Оттепель

Падающие снежинки неприятно жгли светлое лицо блондина, заставляя его морщиться, стоя на балконе. Начало сентября выдалось отвратительным. Разумного объяснения ранней зиме он найти не мог. К холоду внутри привык давно, но морозную погоду переносил всё так же трудно. Началось это в детстве. После прогулки в канун Рождества мама внезапно заболела и больше не встала с кровати. Тогда жизнь мальчика разделилась на «до» и «после». Он потерял не только её. Габриэль Агрест всегда любил сына, проявляя к нему нежность и заботу. Оказалось, что именно жена пробуждала в нем эти качества. После прощания с мамой навсегда закрылся и родной отец. Парадоксально, ведь они как никогда были нужны друг другу, но оказались по разные стороны пропасти. Каждый раз, ощущая на себе тяжелый взгляд серых глаз, Адриан чувствовал, что его ненавидели, причем с каждым днем словно все сильнее. Идеальная семья исчезла в один миг. Агрест-старший все время ощущал тоску. Видеть родного сына казалось пыткой, но объяснить причину он не мог – слишком живая рана, разрывающая его сердце. Адриан был копией своей матери и одновременно причиной ее смерти – невыносимое сочетание. Винить сына в уходе жены было глупо, но еще глупее казалось признать, что он ни при чем. Талисман павлина, с помощью которого забеременела Эмили, они нашли в Тибете уже поврежденным. Огромную трещину трудно не заметить, но Эмили самоотверженно пошла на риск ради возможности иметь дитя. Агресты всего лишь хотели счастливой семейной жизни, когда сама судьба намекала, что это невозможно. Оправдан ли риск, тогда Габриэль не знал, но сейчас был готов уничтожить Адриана, стереть его в порошок, лишь бы вернуть любимую. Оказалось, счастье совсем не в детях, если рядом нет супруги. Известный дизайнер предпочел установить между ними с сыном сугубо рабочие отношения. Просто не мог контактировать с вечным напоминанием своей несчастной участи. Самым страшным наказанием Адриана казалось оставаться в неведении, за что отец так жесток с ним. На самом деле это было спасением. Столько раз Габриэль мечтал выплюнуть ему в лицо накопившуюся злобу, рассказать всю правду, но.... Не мог. Он обещал жене, что никогда не бросит Адриана и сдержать слово было главным подтверждением его любви. Нельзя уничтожить человека, ради которого твоя родная душа отдала жизнь, но и ежедневно контактировать с ним без возможности дать ответы на копившееся вопросы – несправедливо. Отец и сын жили в обмане уже много лет, и этот статус-кво нельзя нарушать. Таковы правила. Ежегодно в день смерти жены Агрест полностью облачался в черное и устраивал памятный прием, на который съезжались все сильные мира сего. Парижа, если быть точнее. Прошло пять лет, но легче не стало. Подготовка приема по-прежнему выматывала его, терзала всю душу и выворачивала наизнанку. Эмили умерла в годовщину их свадьбы. Отказаться от традиции приглашать гостей он не мог. Это равноценно предательству. Годы шли, и эти бестактные людишки почему-то начали относиться к приему как к вечеринке: наряжались, демонстрируя брендовую одежду, пили алкоголь в явно превышающем норму количестве и – это было самое мерзкое – позволяли себе улыбаться. Габриэль просто не мог это пережить. Он был убежден: плохо должно быть всем. Теперь все должно измениться. Весь мир должен погрузиться в отчаяние, жить в страхе и никогда больше не испытывать счастье. Агрест вынашивал эту идею пять долгих лет. Он пытался смириться, простить сына, простить самого себя, но дыра в сердце оказалась настолько огромной, что излечить ее он был не в силах. А может и просто не хотел ничего исправить. Так ведь было проще: ненавидеть всех вокруг, испепелять взглядом родного сына. Проще, потому что это его оправдывало. Отрицание собственной вины в смерти жены достигло апогея именно в тот вечер.

