Ночь темна

Покои Чонгука тонули в густом полумраке. Лишь несколько свечей горели на низком столе, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Тишина здесь была не пустой — она давила, вязкая и тяжелая, как перед грозой. Тэхен стоял неподвижно, сохраняя ту дистанцию, которая между ними уже успела стать привычной. Он не искал глазами выход. Не пытался заполнить паузу жестами. Просто стоял. — Теперь говори, — тихо произнес Чонгук. Тэхен усмехнулся — едва заметно, устало. — Интересно. Вчера это не работало. Тишина чуть сжалась. Вампир медленно повернулся. Взгляд его был ровным, без единой уступки. — Вчера ты был не в том месте, где тебя могли услышать. — Или Вам просто того не хотелось, — спокойно ответил Тэхен. Без крика. Без вызова. Но в этой спокойной невозмутимости было больше напряжения, чем в любом крике. Чонгук сделал шаг ближе. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым. — Я не игнорировал тебя. Тэхен слегка наклонил голову, словно взвешивая каждое слово. — Нет, — согласился он тихо. — Вы просто решили за меня, господин Чон. Тишина стала плотной. Чонгук не отвел взгляд. — В том зале ты значил меньше любого их мнения. — Я и так значу меньше, — бесстрастно ответил Тэхен. — Вы просто показали это официально. Слова легли тяжело. Не обвинение — констатация. И именно от этой правдивости становилось особенно больно. Мужчина задержал дыхание на долю секунды, удерживая контроль. — Я не мог позволить тебе пошатнуть мою позицию. Юноша смотрел на него ровно, без злости, но с той глубокой, усталой обидой, которую уже не получалось прятать. — Я знаю, — тихо сказал он. — Просто не делайте вид, будто это был единственный вариант, — последние слова вырвались почти шепотом. Чонгук сделал еще один шаг. Теперь между ними оставалось совсем мало пространства — ровно столько, чтобы не сорваться. — Ты злишься, — констатировал он низко. Тэхен чуть выдохнул, не отводя глаз: — Я не в положении, чтобы позволять себе злость, господин Чон. Но оба знали: злость — это было далеко не единственное, что кипело между ними в этой комнате. Чонгук чуть прищурился, глядя на него сквозь полумрак. — Но ты злишься. Тэхен не ответил сразу. Пауза затянулась, густая, почти осязаемая. В ней уже не осталось места ни Совету, ни правилам, ни чужим взглядам. Только они двое и то, что давно копилось между ними. — Возможно, — наконец тихо сказал Тэхен. — Но не из-за того, о чем Вы думаете. Чонгук медленно сделал шаг ближе. Дистанция между ними стала опасно маленькой. — Тогда из-за чего? — вопрос прозвучал ниже, тяжелее. Тэхен не отвернулся, не стал рыскать глазами, пытаясь уцепиться за что-нибудь. — Из-за того, что Вы не оставили мне даже возможности сказать. Тишина сжалась ещё сильнее, наполнившись глубокой, выматывающей усталостью. Мужчина смотрел на него долго. Без привычной холодной дистанции. Без роли господина. Это давило. — Если бы я дал тебе высказаться, — произнес он наконец, — ты бы все равно проиграл. — Возможно, — спокойно согласился Тэхен. — Но это было бы моим решением. Слово «моим» повисло в воздухе, непривычное и острое. Чонгук на секунду отвел взгляд, словно оно задело глубже, чем он ожидал. Когда чистокровный снова посмотрел на юношу, в глазах уже было что-то иное. Меньше чистой власти. Больше внимания. — Ты слишком быстро начинаешь считать это своим миром, — сказал Чонгук тише. Тэхен едва заметно усмехнулся: — Я в нем живу. На этот раз вампир не ответил сразу. Он просто сделал еще один шаг. Теперь расстояния почти не осталось. Юноша почувствовал это первым — не по движению, а по тому, как изменился воздух, как стала гуще тишина. Но не отступил. Чонгук остановился прямо перед ним. Так близко, что Тэхен ощущал тепло его тела и легкий запах кожи. — Это не мир, который можно понять за счет правил, — произнёс Чонгук тихо. Голос был ровным. Но близость делала каждое слово увесистее. Тэхен поднял взгляд. И в этот момент разговор перестал быть просто разговором. Они уже не спорили. Просто стояли слишком близко, чтобы продолжать делать вид, что до сих пор контролируют дистанцию. — Тогда научите меня, — почти шепотом сказал Тэхен. В этой фразе не было вызова. Только выбор. Чонгук не ответил словами. Вместо этого он сделал последнее движение — и расстояния не стало вовсе. Холодная увесистая ладонь легла на затылок Тэхена, пальцы запутались в волосах, резко притягивая ближе. Губы столкнулись грубо, жадно. Поцелуй был не просьбой — он был требованием. Ответом на всю ту обиду, что копилась между ними. Тэхен выдохнул в этот поцелуй — резко, почти зло. Руки сами вцепились в ткань черного камзола, сминая дорогой материал. Он не знал, хочет ли оттолкнуть или притянуть ближе. Знал только, что злость, обида и это невыносимое притяжение смешались в нем в один горячий, удушающий ком. Чонгук толкнул его спиной к стене, прижимая телом сразу, не давая ни шанса отступить. Поцелуй стал глубже, грубее — зубы задели нижнюю губу, язык ворвался без разрешения. Тэхен тихо застонал — не от боли, а от того, как сильно это было нужно. — Ты злишься, — выдохнул Чонгук ему в губы низких хриплым голосом. — Так злись. Умелые пальцы уже расстегивали рубашку Тэхена, двигаясь быстро, уверенно. Ткань разошлась, открывая