, намертво въелся в бетонные стены. Это то, что Чимин обожал. Это место было его вторым домом. В ходе разговора Пак лениво делится подробностями своего пребывания в лечебнице, разбавляя мрачные факты циничными шуточками. Затем они переключаются на дела самого Намджуна, незаметно болтая добрый час. В какой-то момент Чимин вспоминает о своей главной цели и аккуратно удаляется на кухню под предлогом «смочить горло». Ну да, разумеется. Убедившись, что Ким остался в комнате, он начинает бесшумно обыскивать кухонные полки и выдвижные ящики. Улов оказывается скромным: небольшая горсть экстази и всего две таблетки ксанакса. — Ладно, для начала и этого хватит, — недовольно бормочет юноша, шустро пряча запретные «конфетки» в глубокий карман штанов. Он возвращается в гостиную к сидящему на диване Наму: — Я, пожалуй, пойду, пока родители не начали обрывать телефон. Младший наклоняется и мимолётно целует Намджуна в щеку. Этот невинный жест вызывает у старшего буквально тектонический взрыв где-то в районе грудной клетки. — Хорошо. Ещё встретимся, — сглотнув вставший в горле ком, бормочет Намджун. Он откровенно тает от этого семнадцатилетнего мальчишки. Парня, который умудрился мимоходом затронуть самые тонкие и болезненные струны его души. Намджун никогда не считал Пака очередным проблемным подростком, который нашёл утешение в веществах, и уж точно не видел в нём способ заработать. Нет, всё было совершенно иначе. С первой их встречи, когда он увидел Чимина в компании общего знакомого, его сердце наполнилось глухим, непривычным теплом. Но он не сумел уберечь своё солнце. Тот, прежний, ещё способный искренне улыбаться Чимин, со временем превратился в безрадостного, поломанного пацана, который теперь мог смеяться только со слова «бобр» под действием хорошей дозы экстази. Из плюсов было лишь одно: если Ким узнавал, что кто-то посмел продать Чимину некачественную дурь, этот дилер проживал свой последний день. А то и час. И дело было вовсе не в ревности. Намджун просто до ужаса боялся окончательно потерять своего единственного друга. Высокий молодой человек стоит у огромного панорамного окна в просторной, залитой светом комнате и с хмурым видом наблюдает за улицей. Заметив внизу грузовой фургон, из которого рабочие уже начали выносить массивную мебель, он резко срывается с места и выбегает в коридор. Юноша стремительно спускается в общий зал, где пока ещё совсем пусто, если не считать двух людей, стоящих в самом центре. — Какого чёртa? Ты не говорил, что мы переезжаем! Мы же приехали просто посмотреть этот дом! — раздражённо отчеканивает темноволосый парень, в упор глядя на родителей. Его мачеха, Лия, лишь виновато вздыхает и отводит глаза, а мистер Ким, приходящийся парню родным отцом, награждает сына тяжелым, порицательным взглядом. На его волевом лице ходят желваки, что в сочетании с жестко сомкнутыми губами делает его вид угрожающим. — Я так решил, Чон Чонгук, а значит — так и будет. Тебе разве самому не хотелось в Калифорнию? — тут же отрывисто отвечает старший. В его речи проскальзывает едва заметный корейский акцент; он из последних сил старается держать себя в руках и не срываться на грубость. — Вновь влез в свои грязные дела, из-за которых нам пришлось экстренно валить из Канады? Или ты просто захотел улететь как можно дальше от мамы? — Чонгук откровенно язвит. Он прекрасно знает, чем обычно заканчиваются подобные разговоры, но упрямо не затыкается. Его характер называли невыносимым тысячи раз. Но что примечательно — исключительно отец. — Ты лишаешь меня всего, а потом пытаешься оправдать свой грёбаный эгоизм? Вытащил меня из зоны комфорта, ни слова не сказал и просто сделал по-своему. Ты предал маму. Ты мерзок. Это последнее, что Чон буквально выплёвывает отцу в лицо прежде, чем развернуться. Под громкий, полный отчаяния крик мачехи «Чонгук, вернись!» он пулей вылетает из особняка, с оглушительным грохотом захлопнув за собой дубовую дверь. К слову, говоря о Лии: это была абсолютно добрая, мягкая женщина средних лет. Она вечно пекла для Чонгука шоколадные брауни (которые он искренне ненавидел, как и всё сладкое в