***

За день до приема. Адриан Агрест в одиночестве завтракал в огромной столовой, отделанной черно-белым мрамором. Оттенок такой же, как и вся жизнь в этих стенах. Тяжело, когда в ней нет никаких красок. Каждый день наполнен рутиной, от которой хочется отмахнуться, но из-за строгости отца сделать это попросту невозможно. Блондин хотел бы знать, что заставляет его беспрекословно подчиняться деспотичному родителю, но объяснений в себе не находил. Это было выше него, где-то в глубинах подсознания. Последний раз они с отцом завтракали вместе три года назад. Прогрессирующая ненависть к сыну заставила Габриэля развести их графики. Сначала Адриан ждал, надеялся, что его фигура вот-вот появится. Но Агреста-старшего все не было, и он даже не удосужился указать на причину такой перемены. Спустя год блондин даже перестал посматривать на дверь. Это было совершенно обычное утро, похожее на сотни других. Те же блинчики без начинки, тот же крепкий кофе. Адриан неспешно закончил прием пищи, сложил приборы на серебряной тарелке и уже собрался встать, как вдруг за его спиной появился отец. От неожиданности перехватило дыхание. Он обернулся. – Доброе утро, – голос до невозможности сухой, почти металлический. – Решил сказать тебе это лично. С завтрашнего дня ты начинаешь учебу в университете. Мы с Натали обо всем позаботились. Начало занятий в 10, будь готов к 9, телохранитель за тобой заедет. Адриан не успел вымолвить не единого слова. Худая фигура отца тотчас исчезла так же внезапно, как и появилась. Разговор занял всего 15 секунд. Мысли кружились с космической скоростью, на языке вертелись все самые язвительные слова в мире, а в голове гудело. Блондина почему-то затошнило. "Он даже не удосужился дождаться ответа. Настолько не выносит, что не желает слышать ни единого лишнего слова". Адриан был прав. Больше не нужно оправдывать грубость отца тоской по ушедшей так рано матери. Он не пытался отпустить. Не хотел, чтобы все наладилось. Именно в этом заключалась проблема. Университет больше похож на ссылку, чтобы находиться в одном доме с сыном еще меньше обычного. Просто минимизировать общение оказалось недостаточным. Говорят, любовь согревает. Что ж, если это действительно так, вот почему он все время чувствовал холод. Вся надежда на восстановление семейных отношений рассыпалась как карточный домик. Разве этого хотела покойная мама? Она бы пришла в ужас, узнав, что идеальный отец превратился в ненавидящую своего ребенку ледяную глыбу. Его бесконечный поток мыслей прервала вошедшая Натали. – Адриан, доброе утро. – Здравствуй, Натали. – Не забудь о завтрашнем приеме в шесть. Через два часа после университета. Смокинг я занесу позже. – Помню. – Отлично, – Санкер уже взялась за дверную ручку. – Натали, – остановил ее Адриан. – Да? – откликнулась брюнетка. – Передай отцу, что я хочу погорить с ним завтра утром. Это важно. Натали удивилась. Виду она не показала, лишь сильнее сжала дверную ручку. – Я передам. Но ты же знаешь, он очень занят. – Это важно, – повторил Адриан, чеканя слова. Натали кивнула и наконец вышла. Повисшее в доме напряжение можно резать ножом. Ничего хорошего это не предвещало. Совсем скоро жизнь коренным образом изменится, но осознание делало только больнее, словно в кто-то давил на кровоточащую рану. Вот бы и дальше делать вид, что ничего не происходит... Но отрицать бессмысленно: эта бомба замедленного действия рано или поздно должна взорваться. Это было совершенно обычное утро, похожее на сотни других. Или не совсем?