кожу. Ладонь скользнула по груди, вниз по животу — без ласки, но с такой силой, что Тэхен выгнулся, прижимаясь ближе. — Ты думаешь, я не чувствую? — Чонгук прикусил кожу на шее, оставляя влажный след. — Как ты дрожишь. Как хочешь меня ненавидеть… и не можешь. Тэхен выдохнул сквозь зубы, запустив пальцы в темные волосы чистокровного. Он не отвечал словами. Только тянул ближе, злее, отчаяннее. Эти чувства смешались в одно. Он укусил Чонгука за нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы тот тихо рыкнул и прижал его к стене ещё жестче. Одежда мешала. Чонгук рванул остатки рубашки, ткань треснула. Руки скользнули ниже, расстегивая брюки Тэхена одним выверенным движением. Когда горячая ладонь обхватила его, Тэхен выгнулся, глухо застонав. Чонгук не стал медлить — движения были уверенными, в них чувствовалась сдерживаемая сила. — Смотри на меня, — приказал он низко, когда Тэхен закрыл глаза. Тэхен открыл их. Взгляд был затуманенным, злым, отчаянным. — Я ненавижу тебя, — выдохнул он, хотя тело предательски выгибалось навстречу каждому движению. Чонгук усмехнулся, почти хищно: — Знаю. Чонгук резко развернул его лицом к стене, прижимаясь сзади. Холодное дыхание обожгло кожу на плече. А в следующую секунду острые клыки впились в плоть — глубоко, но точно. Тэхен резко вдохнул. По телу разлилась волна одурманивающего жара — сладкая, притупляющая боль и одновременно усиливающая все остальное. Голова закружилась. Ноги стали ватными. Когда аампир наконец оторвался, Тэхен уже тяжело дышал, прижимаясь лбом к холодной стене. Тело горело, а разум плыл в сладком тумане. Чонгук не стал ждать. Холодные пальцы быстро подготовили его — уверенно, но не грубо, используя собственную слюну и остатки крови с губ. Только после этого он вошёл — одним глубоким, сильным толчком. Тэхен закусил губу, глухо застонав. Ощущение было острым, почти болезненным, но укус уже сделал свое дело — боль быстро перетекла в пьянящее удовольствие. Чонгук двигался жестко, глубоко, почти наказывающе. Каждый толчок выбивал из Тэхена короткие, прерывистые стоны. Властная ладонь держала его за бедро, вторая — обхватила за горло, не сдавливая, но показывая полный контроль. — Вот так, — хрипло выдохнул он ему в ухо. — Злись. Ненавидь. Но ты мой. Тэхен не ответил. Только сильнее вцепился пальцами в стену, когда волна удовольствия смешалась с обидой, доводя его до края. Когда он кончил — резко, почти болезненно, — Чонгук удерживал его, не давая упасть. Сам он последовал следом, глухо рыкнув, впиваясь губами в укушенное плечо. Несколько долгих секунд в комнате было слышно только сбивчивое дыхание. Чонгук все еще прижимал его к себе, не отпуская. Лоб прижат к затылку Тэхена. — Не смей закрываться от меня, — тихо, почти угрожающе прошептал он. Тэхен закрыл глаза, тяжело дыша. Чонгук медленно и аккуратно отпустил его, и тот скатился по стене. Юноша теперь сидел на полу, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Разгоряченное тело еще не отошло от прикосновений, но сознание медленно возвращало себе власть, вырывая его из вязкой, почти болезненной тишины, в которой несколько последних минут не существовало ничего, кроме них двоих. Он долго смотрел в одну точку. Не потому, что видел ее — боялся посмотреть внутрь себя. Ненависть никуда не исчезла. Она не могла исчезнуть. Слишком многое было похоронено вместе с его прошлой жизнью, слишком долго она оставалась единственным чувством, которое не требовало сомнений. Ненавидеть было просто. Почти безопасно. Пока человек уверен, кто перед ним враг, ему не приходится задаваться вопросом, кем становится он сам. Именно поэтому случившееся пугало. Не потому, что между ними исчезла пропасть. Потому что она перестала казаться бесконечной. Чонгук не стал лучше: не перестал быть главой Дома, способным без колебаний унизить его перед десятками свидетелей; не перестал принимать решения, в которых власть неизменно перевешивала справедливость. Но рядом с этим образом теперь существовал другой. Тот, которого Тэхен не совсем не ожидал видеть — поступки не стали менее жестокими, но вдруг обрели причины. И хуже всего было то, что эти причины невозможно было назвать бессмысленными. Он не соглашался с ними и не принимал их, но впервые оказался вынужден признать, что между пониманием и оправданием лежит огромная пропасть. И парень, сам того не желая, уже сделал первый шаг к ее краю. Тэхен прикрыл глаза. Сознание упрямо пыталось вернуть все на привычные места: чудовище должно оставаться чудовищем, враг — врагом, а ненависть не обязана искать объяснений. Только жизнь редко спрашивает, готов ли человек к тому, что его убеждения начнут разрушаться изнутри. Самое страшное заключалось даже не в Чонгуке. Самое страшное — в себе. В том, что впервые за долгое время Тэхен перестал быть уверен в собственных чувствах. Он все еще хотел отвернуться и уйти. Но где-то глубоко, в той части души, куда он запрещал себе заглядывать, уже родился вопрос, который нельзя было задушить никакой злостью. А если всё гораздо сложнее, чем я позволял себе верить? Тэхен медленно выдохнул. И впервые за долгое время понял, что боится не Чонгука. Он боялся того дня, когда однажды перестанет узнавать самого себя.