Калибр

Вечер наступил как-то сразу — без перехода, без сумерек, будто кто-то выключил свет в комнате. Август в этом году вообще вёл себя странно: то жарил, как прожектор в комнате для допросов, то обрушивал на район серую морось, от которой всё вокруг становилось похожим на старую фотографию. Сегодня было тепло, но уже чувствовалось — осень где-то рядом, дышит в затылок. Варя вышла из подъезда, звякнув ключами. Ключи были на старом брелоке — череп с перекрещенными костями, подарок Марьяны на прошлый день рождения. Марьяна сказала: «Это чтобы ты выглядела опасной». Варя ответила: «Я и так опасная». Марьяна сказала: «Ну, теперь у тебя есть брелок». С тех пор череп болтался на связке и периодически цеплялся за подкладку кармана, напоминая о себе. Лиса была на месте — лежала на своей бетонной плите, свернувшись клубком. Плита за день нагрелась, и собака, наверное, чувствовала себя запеканкой. Но Лиса не жаловалась. Она вообще не жаловалась — просто лежала и смотрела на мир двумя разными взорами. Как будто кто-то собрал её из двух разных собак, и обе части прижились. И они уже были там. Алиса сидела на корточках перед Лисой и что-то ей рассказывала — про бабочек, про то, как они с Сёмой ходили в магазин, про то, что мама отказалась покупать ей «Воооот» такой (она развела руками, показывая масштабы) огромный кукольный домик из рекламы на Карусели. Собака слушала с выражением глубочайшего терпения на лисьей морде. Семён стоял чуть поодаль, руки в карманах, жёлтый кардиган перекинут через локоть — Алиса, как обычно, отказалась его надевать. — Пливет! — Алиса заметила Варю и замахала рукой. — Мы плишли! — Я вижу, — сказала Варя, присаживаясь рядом с Лисой. Собака тут же ткнулась носом в её ладонь и завела свой обычный мотор — низкое, вибрирующее урчание. Лиса подняла голову и посмотрела на неё. Все же странный контраст: зелёный и карий. Зелёный был тёплый, с искрой, карий — холодный, почти чёрный, и в нём отражался свет фонаря. Варя видела этот взгляд сотни раз. Но сегодня — почему-то задержалась на нём дольше обычного. Интересно, каким глазом Лиса смотрит на Семёна? Варя хмыкнула и потрепала собаку по загривку. — Ты чего? — спросил Семён. — Ничего. Показалось. — Она по тебе скучала, — встряла Алиса. — С чего ты взяла? — Она мне сказала. — Собаки не разговаривают. — Эта лазговаливает. — Алиса посмотрела на Варю с выражением человека, который знает что-то, чего не знают взрослые. — Плавда, Сём? Семён пожал плечами: — Она мурчит. Это почти разговор. — Вот! — Алиса торжествующе ткнула пальцем в воздух. — Сёма понимает. Он тоже с ней лазговаливает. — И что она тебе говорит? — спросила Варя, почесав Лису за ухом. — Она говолит: «Плиходите ещё». И ещё: «У Вари глафа зелёные, как у меня». И ещё... — Она не говорит «глафа», — перебил Семён. — Она вообще не говорит. Ты придумываешь. — А ты почём знаешь? — Потому что собаки не умеют говорить. — А ты у всех сплашивал? Семён открыл рот, закрыл и посмотрел на Варю с выражением «видишь, с чем я живу». Варя хмыкнула. Алиса, удовлетворившись победой, снова повернулась к Лисе и начала гладить ей пузо. Собака перевернулась на спину и задрала лапы — млела. Со стороны это выглядело как сюрреалистическая картина: мелкая с косичками, рыжая дворняга и полное взаимопонимание. — Ты каждый вечер тут? — спросил Семён. Он всё ещё стоял, но теперь чуть ближе, чем в прошлый раз. — Почти. — А если дождь? — У неё есть место под лестницей. Я выношу миску — и обратно. — А если холодно? — У неё шерсть. Семён помолчал. — Ты серьёзно относишься к этой собаке. — А ты серьёзно относишься к кардигану. Третий день его таскаешь, а она не надевает. — Это стратегия. Я жду, когда она замёрзнет. — И когда это случится? — В октябре. Может, в ноябре. — Терпеливый. — Я старший брат, это профессиональное. Алиса, не оборачиваясь, громко заявила: — Он не телпеливый. Он зануууда... Но доблый. — Спасибо, Лисёнок. — Пожалуйста. Варя смотрела на них — на девочку с растрёпанными косичками, на парня с кардиганом, который он таскал уже третий вечер, хотя прекрасно знал, что сестра не наденет его до первого снега, — и думала: что-то в этой картине есть просто живое. Не «мимимишное», а именно живое. Алиса вдруг подняла голову и уставилась на Варю. Потом на Лису. Потом снова на Варю. — Вы похожи. — Кто? — Варя подняла бровь. — Ты и Лиса. У вас глаза одинаковые. Зелёные. Как будто ты её сестла. — Я думал, Лиса — это я, — сказал Семён. — Ты — Сёма. А Лиса — Лиса. А Валвала — Валвала. — Алиса произнесла это с таким видом, будто только что распутала сложнейшее уравнение. — У вас у всех глаза лазные. У Лисы — зелёный и калий. У тебя — зелёные. У Сёмы — калие. А у меня — калие. Как у мамы. — У тебя красивые глаза, — сказала Варя. Алиса замерла. Комплимент застал её врасплох — такое случалось редко, потому что обычно она сама заставала всех врасплох. Она моргнула. Потом расплылась в улыбке — широкой, беззубой, с ямочкой на левой щеке. — Я знаю. Мне мама говолит. — Она помолчала. — Но ты мне скажи ещё. Варя фыркнула: — У тебя красивые глаза. — Ещё. — У тебя очень красивые глаза. — Ещё. — Алиса дёрнула Варю за рукав косухи, требуя продолжения. — Алиса, — сказал Семён с интонацией человека, который знает, что этот процесс бесконечен. — Ладно, ладно, — она отпустила рукав и вздохнула. — Но потом ещё скажешь. Варя поймала себя на том, что улыбается. Не уголком рта, не той кривоватой усмешкой, которой она обычно отделывалась, — а нормально, по-человечески. Она смотрела на Алису, которая гладила Лису и что-то нашёптывала ей в ухо, на Семёна, который стоял рядом с дурацким кардиганом в руке, и думала: у неё никогда не было брата. Или сестры. Или собаки, если уж на то пошло. У неё был отец, который то уезжал, то приезжал, и квартира, в которой витало одиночество и въевшийся запах хлоргиксидина. И всё. И она не жаловалась — жаловаться было не в её правилах, — но иногда, вот как сейчас, она смотрела на чужих людей и думала: «А как это — когда вас трое?» Из мыслей выбил гул проезжающей мимо машины. Она остановилась в нескольких метрах от них. Из нее вышла женщина в юбке-карандаше, бросила взгляд на мигающие фонари, и направилась к соседнему подъезду. Варя тоже подняла взор вверх к свету. Сегодня фонари в целом горели как-то иначе — или это ей так казалось? — Ты сегодня без музыки, — заметил Семён. — Наушники дома забыла, — Варвара слегка склонила голову. — Жалеешь? — Пока нет. Алиса, закончившая гладить Лису, поднялась и отряхнула юбку — белую, с цветными разводами от мелков. Косички растрепались, одна заколка-бабочка съехала набок. — Сём, а можно мы завтла ещё плидём? — Можно. — И послезавтла? — Можно. — И послепослезавтла? — Алиса, ты можешь составить график на месяц вперёд. Я всё равно соглашусь. — А Валвала? Варя подняла голову: — Что — я? — Ты завтла плидёшь? — Я здесь живу. Мне не надо приходить. Я и так тут. — Это не ответ, — Алиса схмурила брови, и вот вот была готова топнуть ногой. Варя посмотрела на Семёна. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на неё с тем же выражением, что и в прошлый раз, — спокойным, внимательным, без нажима. Не ждал ответа. Просто смотрел. — Приду, — сказала она. — Холошо, — Алиса кивнула удовлетворённо. — Тогда мы тоже плидём. Будет как сегодня. Только лучше. — Чем лучше? — У меня будет новая заколка. Семён закатил глаза — но беззлобно, скорее по привычке. Варя снова фыркнула. Лиса перевернулась обратно на бок и зевнула — розовый язык, белые зубы, полное отсутствие интереса к человеческим договорённостям. Фонари мигнули. Один раз, другой. Скоро они погаснут — как всегда, с опозданием от расписания. Август кончался. Завтра будет двадцать шестое, послезавтра — двадцать седьмое. Впереди была ещё целая неделя лета, а потом школа, осень, холода. Но это всё было где-то там, за пределами двора, за аркой, из которой тянуло сыростью и запахом гниющих яблок. — Ладно, — сказала Варя, поднимаясь. — Мне пора. — Уже? — Алиса посмотрела на неё с искренним огорчением. — Мне ещё ужин готовить. Отец приехал. — Он у тебя кто? — Хирург. — Как в кино? — Как в жизни. Алиса кивнула — «хирург» было понятие серьёзное, не требовавшее уточнений. — Тогда иди. Но завтла плиходи. — Я же сказала — приду. — Плиходить и «я и так тут» — лазные вещи. Варя не нашлась с ответом. Мелкая опять решила уравнение быстрее неё. Она кивнула им — коротко, без лишнего — и пошла к подъезду. За спиной Алиса говорила что-то про то, что Лиса самая клысивая собака в миле, а Сёма самый лучший блат, потому что носит калдиган. Семён что-то отвечал — низким, спокойным голосом, слов было не разобрать. Варя открыла дверь и вошла в подъезд. В нос ударил запах сырости и знакомого парфюма. Дома ждал отец — она слышала, как на кухне гремела посуда. Значит, ужин будет поздним, а разговор — коротким, как всегда: «Как дела?» — «Нормально» — «Школа?» — «Скоро» — «Я уеду через три дня» — «Я помню». Она стянула кожанку и повесила на крючок. Череп на брелоке качнулся и замер. Варя постояла в прихожей ещё минуту, думая о том, что странные всё-таки люди живут в соседнем дворе. И странная у них собака. И странное чувство — будто что-то вошло в движение. Хотя она даже не знает, частью какого механизма является в таком случае.