принципе) и без конца набожно утверждала, что наш мир прекрасен. Честно говоря, Гук втайне подозревал, что она добавляет в эту выпечку марихуану и съедает за один присест тройную порцию — исключительно для профилактики любви к этой охуенной вселенной. К тому же, она слишком громко и самозабвенно мастурбировала, когда отец сваливал в очередную длительную командировку. Единственным спасением от симфоний данной милфы был трек GHOSTEMANE, орущий в наушниках на максимальной громкости. Лия отчаянно пыталась стать Чонгуку настоящей матерью последние пару лет, но не преуспела в этом ни на процент. Мать для него была святой, неприкосновенной женщиной, чью фамилию он гордо носил. Сейчас она находилась слишком далеко — где-то там, в их старом уютном домике в Торонто. Там Чонгук провёл всё своё детство. Он до сих пор помнил каждую их совместную поездку в Японию к маминым родственникам. Именно она своей мягкостью смогла скрасить его непростые детские годы. Сейчас Чонгук несётся по улице куда глаза глядят. Он вообще не знает этот город, не ориентируется в кварталах, но находит особый кайф в такой импульсивной, яростной прогулке. Чтобы случайно не забрести в криминальный район, где его откровенно могут выебать в жопу, приходится достать телефон и запустить гугл-карты. Сетевые карты, конечно, не покажут наличие гопоты по периметру, но хотя бы смогут привести к какому-то культурному заведению. Ну, или банально к Старбаксу. Пытаясь вникнуть в хитросплетения незнакомых улиц, Чонгук на секунду поднимает взгляд, чтобы осмотреться, и замечает идущего навстречу блондинистого мальчишку. Незнакомец задумчиво смотрит под ноги. Крыло его носа и пухлая нижняя губа украшены пирсингом — аккуратными серебряными колечками, которые идеально вписываются в его хрупкий образ. Не особо всматриваясь в черты лица, Гук снова опускает голову к экрану. И в этот момент мир вокруг словно замирает. Проходя мимо, незнакомец оставляет за собой густой, тягучий цветочный шлейф. Этот аромат мгновенно забивает лёгкие Чонгука, и внутри у него будто что-то с силой переворачивается. Какого чёрта этот парень пахнет весной? Самой настоящей, цветущей весной посреди душного города. Сразу же выбросив эти глупые мысли из головы, Чон упрямо шагает дальше, стараясь не думать о резко нахлынувшем наваждении. Это глупость. Это просто странно. . О белые стены просторной комнаты с глухим стуком разбиваются чужие стоны и резкие хлопки двух покрытых испариной тел. Тяжелое одеяло беспощадно сброшено на тёмный паркет, но парни, полностью подвластные животной страсти, этого абсолютно не замечают. Всё, что они способны чувствовать в данный момент, — это кожа друг друга. Поза догги-стайл — любимая и у Юнги, и у Хосока. Второй в такие минуты упивается своей властью сполна: он не щадит, не скупится на грубость и совершенно не заботится о том, что бледные бёдра Мина позже будут сплошь усыпаны чёрными синяками. Юнги же в свою очередь — тот ещё мазохист. Его это мало волнует, ведь впереди маячит долгожданная разрядка, обещающая яркие звёздочки перед глазами. Он извивается под чужим телом как змея, прогибается в пояснице сильнее и вытягивает руки вперед, до побеления пальцев цепляясь за влажную простыню. Когда Юнги чувствует очередной мощный толчок, его словно прошибает разрядом тока. Этот импульс становится решающим. Оргазм одновременно бьёт в головы обоих, и парни обессиленно валятся на кровать, пытаясь восстановить рваное дыхание. Обычно после такого Хосок сразу уходит на балкон курить, но сейчас они ещё несколько минут тягуче целуются, и это кажется им обоим неким подобием рая. Чон нависает сверху, и в этот момент он словно становится совершенно другим человеком: ласково гладит ноги любимого, нежно расцеловывает искусанные губы и притягивает ближе к себе. Юнги зависим от кого-то, и об этом знают все. Хосок одержим, и об этом знает только он сам. Идиллия длится недолго — Чон всё же поднимается и уходит курить. Мин поднимается следом: он тоже не против стрельнуть сигарету, а заодно продолжить эти ленивые прелюдии. Но стоит ему открыть балконную дверь, как чужие слова вонзаются в грудь