Mains chaudes

Лондонский туман медленно расползался по Кингс-Роу, цепляясь за кованые изгороди и старые кирпичные трубы. Мелкая, едва заметная изморось привычно покрывала асфальт тонкой блестящей пленкой. Для большинства лондонцев такое утро было поводом для искреннего уныния, но Лена Гийяр шагала по знакомым улицам с абсолютно счастливой улыбкой. Прошло уже больше полугода, и жизнь окончательно вошла в стабильное, удивительно приятное русло. Больше не нужно было никуда бежать, скрываться или судорожно доказывать свое право на существование. Лена получила статус официального пилота основного летного отряда Овервотча, но её повседневность парадоксальным образом лишилась прежнего надрыва. Теперь она ходила на совместную базу Королевских ВВС и Овервотча буквально как на работу. Каждое утро начиналось одинаково: привычный маршрут, проход через КПП, где дежурный капрал уже лениво кивал ей, даже не вчитываясь в данные обновленного электронного пропуска. Лена переодевалась в чистый летный комбинезон, забирала из индивидуального шкафчика планшет с полетным заданием и отправлялась в ангары - тестировать новые транспортники, перегонять истребители или проводить плановые тренировки в небе над Ла-Маншем. Это была работа. Важная, любимая, наполненная рокотом мощных двигателей, но ставшая удивительно привычной частью её новой, почти взрослой жизни. Куда больше мыслей Лены занимал их дом. Точнее, то, как круто изменился их быт. Семья Гийяр пустила корни в Лондоне прочно и глубоко. Амели не собиралась становиться просто тенью своего активного пилота. Спустя пару месяцев после переезда, когда утихли первые штормы, француженка нашла свое призвание здесь же, в туманном Альбионе. Она открыла собственную балетную студию в том самом старом, величественном местном театре, на сцене которого когда-то выступала сама, будучи невестой Жерара Лакруа. Лена часто думала об этом, проходя мимо массивных афиш театра. Именно там, почти полтора года назад, она, тогда еще робкий и неприметный курсант Окстон, впервые увидела Амели. Она сидела в полутемном зрительном зале, затаив дыхание и завороженно наблюдая за тем, как прекрасная француженка кружилась на сцене в свете софитов, качаясь на пуантах с грацией недосягаемой королевы. Тогда Лена кусала губы до крови, понимая, что эта женщина принадлежит другому, влиятельному и успешному человеку. А теперь... теперь эта королева каждый вечер возвращалась в их маленькую квартиру, вешала ключи на крючок у двери и становилась её Амели. Правда, интеграция утонченной француженки в хаотичный британский быт Лены не обошлась без локальных катастроф. Самым ярким памятником этого столкновения культур в памяти Лены навсегда остался кулинарный кризис, случившийся примерно на второй месяц их совместной жизни. В тот выходной день Лена проснулась пораньше, переполненная самым искренним, наивным желанием накормить свою женщину. Она решила приготовить для Амели настоящий, классический, английский завтрак, какой когда-то готовил её дедушка. Когда Амели, накинув шелковый халат, плавно вошла на кухню, её встретила бешено шкворчащая старая чугунная сковорода. Лена увлеченно орудовала лопаткой. На тарелке уже громоздилась гора жирных, слегка пережаренных свиных сосисок, рядом сиротливо остывала гигантская порция консервированной фасоли в густом томатном соусе, а в тостере жарились куски ржаного хлеба.  Амели застыла на пороге. На её безупречном лице отразилась такая гамма чувств, какую Лена не видела даже во время цейтнота в Овервотче. Это был искренний, глубокий ужас французской женщины, столкнувшейся с традиционной британской кухней в исполнении молодого пилота.  — Mon Dieu... — тихо, со слабым прерывистым вздохом произнесла тогда Амели, прижимая ладонь к груди и со священным трепетом разглядывая шкворчащее месиво. — Лена... Что это за преступление против человечества происходит на нашей плите? — Это завтрак, Аме, — гордо и радостно провозгласила Лена, демонстрируя лопатку. — Я просто решила тебя порадовать завтраком в постель, но ты уже встала… Француженка молча, невероятно изящным, но абсолютно бескомпромиссным движением сделала три шага вперед. Она аккуратно, но твердо перехватила Лену за запястье, заставляя опустить лопатку, и второй рукой решительно выключила конфорку. — Ты ж моё золото. Но давай все же я буду заниматься этим, а, chérie? — почти сладким и нежным, не терпящим возражений тоном объявила Амели, заглядывая в карие глаза девушки с глубоким, искренним состраданием. — Ты умница. Но давай все же пожалеем мою и твою фигуры, хорошо, mon trésor? С того самого дня мудрая женщина начала постепенно менять пищевые привычки сожительницы, стараясь аккуратно выкинуть всю британскую пищевую ересь. Вся еда в доме стала исключительно французской. Лена быстро привыкла к тому, что их холодильник теперь был заполнен легкими сырами, свежей зеленью, утонченными соусами и правильным мясом. Её рацион теперь состоял из безупречных супов, запеченной рыбы с травами и прочих довольно вкусных блюд.  Лишь изредка, после особенно тяжелых полетных недель, француженка радовала чем-то особым. Лена садилась на край стола, преданно заглядывала жене в глаза и буквально по детски выпрашивала послабления.  — Дорогуша… — канючила Лена, аккуратно перебирая пальцами завязки фартука на талии Амели. — Давай сегодня приготовим итальянскую пасту? Ну ту, с томатами и базиликом, ты ведь умеешь! Или мексиканское тако... Мне так хочется чего-нибудь остренького… Амели обычно долго смотрела на неё, удерживая в руке нож, но под этим преданным, влюбленным взглядом её оборона всегда давала трещину. Конечно рацион британки она держала менее строго, чем свой, часто балуя её круассанами и прочими мучными изделиями. Но совсем уж объедаться не давала…. — Ладно, ma petite coquine, — с тяжелым вздохом сдавалась француженка, едва заметно улыбаясь уголками губ. — Будет тебе паста. Лена лишь радостно обнимала её за шею, понимая, что может её и лишили гордых английских кулинарных традиций, но все же обеспечили вкусной домашней едой. *************************************** Погода на восточноевропейском направлении казалась изощренным издевательством. Окраина полуразрушенного промышленного узла встретила оперативников Овервотча пронизывающим, ледяным ветром и густой грязью, замешанной на озоне, мазуте и ржавчине. Здесь уже третий месяц шла изнурительная контртеррористическая операция против уцелевших мятежных омников, спонсируемых Когтем. Противник действовал расчетливо и жестко, устраивая диверсии на заводах, и полевым агентам приходилось буквально выгрызать каждый метр серой зоны. Внутри временного командного пункта - наспех натянутой гигантской палатки из плотного брезента пахло сыростью и дешевым растворимым кофе. Жерар Лакруа сидел на шатком складном стуле перед тускло мерцающим экраном тактического терминала. От его прежнего безупречного, лощеного вида не осталось и следа. Дорогой парфюм и идеально скроенные костюмы сменила тяжелая, угловатая штурмовая броня, на которой местами уже сошла краска от сколов. Лицо осунулось, обветрилось, на щеках застыла жесткая щетина, а в темных глазах поселилась глухая, перманентная злость. После публичного позора у алтаря Жерар не сломался, но внутри него что-то безвозвратно выгорело. Парадоксальным образом, потеряв Амели, он получил то, о чем, как ему казалось, он мечтал годами. Он стал абсолютно свободен от семейных обязательств. Ему больше не нужно было подбирать декор для семейной квартиры, не нужно было выстраивать дипломатические планы на годы вперед. Он наконец-то мог посвятить себя работе на все 100%, как до встречи со француженкой.  