***

Заходя кабинет к начальнику, Натали Санкер понимала: ничем хорошим этот разговор не закончится. Габриэль не любил обсуждать что-то кроме работы. Это выводило его из равновесия и заставляло понять: он все еще может что-то чувствовать. Собрав волю в кулак, ассистентка озвучила желание Адриана. Модельер вышел из себя моментально. Даже быстрее, чем того ожидала Санкер. – Да как ты смеешь мне это говорить?! – свирепствовал Габриэль. – Месье, я всего лишь передаю просьбу Адриана, – спокойно ответила Натали. Не терять самообладание становилось все сложнее. – И он еще хочет переговорить со мной о чем-то кроме работы. Этому не бывать! Я не желаю его видеть. Немедленно иди к нему и скажи, что такое поведение недопустимо. – Он ваш сын, – не выдержала Натали. – Этого не изменить, если просто никогда не озвучивать. Габриэль, стоявший спиной к Натали и рассматривавший огромный портрет жены, медленно повернулся. Его глаза расширились, а лицо приобрело мертвенно бледный оттенок. Казалось, он прямо сейчас ее задушит. – Убирайся, – прошипел дизайнер, – никогда больше не говори мне об этом. Слышишь? – От правды не убежать, Габриэль. Хочется вам того или нет, он ваш.... – Я сказал убирайся. Натали не договорила. На сегодня явно достаточно, если она, конечно, не хочет быть уволенной. Однако промолчать совсем она не могла. Так уж вышло, что она являлась единственным человеком, с которым регулярно общался Адриан. Он фактически стал ей родным сыном, поэтому видеть его очевидный разлад с отцом, становилось больнее, чем ожидалось. У Натали Санкер не было своих детей. Теперь не было. Но этот мальчик пробуждал в ней какие-то необъяснимые чувства. Это нужно ценить. Видеть, как человек, имеющий счастье быть родителем такого прекрасного сына, отвергает его, было просто омерзительным. Да, промолчать уже не представлялось возможным. Пятнадцать лет назад Натали стала мамой прекрасной девочки. Дочь умерла в шесть лет: сбил какой-то урод, когда та ехала на велосипеде. Врачи сказали «привезли слишком поздно». Натали тогда работала на Габриэля Агреста уже три года и почти не видела ребёнка. После похорон она зареклась никогда в жизни привязываться к детям. И конечно, нарушила это обещание через полгода, когда в её кабинет впервые вошёл маленький Адриан с вопросом: «А вы знаете, почему папа больше не улыбается?» С тех пор она не позволяла себе расслабляться никогда. Но иногда, глядя на блондина с грустными глазами, чувствовала, как в груди оживает старая боль.

***

Терраса Маринетт Дюпен-Чен была похожа на цветущий сад. Специально оборудованное место отдыха девушка ценила больше собственной комнаты и частенько предпочитала проводить время на свежем воздухе. Утро началось чудесно: завтрак с семьей, любимая книга и вкусный какао. Уже завтра первый день в университете, а значит и начало новой жизни. Школьные годы выдались не самыми радужными: заносчивая дочь мэра Хлоя Буржуа вечно все портила. Казалось, что вся ее ненависть была адресована одной Маринетт. Ее высмеивали за неуклюжесть, неопрятность и катастрофическую невнимательность. Этот порочный круг следовало разорвать. Лето после выпуска из школы Дюпен-Чен потратила на перестройку своей личности. Чтение каждый день, бег по утрам, регулярные тренировки не могли не дисциплинировать, поэтому девушка была как никогда замотивирована на учебу. Как сложится ее жизнь в университете Маринетт не знала. Было понятно одно: первый год учебы ознакомительный, а значит в группе может оказаться кто-то из прошлых одноклассников, и тогда новая личность мгновенно исчезнет. Лишь бы не Хлоя Буржуа. – Маринетт! – раздался голос снизу. – Да, мам? – Спустись на кухню, нам с папой нужна твоя помощь с новым заказом! Очень крупный клиент. – Уже бегу! Маринетт сбежала по лестнице, на ходу завязывая волосы в хвост. На кухне царил привычный хаос: отец месил тесто, мама доставала противни, на столе громоздились мешки с мукой и сахаром. – Кто заказал? – спросила Маринетт, натягивая любимый розовый фартук. – Сами не знаем, – ответила мама, пожимая плечами. – С нами связался агент. Но гонорар в три раза больше обычного за такой же объем работы. Сказали, очень важный приём. Впервые у нас заказывают, раньше они работали с другой пекарней. Если платят так щедро, значит нужно выложиться на все сто. Когда еще такое счастье привалит. – Что нужно делать? – Круассаны, шукеты, макаруны, – начал перечислять папа, сверяясь с планшетом. – Вот только... – Он нахмурился. – В заказе указано, что макаруны должны быть с кофейной начинкой. – С какой? – Маринетт прекратила завязывать фартук. – С кофейной, – повторил отец. – Горькие, без сахара. Я переспросил у агента, он подтвердил: клиент настаивает на горечи. Говорят, это традиция. Маринетт скривилась. Как вообще можно так изнугряться над десертом, который совершенно точно должен быть сладким?! Брюнетка пробовала кофейные макаруны лишь однажды. Этого хватило, чтобы на языке примерно полчаса оставался привкус горечи. Нет, она никогда в жизни не съест это кулинарное преступление снова. – Пап, это ужасно. Макаруны должны быть сладкими, а не горькими. – Желание клиента – закон, – вздохнула мама. – Тем более за такие деньги. Ну уж нет. Это совершенно невозможно. Макаруны должны быть шоколадными, фруктовыми, ягодными, но только не омерзительно горькими. От одной мысли зубы сводит. Лучшая пекарня в городе просто не может приготовить это недоразумение. Пусть заказывают где угодно, но только не здесь. Решено. Маринетт сделает все по-своему. Сладкие макаруны по фирменному рецепту Дюпен-Ченов. И пусть покупатель не вернется в следующем году, но она хотя бы не предаст собственные убеждения. Работа закипела. Макаруны получались идеальными – нежно-розовыми, с хрустящей корочкой и мягкой начинкой, от которой пахло настоящей ванилью, а не горьким кофе. Маринетт даже напевала что-то, расставляя их по противням. Семья Дюпен-Чен провозилась до утра. Интересно, что у них за событие? Заказчику исполнилось сто лет? К четырем часам, когда последний поднос был упакован, она еле держалась на ногах, но была довольна. – Сладкие, – прошептала брюнетка, падая в кровать. – Хоть кто-то в этом городе попробует настоящие макаруны. Она не знала, для кого предназначался заказ. И что человек, который будет их есть, за пять лет привык к горечи. Но кому вообще могут повредить вкуснейшие макаруны...? Маринетт провалилась в сон, даже не подумав о завтрашнем первом дне в университете.