острой стрелой. — Ты такая шлюха. Думал, я не знал про твою интрижку с тем баскетболистом? — лениво бормочет Хосок, выпуская дым через нос и даже не глядя на своего парня, замершего в проходе. Сердце Юнги пропускает тяжелый удар. Он лишь шумно вздыхает, нервно облизывая пересохшие губы. Более прямолинейных людей, чем Хосок, Мин в своей жизни не встречал. Он искренне не понимает, к чему сейчас этот кухонный допрос и такое резкое обвинение, которое к тому же является абсолютной ложью. — Ты говоришь мне это уже третий раз за неделю, — глухо отзывается Мин. — Лучше бы меня слушал, чем развешивал уши, когда тебе заливают всякую хуйню. Если я шлюха, то ты сейчас мараешь об меня свой член, не жалко? Юнги не хочет ничего выяснять, не хочет слушать, что ему ответят, поэтому резко разворачивается и уходит вглубь квартиры. Внутри всё сжимается от дикой, ядовитой обиды. Он уверен, что его никто не пойдёт догонять. Но он ошибается. Хосок нервно тушит сигарету о край пепельницы, швыряет бычок и быстрым шагом настигает парня в коридоре. Крепкие ладони Чона мёртвой хваткой хватают мальчишку за хрупкие плечи, разворачивая к себе, а бешеный взгляд буквально приказывает смотреть только на него. — Меньше хуйни твори за моей спиной. На этот раз я просто поверю тебе, — бормочет Хосок, постепенно ослабляя хватку и притягивая сопротивляющееся тело к себе. Он никогда не отличался многословием. Юнги и так прекрасно чувствует всю его внутреннюю бурю, но в этот раз он упрямо не поддаётся — резко отталкивает Хосока от себя и скрывается за дверью ванной. Ему не нужны эти грёбаные одолжения. Отношения этих двоих можно было описать как бесконечные, изматывающие качели — что-то дикое, порочное, страстное, но со стабильной ложкой дегтя в каждой бочке мёда. Хосок был жутким перфекционистом, и это ментальное расстройство распространялось даже на Юнги. Мин прекрасно знал об этом, но всё равно слепо утверждал, что это и есть любовь. Даже когда знакомые испуганно расспрашивали его, кто оставляет эти страшные синяки на его шее и лице, он до последнего отказывался признавать очевидное. А ведь прошлой ночью, когда Юнги просто отказался разговаривать с Хосоком, он был чуть ли не избит — Чон в моменты ярости абсолютно не контролировал свои животные порывы гнева. Чтобы спустя пару часов снова ползать перед ним на коленях и со слезами на глазах признаваться в бесконечной любви. . Солнце уже давно скрылось за горизонтом, и серые улицы погрузились в плотный мрак, щедро разбавляемый неоновым светом фонарей. Город продолжал жить своей бурной ночной жизнью, которая в это время суток только набирала обороты. Чимин медленно выходит из дверей небольшого неприметного здания и первым делом достаёт из кармана пачку сигарет, зажимая одну между пухлых губ. Ему казалось, что он вот-вот разрыдается прямо там, в кабинете, когда его в очередной раз попросили представиться перед группой. В такие моменты он физически не мог связать и двух слов. Это было его первое принудительное групповое посещение психиатра, и, честно говоря, Чимин уже всем сердцем ненавидел эти сеансы. Он чувствовал себя там максимально ущербным. Это хоровое ответное «Привет, Чимин», эти липкие сочувствующие взгляды и его внутренняя ментальная буря. Он лишь запинался, судорожно кусал и без того израненные губы и что-то несвязно мямлил. Совершенно забыв о том, что ему давно пора быть дома, Пак безцельно гуляет по району пару часов, заново осматривая родные места. И, как самый настоящий гений, парень благополучно забывает включить на телефоне звук. Когда он наконец переступает порог собственной квартиры, первое, что он получает вместо приветствия — это хлёсткий удар ладонью почти по лицу (в этот раз чья-то материнская реакция оказалась не заторможена). Вот уж встреча так встреча. — Ты где ходил?! Ты опять употребил?! Ты должен был вернуться два часа назад! — истерически вопит мать, быстрыми шагами следуя за Чимином. Тот целенаправленно движется в сторону своей комнаты, чувствуя, что его скудное терпение уже находится на нуле. Страх и панику матери, конечно, можно было понять, но его затуманенный разум