Вот только эта долгожданная «свобода» оказалась пугающе пустой, холодной и уродливой. Каждую ночь, засыпая на жесткой койке под писк датчиков движения, Жерар понимал, как ему чертовски, до скрежета зубов одиноко. Но сильнее всего его изнутри выжигала удушающая, ядовитая зависть. И самой горькой, невыносимой правдой было осознание собственного глупого, фатального просчета. Ведь он сам... он сам когда-то совершил эту ошибку. Жерар отчетливо, до мельчайших деталей помнил тот день, когда лично привел Лену Окстон в их с Амели мир. В конце концов, сам настоял на поездке в штаб-квартиру Овервотча. Он сам, своими руками, открыл этой девчонке дверь в организацию и в жизнь Амели. Пологая, что так он помогает и делает все лучше.  Каждое обновление оперативных логов базы, где мелькала новая фамилия англичанки - «Ведущий пилот: Л. Гийяр» - ощущалось как ржавый нож, который с силой проворачивали в его уязвленном мужском эго. Семнадцатилетняя выскочка забрала его женщину. А он сидел в этих богом забытых промзонах, воюя с восставшими железяками и их террористическими дружками.   Тяжелый полог палатки резко распахнулся, впуская порцию ледяного воздуха. В командный пункт размашистым шагом зашел Джек Моррисон. Его тяжелый плащ был покрыт коркой подмерзшей грязи, а со светлых волос на лоб стекали капли воды. Моррисон мгновенно оценил обстановку. Острый, наметанный взгляд старого солдата зафиксировал и угрюмую позу Лакруа, и то, с какой силой тот сжимал в руке пластиковый стаканчик, уставившись в тактическую карту. Жалеть Жерара командир не собирался — на передовой жалость расслабляла. — Ну и ну, Лакруа, — громогласно раздался голос Моррисона, когда он со стуком сбросил тяжелые перчатки на стол. Он подошел ближе, беззастенчиво рассматривая хмурого француза, и на его суровом лице проступила ухмылка. — Я тут на досуге вспоминал наши старые добрые денечки в Цюрихе. Жерар даже не повернул головы, лишь его челюсть едва заметно дернулась. — Рад за вашу память, командир, — глухо отозвался он. — Да ладно тебе, — Джек бесцеремонно пододвинул второй стул и сел напротив, опершись локтями о стол. — Я просто отчетливо помню, как ты годами ворчал у меня в кабинете. «Джек, я хочу помогать людям! Я хочу на передовую, хочу лично спасать хрупкий мир в поле!». Было такое, Жерар?  Жерар наконец перевел на него тяжелый, усталый взгляд. — Ну так вот, — Моррисон с самым серьезным видом развел руками, указывая на протекающий брезент палатки. — Поздравляю, Жерар! Твоя мечта сбылась на все сто процентов! Ты на передовой контртеррористической операции! Чего физиономия такая кислая, а? Челюсть Жерара сжалась с такой силой, что на щеках заходили желваки, а пластиковый стаканчик в его руке с треском лопнул. Он закипал от злости, но орать на вышестоящего командующего было бессмысленно. — По крайней мере, командир, — сквозь зубы процедил Жерар, — здесь я занимаюсь реальным делом. Настоящей работой. А не прохлаждаюсь в тылу. Моррисон на секунду перестал улыбаться. Его взгляд стал проницательным и слегка снисходительным. Он прекрасно понял, в чей огород был этот камень.! — О, поверь мне, в тылу сейчас тоже никто не прохлаждается, — как бы между прочим заметил Моррисон, перелистывая файлы на своем планшете. — Наша новая звёздочка, Лена... Гийяр. Я официально забрал её в основной летный состав. Девчонка пашет в небе как проклятая. Кто думаешь вам прилетает и авиа-удары организовывает? Лакруа замер. Он бы и мог порадоваться за карьеру молодой девушки, которую он однажды чуть не сбил на машине, а после привел в свою жизнь. Если бы не тот факт, что его любимая невеста ушла к