Калибр

1. Двадцать седьмое августа случилось серым и душным — таким, когда небо висит низко, как старая простыня, и воздух стоит неподвижно, сколько ни открывай окна. Варя вышла из дома в девять утра — отец попросил забрать его заказ из аптеки. «Я бы сам, но у меня операция через час». Он всегда так говорил: «операция через час», «вылет через два дня», «вернусь через неделю». Его жизнь измерялась часами и расстояниями, и Варя давно привыкла быть пунктом в его расписании — не главным, но стабильным. Аптека была на углу, рядом с продуктовым. Варя уже взялась за ручку двери, когда услышала знакомый топот. — Ой! Это ты! Алиса неслась к ней через тротуар, размахивая руками. Две косички, две бабочки на заколках — одна на месте, другая уже съехала набок. Футболка с ежатами, на подоле — следы травы: видимо, уже успела где-то поваляться. За ней, чуть медленнее, шёл Семён с пакетом, из которого торчал хлеб и что-то в зелёной упаковке — молоко, наверное. Варя мельком успела рассмотреть и кое-что еще: вытянутую баночку мыльных пузырей, с нарисованными феями Винкс и многообещающем заявлением «Магия в каждом пузырьке» — Пливет! Ты что тут делаешь? — Алиса затормозила в сантиметре от Вари. — В аптеку. — Заболела? — Нет. Отец просил. — А мы за молоком. Мама опять забыла купить. — Взрослые всегда забывают, — сказала Варя. Алиса просияла — видимо, встретить кого-то, кто разделяет твои взгляды на мир, было приятно. — Вот! Я же говолила! Семён подошёл. Сегодня он был без кардигана — видимо, решил, что в такую духоту даже стратегические запасы можно оставить дома. Тёмно-синее поло, прямые чёрные джинсы, волосы в привычном беспорядке. — Привет, — сказал он. — Привет. — Ты в нашем районе? Я думал, ты только у Лисы бываешь. — У меня дела, — Варя пожала плечами. — Иногда я выхожу из дома не только к собаке. — Я думал, ты живёшь у подъезда. — Ну да, и сплю на лавочке. — Я так и понял. Алиса дёрнула Семёна за рукав: — Сём, а можно Валвала с нами? Мы в магазин и потом на площадку. — Она занята, Лисёнок. — Я не занята, — сказала Варя. — В аптеку — и всё. Алиса подпрыгнула на месте — косички взлетели, заколка-бабочка окончательно сползла и чуть не упала, но каким-то чудом удержалась. — Тогда пошли! Покажешь, где тут нолмальный хлеб. Мы в вашем лайоне плохо олиентилуемся. — Вы в соседнем квартале живёте. — Ну да. Длугая планета. Варя посмотрела на Семёна. Он пожал плечами — мол, ребёнок всё решил. — Ладно, — сказала она. — Только быстро. Алиса уже схватила её за руку и тащила к дверям продуктового. Ладошка была тёплая и липкая — то ли от жары, то ли от недавних мелков. Варя не привыкла, чтобы её хватали за руку, но не отдёрнулась — просто позволила. В магазине пахло хлебом и неестественной колбасой. У кассы стояла очередь из трёх человек — две бабушки и мужик в трениках, который держал бутылку пива так, будто это был святой Грааль. Алиса немедленно устремилась к полке с печеньем и начала перебирать упаковки. — Сём, можно взять это? — Нет. — А это? — Нет. — А это? — Алиса, у тебя дома полка с печеньем. Оно оттуда выпадает. — Оно там скучное. А это — с мишкой. Семён вздохнул и посмотрел на Варю: — Видишь? Стратегия и терпение. Я же говорил. — Это не стратегия, — сказала Варя. — Это переговоры. — Одно и то же. — Нет. В переговорах можно проиграть. Алиса, почувствовав, что её обсуждают, обернулась: — Вы про меня? — Про погоду, — сказал Семён. — Вланьё. Вы про меня. Говолите, какая я холошая. — Ты хорошая, — сказала Варя. — Вот! — Алиса подняла палец вверх. — Она понимает. Печенье с мишкой в итоге было куплено. Варя взяла хлеб — чёрный, ароматный кирпичик, как просила мама Семёна. Они вышли из магазина и постояли у входа, щурясь от серого света. — На площадку? — спросила Алиса. — Я домой, — сказала Варя. — Уже? — Отец ждёт. Алиса вздохнула — но без трагедии, скорее философски: — Ладно. Но вечелом у Лисы? — У Лисы. — Холошо. Они вышли из магазина и постояли у входа, щурясь от серого света. Алиса немедленно полезла в пакет и достала мыльные пузыри — ту самую цветастую баночку. — Сейчас, сейчас, — забормотала она, откручивая крышечку. — Я только один лазок. — Алиса, мы домой идём, — сказал Семён без особой надежды. — Один лазок — и идём. Она выдула пузыри — целое облако. Они поплыли над асфальтом, переливаясь радугой, и Варя засмотрелась. В этом была какая-то простая, детская магия: мыльная плёнка, воздух внутри, и ты видишь мир сквозь неё — искажённым, но красивым. Один пузырь, самый крупный, поднялся выше остальных. Он не лопался дольше, чем положено, — секунду, другую, третью. Варя смотрела на него и вдруг заметила: в радужной поверхности отражалось что-то, чего не должно было быть. Не дома, не облака, не фонари. Тень. Размытая, тёмная, стоящая в глубине арки. Варя обернулась. В арке никого не было. Она снова посмотрела на пузырь. Он лопнул. — Всё, — сказала Алиса, закручивая крышечку, — Теперь пошли. Варя ещё секунду смотрела на арку. Пусто. Серый свет. Плитка с розовыми прожилками. Никого. — Ты чего? — Семён вопросительно покосился на неё. — Ничего, показалось. Они разошлись. Варя пошла к аптеке, Семён с Алисой — к арке. Она не обернулась. Но где-то на полпути к дому поняла, что улыбается. 