***

– Какое совершенно нелепое место! Ну почему отец не может избавить меня от необходимости куда-то ходить! Это нелепость, совершенная нелепость! – кричала в коридоре одна небезызвестная блондинка. – Успокойся, Хлоя, – ответила Сабрина, – зато мы снова будем сидеть вместе, как в школе! Хлоя Буржуа одарила подругу уничтожающим взглядом. По правде говоря, она воспринимала ее скорее как служанку. Дружить с дочерью полицейского? Никогда в жизни она до такого не опустится. Другое дело – дети богатеньких родителей! Только с ними Хлоя могла чувствовать себя на своем месте. Ирония в том, что в этом кругу ее считали просто заносчивой истеричкой. Так уж вышло, что мадмуазель Буржуа застряла между "недосягаемыми патрициями" и "ничтожными плебеями". Слишком невоспитанная для элиты и слишком заносчивая для простых людей. Состоятельные родители донельзя избаловали дочь в еще раннем детстве, а когда самые негативные черты ее характера стали проявляться чересчур явно, они отправили ее в обычную школу в надежде, что Хлоя исправится. Но стало только хуже: Буржуа травила одноклассников, считая, что они не дотягивают до ее уровня. Повлиять на поведение дочери Одри и Андрэ так и не удалось, вот только перевод на домашнее обучение полностью уничтожил бы шанс измениться. Блондинка села за первую парту, положив на стол дорогущую сумочку. В этот день она выглядела взволнованнее обычного. Буржуа знала: сегодня он придет. Холодный, совершенно беспощадный и такой идеальный.... Адриан Агрест. Возможно, Хлоя не умела любить и совершенно ничего в этом не понимала, но одно она знала наверняка – желание обладать зеленоглазым блондином было огромным. Настолько же недоступный, насколько и привлекательный. Для нее он являлся чем-то вроде той самой игрушки на витрине, которую тебе никогда не купят – слишком дорого и бессмысленно. Влюбить его в себя означало доказать, что ты не пустышка. Таких людей легко не заполучить, в этом и заключалась ценность. Они провели все детство вместе, их родителей связывала крепкая дружба. Андрэ Буржуа даже продюсировал фильм, в котором снималась Эмили Агрест. До смерти матери Адриан всегда был прелестным и добрым, ее уход изменил все мгновенно. Самые страшные перемены случились с Агрестом-старшим. Когда-то тесные контакты с семьей Буржуа постепенно начали сходить на "нет". Хлоя и Адриан виделись только на официальных мероприятиях, но даже там их беседа не клеилась. Да, он был эмоционально холоден и отрешен, а его любовь абсолютно точно нужно было заслужить. В этом он был копией Одри Буржуа – ее собственной матери. Именно по этой причине Хлоя была уверена: она влюблена в Адриана Агреста. – Сабрина, сядь повыше, – внезапно выкинула блондинка. – Но, Хлоя, мы же всегда сидели вместе, – непонимающе проговорила Ренкомпри. – Не в этот раз. Это место припасено для Адриана, отец решил отправить его на очную форму обучения. Сабрина не могла возразить подруге, хоть и была крайне разочарована. Она любила Хлою несмотря на ее скверный характер, все-таки это ее единственная подруга. Отсев на ряд выше, девушка с огненно-рыжими волосами принялась раскладывать учебники на столе.