ней. И после вылетов… она возвращалась домой. Лакруа вспоминал как Амели готовила ему в их еще доме. А потом представлял, что она так же готовит, но уже не ему…. — Рад за успехи нашего летного отряда, — едва сдерживая дрожь в голосе, ответил Жерар, резко поднимаясь со стула и проверяя крепление автомата, просто чтобы занять руки. — Пойду проверю периметр. Скоро выдвижение, а мне не хочется задерживать штурм из-за пустых разговоров. — Иди, Лакруа, — спокойно ответил Моррисон, провожая его взглядом. — Нам нужно закрыть этот сектор до конца недели. Жерар резко развернулся и выскочил из палатки прямо под ледяную крупу восточноевропейского шторма. Ветер швырнул ему в лицо холодные капли, но он даже не вытер их. Направляясь к передовым позициям, Жерар Лакруа сжимал кулаки от ярости и зависти, понимая, что прошлого уже не вернуть, а его единственной реальностью теперь останутся только эти бесконечные, холодные бои, куда он сам так рвался в прошлом.  *************************************** Медицинский блок лондонского филиала Овервотча встретил Лену привычной стерильной белизной и ровным, успокаивающим гулом климатических систем. Здесь, среди сияющих диагностических панелей, было тепло. Сезон активной работы требовал от пилотов регулярных проверок, поэтому этот визит был чистой уставной формальностью. Доктор Ангела Циглер, прилетевшая в Лондон с коротким аудитом, стояла у центрального терминала, быстро пролистывая на прозрачном планшете файлы с показателями здоровья сотрудников. Лена послушно сидела на высокой кушетке, укрытой хрустящей простыней. Комбинезон был наполовину снят и повязан рукавами вокруг талии, а сама девушка весело болтала босыми ногами. Вся её привычная хаотичная энергия никуда не делась - она без умолку, взахлеб рассказывала Ангеле о том, как прошли её последние рабочие дни, как здорово чувствовать себя полноценной частью команды и как сильно она любит то, чем занимается. Ангела слушала этот бурный, искренний поток слов с мягкой, снисходительной улыбкой. За годы работы она привыкла к эксцентричности оперативников, но Лена всегда оставалась для неё кем-то особенным - живым воплощением чистой радости. — Я рада, что твой организм работает без сбоев, Лена, — мягко прервала её доктор Циглер, откладывая планшет и беря в руки портативный медицинский сканер. — Но после нагрузок мне нужно лично проверить состояние твоих мышц спины и шеи. Пожалуйста, сними майку и повернись ко мне спиной. — Да без проблем, док! — легко согласилась Лена. Она порывистым движением стянула через голову легкую хлопковую майку, бросая её на край кушетки, и развернулась, собираясь подставить спину под прохладный датчик. Но в ту же секунду в кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Ангела, уже поднесшая руку со сканером, застыла на полпути. Её пальцы замерли, а безупречно уложенные светлые брови медленно поползли вверх. На лице доктора отразилось глубокое, чисто человеческое замешательство, смешанное с легким шоком. Вся верхняя часть тела Лены - изящная шея, ключицы, плечи и лопатки были буквально, безжалостно усыпаны отчетливыми, живописными засосами. Здесь не было живого места. Темные, налитые багровые отметины, сочные синяки от сильных пальцев и россыпь более свежих, розоватых следов кричали об одном: французская страсть Амели не знала никаких границ. Гийяр забирала свою молодую жену с такой яростной, эгоистичной жадностью, словно клеймила её, абсолютно не заботясь о том, что завтра Лене предстоит идти на официальный медосмотр. Лена, почувствовав, что доктор так и не начала осмотр, удивленно повернула голову через плечо. — Ангела? Всё нормально? Доктор Циглер судорожно откашлялась, силой заставляя себя вернуть лицу строгое выражение, хотя её щеки всё равно