сейчас выдавал исключительно ответную агрессию. Слышать этот визг в свой адрес было невыносимо. — Да отъебись ты от меня и полечи свои собственные нервы! Как бы я, по-твоему, употребил, если я пью таблетки?! — Чимин резко разворачивается, понимая, что покоя ему всё равно не дадут, и рявкает на повышенных тонах. В груди что-то обрывается. Даже выглянувшая из-за угла испуганная сестра не заставляет его понизить голос. Доминика никогда не была для него тормозом. — Почему ты не можешь быть нормальным, здоровым ребёнком?! — всхлипывает женщина, размазывая слёзы по лицу и совершенно не соображая, какие страшные вещи сейчас говорит. Впрочем, она никогда особо и не пыталась думать. — Лучше бы у меня была одна Доминика, от неё хотя бы проблем меньше! Сейчас же марш в ванную, мы идём делать тест! — Ты ничтожная, паршивая мать, раз за все эти годы даже не попыталась меня понять, — глухо цедит Чимин. Внутри на долю секунды что-то болезненно ёкает, но лишь на ничтожную секунду. Сердце сжимается, в голове вспыхивает единственное отчётливое желание: сбежать, исчезнуть, прекратить этот ад, убить себя. Постоянное психологическое давление и унижения в семье стали для него обыденностью, но мириться с этим сегодня он не намерен. Без лишних слов Пак с силой отталкивает Соми в сторону и пулей вылетает из квартиры, несясь по ночной улице как умалишённый. У него нет ни физических, ни моральных сил, ноги подкашиваются, кажется, он вот-вот рухнет лицом на асфальт. Хочется орать во всю глотку, но нельзя. Не сейчас. На веках висит свинцовая тяжесть, а в груди от этой привычной ругани уже давно ничего не болит — там осталась лишь ледяная, выжженная безразличностью пустыня. Знакомый тёмный переулок. Из-за стоящих в глазах слёз и паршивого тусклого освещения Чимин путает дома и уверенно подходит к какой-то совершенно незнакомой двери (в своём помутнённом состоянии он искренне полагает, что это квартира Намджуна). Его абсолютно не смущает тот факт, что дверь, в которую он с размаху начинает колотить кулаками, даже не металлическая. Тяжелые препараты, которые ему выдали в клинике и которые пришлось выпить под пристальным надзором врача, сейчас дают о себе знать по полной. Ведь Чимин, ко всему прочему, втихаря догнался таблетками из намджуновой заначки. Эти лекарства категорически запрещено смешивать — теперь в его голове бушевала дикая каша и полное помутнение рассудка. Дверь со щелчком распахивается. Пак даже не пытается поднять голову, чтобы рассмотреть хозяина, он лишь ждёт, когда его наконец впустят внутрь и отнесут в тёплую кровать. — Я посплю сегодня у тебя, — едва ворочая языком, бормочет Чимин и трёт глаза от резко ударившего в лицо домашнего света. Стоящий на пороге Чон Чонгук застывает в полном недоумении. Он не отходит от прохода, вообще не соображая, что делать с этим неадекватным гостем. Он Чимина пока не узнаёт, да и не особо пытается — прямо сейчас у них в доме в самом разгаре первый семейный ужин, а значит, напряжённая, удушающая обстановка прёт колом на все два квартала вперёд. — Иди проспись, парень, — сухо бросает Гук и уже почти закрывает дверь прямо перед его носом. Но Чимин наглым, отточенным движением резко подставляет ногу в проём, не позволяя преграде захлопнуться, и бесцеремонно толкает створку обратно. Ну да, явно не на того нарвался. Пак продолжает стоять в проходе, сквозь полуприкрытые веки глядя куда-то вниз, пока до его отупевшего мозга медленно доходит простая мысль: этот голос принадлежит вообще не Намджуну. — Ты нормальный, а? Сам иди поспи. И вообще, пусти меня, Намджун, мне холодно, блин… — Чимин недовольно хмурится. И когда на его плечи внезапно ложится чужая тяжелая кожанка, он лишь на секунду успевает вскинуть голову и расфокусированным взглядом зацепить лицо парня перед собой. Нет, это точно не Ким. Не успев как следует рассмотреть друг друга, они расцепляются — дверь перед Чимином с грохотом захлопывается. Тяжело вздохнув, парень разворачивается и, шатаясь, бредёт уже к правильному подъезду Намджуна, на чём свет стоит покрывая благим матом таблетки, которые ввели его в такое скотское состояние.