***

В огромном зале высокая фигура Габриэля Агреста набрасывала эскизы для новой коллекции на экране планшета. Зашедший в комнату сын прервал уединение дизайнера и разрушил его спокойное расположение духа. "Как он посмел явиться? Только не сегодня, только не в это утро" – крутилось в голове Габриэля. Увидев сына, он крепко сжал кулаки. – Доброе утро, отец, – голос Адриана звучал ровно. – Натали передала, что ты очень занят, но дело действительно срочное, а времени у тебя нет всегда. Почему ты решил отправить меня в университет? – Натали права. Я не могу сейчас говорить, мне нужно сосредоточиться над коллекцией. – Я прошу краткого ответа, а не долгого диалога, – настаивал сын. – Я так решил, – Габриэль начинал выходить из себя. – Этого недостаточно. – Я не обязан перед тобой отчитываться. – А я не обязан учиться там, куда меня сослали, как нашкодившего щенка. – Щенка? Ты содержанка, Адриан, – усмехнулся дизайнер. – Я плачу за твою жизнь. Если я говорю «университет» – ты идёшь в университет. – А если я откажусь? – Тогда останешься без денег, без крыши над головой и без будущего. Уж не сомневайся, я позабочусь о том, чтобы ни одно модельное агентство тебя не приняло. Адриан сжал челюсть. Всё верно. Отец всегда бил в самую точку. – Зачем тебе это? – спросил он тише. – Чтобы избавиться от меня? Чтобы я не путался под ногами? Габриэль сверлил сына долгим взглядом. Потом опустил глаза на свое обручальное кольцо, которое до сих пор носил, и принялся медленно его поворачивать – Твоя мать хотела, чтобы ты получил нормальное образование, – сказал он наконец. Удар пришелся прямо в цель. В груди что-то сильно закололо. На Адриана будто вылили ушат ледяной воды. Упоминание о матери он услышать не ожидал, тем более в такой день. Это было не более, чем обычной манипуляцией, чтобы сын перестал задавать вопросы и поскорее убрался. Отец всегда ее использовал – работала идеально. – Машина уже ждет внизу, Натали будет тебя сопровождать, – добавил Габриэль, возвращаясь к планшету. – Поторопись, занятия скоро начнутся. Агресты никогда не опаздывают. Не произнеся в ответ ни единого слова, Адриан удалился. Он вновь проиграл отцу. "И как только не стыдно использовать маму в качестве инструмента управления сыном? Ничтожество. По-другому не может противостоять". Блондин всегда хотел свободы, но только в том случае, если он сам будет решать, чем ему заниматься. В постоянных занятиях дома с приглашенными преподавателями мало приятного, возможно, он сам хотел бы попробовать что-то новое. Но позволить отцу снова решить за него ощущалось паршиво, даже хуже, чем всю жизнь провести в заточении своей просторной комнаты. Однако он повиновался. Снова. Усаживаясь в черную машину, Адриан бросил: "В университет". День обещал быть омерзительнее остальных.