едва заметно порозовели. Она поспешно подняла планшет, словно пытаясь отгородиться им от этой слишком откровенной картины. — Всё в порядке, Лена, — произнесла Ангела, стараясь, чтобы её голос звучал максимально ровно. Она подошла ближе, осторожно касаясь пальцами плеча Лены, прямо рядом с огромным багровым следом на ключице. — Физически ты здорова. Но меня… как твоего лечащего врача, сейчас немного смущают эти показатели. Лена непонимающе моргнула: — Какие показатели? Ангела выразительно посмотрела на созвездие засосов, покрывавших шею девушки. Ей явно не хотелось нарушать личные границы, но сдержать чисто женское любопытство было выше её сил. Доктор начала смущенно, но настойчиво ходить вокруг да около. — Скажи ка мне… — Ангела сделала вид, что делает важную пометку в карте. — Чем же вы с Амели таким занимаетесь во время ваших выходных в Кингс-Роу? Интенсивность ваших домашних будней, судя по всему, бьет все рекорды. Я, конечно, рада за ваш брак, но что мне писать в рапорте? Что пилот получил множественные гематомы при столкновении с тяжелым французским характером? Лена застыла на секунду, а затем до неё дошел смысл слов врача. Девушка мгновенно вспыхнула до самых кончиков ушей, став пунцовой, как спелый томат. Она судорожно схватила куртку с кушетки, пытаясь прикрыться, и неловко затараторила, позорно заикаясь: — О-оу… Ангела! Это… ну, Амели просто… она бывает очень сосредоточенной, когда мы остаемся одни! У неё просто пальцы сильные, и она вообще любит всё контролировать… Господи, я сейчас сквозь землю провалюсь! Лена спрятала лицо в ладонях, а её плечи мелко дрожали от смущения. Ангела тихо, глубоко вздохнула. Вся её напускная строгость окончательно растаяла. Она присела на край кушетки рядом с Леной, глядя на растерянную девушку уже не как врач, а как близкая подруга. В её глазах проступила странная, непривычная робость. — Ладно, тише, — мягко произнесла Ангела, слегка подтолкнув Лену локтем в бок. — Я не собираюсь никому об этом докладывать, успокойся. Это ваше личное дело. Просто… мне действительно интересно. Чисто по-человечески. Как ты справляешься с этим, Лена? С таким напором? Лена убрала ладони от лица, удивленно уставившись на доктора. На мгновение ей показалось странным, что строгая и неприступная Ангела Циглер, которая держала в узде всю базу, сейчас выглядела такой растерянной. Лена знала, что в последнее время молодая египтянка Фария Амари проявляла к доктору слишком явный, тяжелый интерес, и, видимо, именно это сейчас пугало Ангелу. — Ты о том, каково это? — тихо, уже без прежнего смущения спросила Лена. Ангела отвела взгляд, крутя в руках стилус, и едва заметно кивнула. — Я всю жизнь привыкла всё контролировать, Лена. Привыкла быть главной, принимать решения, командовать. Но когда кто-то… когда на тебя направлен такой сильный, непреклонный напор, вся моя уверенность рассыпается. Я боюсь, что если закроется дверь, от моего контроля не останется ни-че-го. Лена внимательно выслушала её. Вся её былая веселость исчезла. Она посмотрела на свои руки, на золотое кольцо, плотно обнимающее палец, а затем перевела глубокий, удивительно взрослый взгляд на Ангелу. — Знаешь, Ангела… — тихо, с невероятной теплотой в голосе начала Лена, мягко коснувшись ладони доктора. — Мда… такое не забудешь. Я и не знала что я пассив, пока меня не стали каждую ночь прижимать к матрасу.  Лена слегка улыбнулась, вспоминая их ночи. — И я обоими руками за. Есть такие люди… под которых не стыдно прогнуться. Я не знаю какие фетиши у тебя, но ты попробуй. Я управляю машинами здесь, а в остальном - Амели управляет мной. Может и твоя Фарра даст тебе это же почувствовать…  Доктор косо посмотрела на подопечную, когда та упомянула египтянку. Видно это так заметно со стороны. Но Лена все равно получила укол пальца в бок. — Никакая она не "моя". — Ой, да ладно тебе. — Болезненно усмехнулась пилот, закрывая бок рукой. — Это уже слишком заметно.  