2. Следующие дни прошли как-то смазанно: август кончался, на пороге стоял сентябрь и его новые ритмы. Варя и Семён виделись почти каждый день. Это не было похоже на дружбу в обычном смысле — они не договаривались о встречах, не писали друг другу. Но каждый вечер они оказывались у одной собаки, и этого было достаточно. Иногда с ними была Алиса. Иногда — нет. Когда Алиса приходила, всё становилось громче и быстрее. Когда не приходила — наступала тишина, в которой Варя и Семён всё ещё учились существовать вдвоём. Вечер был тёплый, но уже не летний — осень потихоньку отвоёвывала позиции. Лиса лежала на своей плите и мурчала. Алиса сидела рядом и что-то ей рассказывала. Варя стояла, прислонившись к стене. Семён — напротив, руки в карманах. Разговор шёл ни о чём: школа, погода, фонари, которые опять мигали. И вдруг Алиса замолчала. Потрогала голову. Потом другую сторону. Поднялась и начала оглядываться. — Что такое? — спросил Семён. — Заколка. — Голос у неё был ещё спокойный, но уже с той нотой, которая предвещает беду. — У меня была бабочка. Две бабочки. А тепель одна. — Где ты её потеряла? — Не знаю... — Она огляделась, присела, посмотрела под лавочкой. Потом ещё раз. Губы задрожали. — Может, когда мы шли... Может, тут... Слёзы появились без предупреждения — просто потекли по щекам. Алиса плакала редко, но когда плакала — то всем существом, беззвучно и горько. — Мама подарила... — всхлипнула она. — Там бабочка... такая... с клылышками... Семён присел рядом: — Найдём. Слышишь? Найдём. Варя молча оттолкнулась от стены и пошла к арке — туда, откуда они пришли. Она не говорила «не плачь», не обещала ничего. Просто пошла. Семён остался с Алисой — прочёсывал пятачок у лавочки, заглядывал под плиту, где лежала Лиса. — Она селая, — говорила Алиса сквозь слёзы. — Маленькая. С клылышками. — Найдём, — повторял Семён. Варя прошла через арку и внимательно смотрела под ноги. Плитка, трещины, окурок, фантик от печенья — кажется, с тем самым мишкой. Никакой заколки. Она вернулась во двор. Алиса уже не плакала — просто стояла, потерянная, и держала Семёна за руку. И тут Варя заметила: что-то блестело у самой собачьей миски. Лиса лежала, придавив лапой что-то маленькое и серебристое. Варя присела. Аккуратно вытащила. Заколка-бабочка — погнутая, но целая. — Вот она. Алиса подбежала. Уставилась на заколку, потом на Варю. Глаза — ещё мокрые, но уже совсем другие. — Где ты нашла?! — Лиса спрятала. — Варя кивнула на собаку. — Наверное, тоже хотела бабочку. Лиса зевнула, никак не комментируя обвинение. Алиса прижала заколку к груди и посмотрела на Варю с выражением, в котором смешались облегчение, восторг и что-то ещё — что-то похожее на абсолютное доверие. — Ты волшебница, — сказала она тихо. — Нет. Просто посмотрела. — Волшебница, — повторила Алиса с упрямством, которое не оставляло места для споров. И обняла Варю. Крепко, обеими руками, уткнувшись лицом куда-то в район ребер. Варя замерла. Она не привыкла, чтобы её обнимали. Она вообще не помнила, когда её обнимали в последний раз. Может, отец — но отец обнимал её в четыре года, когда ещё не разучился. Может, мама — но маму она помнила смутно, скорее сознание дорисовывало её образ. Она стояла столбом пару секунд. Потом неловко положила руку Алисе на макушку: — Ну всё, не реви. Нашлась твоя бабочка. Алиса отстранилась и побежала к Семёну показывать находку: — Смотли! Смотли! Валвала нашла! У Лисы под лапой! Лиса её сплятала! Она тоже хотела бабочку! Семён присел, осмотрел заколку, потом поднял глаза на Варю. Взгляд был тёплый. Не «спасибо» — он не сказал этого. Но Варя поняла. — Вы мои гелои, — заявила Алиса, зажимая заколку в кулаке. — Оба. Ты, — она ткнула пальцем в Семёна, — и ты, — палец переместился на Варю. — Мои гелои. — А Лиса? — спросила Варя. — Лиса — сообщница. Она сплятала. Лиса зевнула. Ей было откровенно всё равно. Они ещё посидели втроём — Варя на лавочке, Семён рядом, Алиса на корточках перед Лисой. Фонари горели, но уже не мигали — видимо, кто-то наконец поменял лампочки. Из арки тянуло знакомым сладковатым запахом. — Завтла плидём? — спросила Алиса, хотя это был не вопрос. — Придём, — сказал Семён. — Валвала? Варя вздохнула. Потом улыбнулась — на этот раз не сдерживаясь: — Приду. Куда ж я денусь. — Никуда, — твёрдо сказала Алиса. — Ты тепель с нами. И Варя, которая не верила в такие вещи, вдруг подумала: может, правда. Может, теперь с ними.