***

Будильник в спальне Маринетт Дюпен-Чен звонил уже десять раз. На одиннадцатый девушка осознала: она проспала первый учебный день. – Нет-нет-нет! Только не это! Мгновенно вскочив с кровати, брюнетка принялась закидывать вещи в сумку. Стать новым человеком не получалось: она снова опаздывала. "Проклятье какое-то", – подумала она, натягивая джинсы на одной ноге. Первое утро в качестве студентки подозрительно напоминало школьную рутину. Быстро собравшись, Маринетт пулей вылетела из дома. Волосы торчали во все стороны, сумка била по бедру. Маневрируя между людьми, она неслась сломя голову. "Ну неужели все будет как раньше…. Лишь бы наглая Буржуа снова не попала ко мне". Желание больше никогда в жизни не общаться с Хлоей заполонило ее разум настолько, что она не заметила, как подбежала к переходу. Загорелся красный сигнал светофора. "Черт, только этого не хватало. И это прямо перед зданием университета!" Секунды казались вечностью. Маринетт от нетерпения то и дело кусала губы, будто это могло помочь ускорить время. Внезапно она увидела маленького, сгорбленного старика, который почему-то решил, что успеет перебежать дорогу прямо перед носом у несущейся машины. Дюпен-Чен потратила лишь секунду, чтобы оценить вероятность столкновения. Размышлять времени не было. Брюнетка тотчас бросилась на дорогу и оттолкнула старика собой. Машина начала тормозить почти сразу, однако высокая скорость не позволила сделать это мгновенно. Удар пришелся Маринетт Дюпен-Чен прямо в спину. Она отлетела на пару метров и ударилась головой об асфальт. Темнота. Девушка потеряла сознание всего на десять минут. Медленно приходя в себя, она ловила обрывки происходящего: чьи-то руки, женский голос, паника. Затем почувствовала, что ее кто-то трясет за плечи. От удара в глазах темнело, различить возможно было лишь очертания. Прохожие стояли прямо над ней. "Так и знала, что день предстоит ужасный" – констатировал затуманенный рассудок. Сознание возвращалось кусками. По всей вероятности, ее кто-то резко поднял на руки и отнес на приличное расстояние. В нос ударил запах свежих духов. Вернуться к действительности все еще не представлялось возможным. Шум в голове не позволил понять ни слова, хотя Дюпен-Чен была уверена, что с ней разговаривают. Или так только казалось... Может она умирает? Разум окончательно пришел в норму примерно через полчаса, когда она очнулась в машине рядом с одетой в строгий костюм женщиной. Брюнетке показалось, что она наверняка юрист в какой-то крупной фирме и опаздывала на важную встречу, когда Маринетт возомнила себя героиней и выбежала на дорогу, чтобы оттолкнуть невнимательного пешехода. Если это так, она наверняка сорвала ей крупную сделку, уж очень несчастный у дамочки вид. – Что... что произошло? – голос не слушался, а мысли путались. Женщина вздрогнула, будто очнулась – Вы бросились под машину, спасая глупого старика. Поступок достоин уважения, хоть рисковать собой и не стоило. Мы приносим извинения и отвезем Вас в больницу, – таинственная незнакомка закусила губу. Тут явно нечто большее, чем просто упущенный контракт. Может пропустила самолет? – Благодарю. Не знаю, что на меня нашло. Меня зовут Маринетт. Маринетт Дюпен-Чен. – Натали Санкер. Очень прошу вас впредь быть осторожнее. – Старик... жив? – Да, вы вовремя его оттолкнули. – Ну и хорошо, – прошептала Маринетт и закрыла глаза. В машине пахло кожей и мятой. Дюпен-Чен снова провалилась в сон.