Обе нервно рассмеялись. Доктор все же составила заключение о допуске молодой Гийяр к полетам, умолчав о множестве гематом, но настоятельно просила передать, что бы хотя бы перед медосмотрами о которых известно заранее - француженка жалела Лену и врачей, что потом будут на это смотреть. Хотя бы ради приличия. И девушка действительно позже вечером с робким смешком передаст это Амели. Но наткнется лишь на хищный взгляд, который явно обещает этой же ночью оставить ещё с десяток таких же следов на теле англичанки.  Говоря об этом…  *************************************** Один или два раза в месяц в их маленьком мире на верхнем этаже кирпичного дома в Кингс-Роу наступало особенное время. Время, у них не было абсолютно никаких планов. Часто, даже во время хорошей погоды - когда Лондон озарял приятный и мягкий желтый свет солнца, словно пред-закатным.  Амели любила эти дни странной, почти фанатичной любовью. Она собственноручно задергивала шторы в гостиной, оставляя лишь мелкие щели, сквозь которые тонкими струями протекал закатно-желтый свет с улицы.  В полумраке квартиры эти небольшие лучики становились единственным источником света. Растягивая выходной, настолько долго, насколько возможно, пока солнце совсем не падало за горизонт.  Центральным ритуалом таких вечеров неизменно становилась бутылка хорошего, терпкого французского вина. Амели, выросшая в культуре, где этот напиток был частью философии, относилась к нему как к легальному способу терять свой здравый рассудок. Раз за разом наполняя бокалы, она позволяла себе то, чего никогда не делала на людях - расслабиться полностью, до самого основания своей сложной, гордой души. После бурной, всепоглощающей страсти, которая неизменно вспыхивала между ними в первые часы этой изоляции - той самой страсти, что оставляла на бледной коже Лены новые, свежие созвездия багровых меток и глубоких засосов, они перемещались на диван. Амели стаскивала со всей квартиры огромную, хаотичную кучу мягких пледов, кашемировых одеял и пушистых подушек, сооружая посреди гостиной настоящее гнездо. Она категорически отказывалась надевать даже самую простую домашнюю одежду. Ей хотелось чувствовать эту свободу каждой клеткой своего тела. Француженка ложилась на диван абсолютно голышом, утягивая Лену за собой внутрь этого теплого, шерстяного кокона. Лена, точно так же лишенная всех своих привычных нарядов, уютно устраивалась рядом, прижимаясь спиной к груди жены или укладывая голову на её мягкое, пахнущее лавандой плечо. Ощущение тепла обнаженной кожи, соприкасающейся под тяжелыми одеялами, дарило им обеим поразительное, почти оглушительное чувство свободы уединения. Разомлевшая от вина, полностью расслабленная Амели в такие моменты менялась до неузнаваемости. Её безупречный тон исчезал. Она говорила бесконечно пьяным, ленивым, бархатным и невероятно густым голосом, в котором французский акцент становился мягким, как струящийся шелк. Её длинные, изящные пальцы медленно, убаюкивающе перебирали короткие каштановые вихры Лены, очерчивали контуры её ушей и лениво скользили вниз, оглаживая шею и плечи, словно проверяя, на месте ли её законная добыча. — Ты даже не представляешь, какая ты удивительная, mon petit moineau… — тихо, едва слышно шептала Амели в самую макушку англичанки, и её дыхание, согретое вином, щекотало кожу Лены. — Иногда я смотрю на тебя, когда ты спишь, и мне кажется, что я украла у этого мира самое чистое, самое яркое солнце. Ты такая маленькая, такая хаотичная… Но в тебе столько этой чистой, безумной жизни. Такая прелестная…. Моя маленькая, драгоценная жена… Лена лежала неподвижно, боясь сделать даже глубокий вдох, чтобы не спугнуть эту редкую, хмельную откровенность своей королевы. На её губах блуждала мягкая, мечтательная улыбка, а сердце под ребрами колотилось от безграничной нежности. Ей безумно нравилось слушать эти комплименты - путаные, долгие, наполненные французскими ласкательными словами, которые Амели шептала ей часами, переходя от одной похвалы к другой. Но у этой лавандовой меланхолии Амели всегда была одна и та же, глубокая и немного мазохистская сторона. Вино неизменно пробуждало в ней не только нежность, но и глухую, фантомную вину за прошлое. — Расскажи мне… — Амели вдруг замерла, её пальцы чуть крепче сжали плечо Лены, притягивая девушку спиной еще ближе к своему теплому телу. Её голос опустился до едва различимого, пронзительного шепота. — Расскажи мне снова, Лена. То, что было тогда, до Цюриха. Лена тихо вздохнула, прикрывая глаза под тяжелым пледом. Она прекрасно знала, о чем просит её жена. Это была их личная, обязательная исповедь, которую Амели требовала пересказывать каждую такую ночь без планов. Ей нужно было это лекарство, эта горькая правда. — Зачем тебе это, любовь моя? — мягко спросила Лена, переплетая свои пальцы с длинными аристократичными пальцами жены под одеялом. — Всё ведь уже прошло. А ты каждый раз это вспоминаешь… — Нет, расскажи, — настойчиво, с легкой дрожью в голосе повторила француженка, утыкаясь носом в затылок девушки. — Я хочу помнить. Я хочу знать каждую секунду той боли, которую я тебе причинила по своей глупости. Лена помолчала несколько секунд, а затем начала говорить - простым, тихим, человеческим языком, без всяких прикрас и напускной веселости. В эти моменты между ними не было места для гордости или попыток казаться сильнее, чем они есть. — Раз так хочешь… — тихо начала Лена, уставившись в темноту гостиной, освещаемую лишь отблесками солнечных лучей. — Все началось ещё с нашего знакомства, в театре, куда меня привел Жерар. Помнишь ведь, как он чуть не сбил меня? Вот хотел вину загладить. Я сначала восхищалась творящимся на сцене, а когда меня провели за кулисы и там была ты… Я влюбилась в тебя в ту же самую секунду. Окончательно и бесповоротно. Амели позади неё прерывисто выдохнула, теснее прижимая Лену к своей груди.  — А потом начались те долгие месяцы, когда мы стали проводить время вместе, — продолжала Лена, и на её губах проступила грустная, но мягкая улыбка. — Ты ведь считала меня просто хорошей подругой. Приглашала на чай, рассказывала о Франции, делилась мыслями. А я… я была по уши, фанатично влюблена в тебя. Каждая минута рядом с тобой была для меня высшим блаженством. Я ловила каждый твой взгляд, каждое мимолетное прикосновение, а по ночам возвращалась в свою квартиру и кусала губы до крови, понимая, что ты принадлежишь другому. Что ты смотришь на Жерара, а во мне видишь лишь девчонку. Помню как я корила себя за это, но не могла остановиться и пересматривала все записи твоих выступлений на сцене.  — Потом был первый мой визит в Цюрих. Помнишь скорее всего в каком я была восторге, впервые оказавшись в Овервотч. То был канун Рождества, все праздновали. А потом прямо там в большом зале… Жерар сделал тебе предложение. Когда ты сказал «да» - у меня в руке треснул стакан. А скиталась по базе, пока не наткнулась на Маккри у бара. Там мы познакомились, там же я и глушила все это…  — Когда вы притащили меня с собой в Париж, а ты все пыталась найти мне «подружку», я надеялась это поможет мне забыться. Но не смогла. А ближе к вашей свадьбе - я все чаще плакала ночами, а днём старалась быть спокойной. Я…. я даже не хотела там быть, но ты попросила меня быть свидетелем. И я просто не могла отказать. Ну а дальше ты сама знаешь…. Лена