***

Толчок заставил Адриана Агреста отвлечься от своих мыслей. Машина резко затормозила, его мотнуло вперёд, но ремень безопасности удержал. Не успев понять что произошло, он взглянул на сидевшую на переднем сиденье автомобиля Натали. Ее испуганные глаза говорили сами за себя: они определенно кого-то сбили. Блондину захотелось выругаться. Проклятый телохранитель так и не научился нормально водить. Натали открыла дверь и выбежала на улицу. Увидев перед собой отключившуюся Маринетт, она схватилась за голову. Разум посещали самые страшные мысли. Впервые за долгие годы потеряв самообладание, она вцепилась в плечи беспомощно лежавшей брюнетки и начала с силой ее трясти – ничего не помогало. Ассистентку охватила настоящая паника, отчаяние было настолько сильным, что оценить обстановку адекватно она была просто не в состоянии. Удар был явно не столь сильным, чтобы причинить смерть, а Натали даже не проверила пульс пострадавшей. Хотелось просто исчезнуть, дабы не видеть ни поврежденную машину, ни сбитую девушку, ведь эта авария значила для нее больше, чем кто-либо мог себе представить. Она напоминала Натали о смерти собственного ребенка. Адриан не знал, сколько он просидел в машине прежде, чем наконец решил посмотреть на случившееся. Единственное, что он почувствовал после осознания, что его телохранитель возможно убил человека – раздражение. Настроение было испорчено вчерашней новостью о зачислении в университет и полностью уничтожено утренним разговором с отцом. Блондин тяжело вздохнул и громко захлопнул дверь автомобиля. На асфальте лежала девушка. Темные волосы рассыпались по серому покрытию, сумка валялась в трёх метрах, телефон – ещё дальше. Натали трясла её за плечи с такой силой, что голова пострадавшей безвольно моталась из стороны в сторону. Только этого не хватало. Он уже представил заголовки желтой прессы: "Машина Габриэля Агреста насмерть сбила студентку". Это конец репутации бренда. Видеть паникующую Санкер казалось странным – она буквально образец выдержки. Отец часто повышал на нее голос, но она даже не моргала. Семья Агрестов никогда не видела на ее лице эмоций. Она отлично справлялась со своей ролью идеальной ассистентки, поэтому Адриану казалось, что она не способна ни на какие чувства. Словно робот. Юноша был убежден в том, что всему есть объяснение, но никогда ни о чем не спрашивал. Во всяком случае он не желал бы рассуждать о причине его отстраненности от внешнего мира с кем бы то ни было. Слишком неуместно. Санкер снова с силой тряхнула Маринетт. – Натали, оставь это. У нее, вероятно, сотрясение. Ты ей шею сломаешь, – легкое касание за плечо как попытка привести секретаршу в чувства. – Нужно в больницу. Санкер тотчас прекратила попытки растормошить пострадавшую и осторожно положила ее голову к себе на колени. На руках осталась кровь. Она сжала губы так, что они побелели. – Я… я не могу, — прошептала она. – Не могу смотреть на кровь. Адриан не стал спрашивать почему. Его это не касалось. Зеленоглазый подошел, чтобы посмотреть насколько сильные повреждения получила сбитая растяпа. Приблизившись, он медленно остановился. Правильное лицо. Чистая кожа. И веснушки – едва заметные, рассыпанные по переносице. Такие же были у мамы на старой фотографии, что стояла на рояле. Мысль пришла и ушла. Он не позволил ей задержаться. Агрест наклонился, чтобы проверить пульс, и тут же поморщился. От девушки разило приторной ванилью, сдобным тестом, чем-то дешёвым и сладким. Так пахнет в кофейнях на вокзалах или в других второсортных забегаловках. Напоминало что-то из детства, но Адриан не стал напрягать память. – Жива, – он убрал руку от её шеи и выпрямился. Запах остался в носу – липкий, назойливый. Блондин потёр переносицу, словно пытаясь от него избавиться. В этот момент она слегка шелохнулась и поморщилась. Пытаясь открыть глаза, Маринетт бормотала что-то невнятное. Наконец, прилагая невероятные усилия, веки все же поддались. Адриана Агреста прожгли васильковые глаза. Такой яркий, почти неестественный оттенок – синий, как на старых витражах в соборе. На секунду он замер, пойманный этим взглядом, но тут же разозлился на себя. Стало неуютно, а галстук на шее словно начал душить. Дюпен-Чен ничего не видела. Глаза не фокусировались. Позже она и не вспомнит этот момент. Да и сам Агрест все бы отдал, чтобы стереть его из памяти. Беспомощность распластавшегося перед ним тела раздражала. Можно было запросто свернуть глупышке шею, с силой ударить по голове, чтобы она больше никогда так безрассудно не выбегала на проезжую часть. Ее мучения легко прервать за секунду – даже завидно. Но была ее жизнь мучением? Адриан давно понял, что судить всех людей по себе нельзя, но в отличие от этой мадмуазель, отчаянно боровшейся за существование в нескольких сантиметрах от него, он хотел быть убитым прямо сейчас. Агрест механически поднял девушку на руки и понес к машине. В этот момент до него снова донесся запах. "Господи, чем от неё пахнет? – с раздражением подумал он. – Пекарня что ли?" Хотелось зажать нос и не дышать, пока дистанция между ними не сократится. Девушка все время что-то бормотала. Как же это нелепо. Расположив брюнетку в салоне и пристегнув ремнем безопасности, блондин понял: она снова отключилась. Невнятный лепет наконец прекратился. "Идиотка, и зачем только бросаться под машину. Жить надоело… Совсем как мне". Он выпрямился, захлопнул дверь и повернулся к Натали. – Точно сотрясение, она постоянно теряет сознание. Отвезите в больницу, а затем доставьте домой. Не звони, как все сделаешь. Встретимся позже. – Вы не поедете? – у Санкер все еще тряслись руки. – Мне пора, занятия вот-вот начнутся. – Но месье Адриан... – Агресты никогда не опаздывают, – с этими словами Адриан, бросив на пострадавшую короткий взгляд, пошел прочь. "Хорошо бы не умерла, – подумал он почему-то. – А то возиться с полицией".