замолчала, возвращаясь в реальность. Прошлое отпустило её, оставив лишь легкую, светлую грусть, но для Амели эта история каждый раз становилась сокрушительным ударом. Француженка резко, порывисто развернула Лену в своих объятиях, заставляя девушку лечь на спину, и сама нависла сверху. Одеяла частично соскользнули с её плеч, обнажая безупречные изгибы тела в полумраке комнаты. Лена посмотрела вверх и увидела лицо своей жены. Её глаза блестели янтарным светом. — Mon Dieu… pardon соrрs, pardon chérie… — хриплым шепотом запричитала Амели, и её пальцы судорожно, до белизны в костяшках впились в плечи Лены. — Я была слепой, моя прелесть. Не чувствую всего этого. Ты ведь…. столько ради меня вытерпела… Она наклонилась ниже. Амели начала целовать её. Это не была та дикая, требовательная страсть, которая оставляла багровые засосы на шее. Нет, это были совсем другие поцелуи - медленные, нежные, полные отчаянной мольбы о прощении. Амели бережно, бережно целовала Лену в закрытые веки. Целовала её лоб, её раскрасневшиеся щеки, её нос, а затем прильнула к губам долгим, глубоким и невероятно сладким поцелуем, в котором вкус терпкого вина смешался со вкусом её соленых слез. Она буквально вымаливала прощение за каждую каплю слез, которую Лене пришлось пролить в те холодные одинокие ночи. — Я люблю тебя… Слышишь? Больше жизни люблю, — шептала Амели между поцелуями, перемещаясь к шее Лены и нежно прижимаясь губами к её бьющейся жилке. — Ты полностью моя, Лена. От макушки до кончиков этих босых ног. И я никогда, клянусь тебе, никогда больше не заставлю тебя страдать. Лена со стоном облегчения закинула руки за шею Амели, крепко переплетая пальцы в её темных волосах и притягивая свою обнаженную королеву как можно ближе к себе, укрывая её остатками пледов. — Я тебя не виню. Никогда не винила. Это были мои чувства… моё бремя. — Пробормотала англичанка, когда пьяные губы спускались к её шее.   — А ты все равно прости… — Таким же до боли грустным и немного пьяным голосом повторяла женщина. Её невыносимо гложила вина за дурость, которую она совершила. За боль которую причиняла своему комку радости и нежности. И страх за чувства девушки, если бы она все же сказала «да» Жерару. — Я у тебя до конца жизни прощение вымаливать буду…. Сколько бы ты меня не прощала. Лена не сопротивлялась. Ей самой было безумно жаль видеть супругу в таком состоянии, ведь она искренне ни в чем её не винила. Но раз ей было нужно - она просто старалась утешать. Однако очень скоро блуждание губ стало наглее и более нуждающимся. А изящные руки француженки заскользили по обнаженным бедрам вниз, намереваясь сжать ягодицы британки. А после прижать сладким местом к себе.  — Я вроде обещала тебе когда то… — Тон нетрезвой любовницы из скорбного всего за один вздох стал темным и обещающим. — Что если ты была бы моей, я бы каждый день доказывала тебе, сколько ты для меня значишь…  Ноги Лены словно живя свой жизнь, обвились вокруг высокой талии партнерши. Горячая волна предвкушения прокатилась по телам обоих девушек. Амели всегда имела жену жёстко, доминантно, заставляя ту беспомощно стонать. Их секс всегда уносил Лену куда-то далеко в темноту звезд, где не было других ориентиров. Она лишь беспомощно молила, цеплялась руками и стонала не думая заглушать. И так же часто, после первого оргазма пальцы не останавливались, доводя молодую девушку снова и снова. Пока та не превращалась в обмякшее трясущееся тело, которое свое имя бы даже не вспомнило. А после француженка любила прижимать это тело к себе, получая удовольствие от беспомощности своей пассии. Что бы охранять сон до приходя в себя.  Даже когда Лена спустя часы оказывалась в сознании с явным намерением удовлетворить тебе уже супругу, Амели господствовала и там…