Калибр

Алиса вернулась домой позже обычного — Вера забирала её из садика, и по дороге они зашли в продуктовый, где Алиса благополучно закатила истерику, когда мама отказалась покупать третье мороженое за день. Семён сидел на кухне и пялился в учебник по обществознанию уже минут сорок, хотя за это время можно было выучить все параграфы до конца года. Он не учил. Он ждал. Хлопнула дверь. Послышался топот. — Сёма! Сёма, ты где? — На кухне. Не ори. Алиса влетела — хвостики на макушке растрёпаны, заколки-бабочки съехали набок, на футболке с котятами свежее пятно от вишнёвого сока. В руках — Ухо, драный плюшевый заяц с одним ухом длиннее другого. Вид у Алисы был чрезвычайно деловой — как у человека, который только что провёл важные переговоры и теперь докладывает начальству. — Я Валвалу видела! Она плакала! Семён отложил учебник. Сердце стукнуло где-то в горле — эхо ночного сна, который всё ещё сидел под диафрагмой. — Где? — У Лисы. Мы с мамой шли из магазина, а она сидела на лавочке и плакала. Прямо сильно, вот так. — Алиса изобразила, закрыв лицо руками. — Я спросила: «Валвала, почему ты плачешь?» А она сказала: «Плосто так». Но так не бывает. Плосто так не плачут. — Не бывает, — согласился Семён. — И я дала ей Ухо. Он помогает, когда глостно. Она погладила его и сначала ещё плакала, а потом засмеялась. Правда засмеялась! А потом сказала: «Спасибо, Лисёнок». И велнула Ухо. И ещё сказала, что я холошая. — Ты хорошая, — сказал Семён. — Я знаю, но она тоже сказала! Вера стояла в дверях кухни. Семён встретился с ней взглядом. Она молчала, но что-то в её лице было — не тревога, а скорее понимание. Как будто она знала про Варю что-то, чего не говорила. — Я сейчас, — сказал Семён и встал. — Ты к ней? — Алиса подпрыгнула. — Ага. — Скажи, что Ухо ещё может помочь если надо. И что я не жадная. — Скажу. Он накинул первую попавшуюся толстовку — старую, с вытянутыми манжетами, пахнущую стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимым, — и вышел в подъезд. В воздухе стоял запах сырости и осыпавшейся штукатурки — так пахнет только в старых домах, где стены помнят ещё тех, кто въезжал сюда при Брежневе. Спускаясь по лестнице, он думал о том, что Варя плакала. Варя, которая всегда держала спину прямо. Которая отшучивалась от любых вопросов. Которая сказала «всё окей» таким голосом, будто ставила галочку в бланке. Она плакала. На лавочке. Одна. Арка встретила его знакомым запахом. И плитка под ногами была та же, серая с розовыми прожилками. Он прошёл через двор-полукруг. Вечер навалился на район мягкой, влажной тяжестью — так наваливается одеяло, под которым слишком жарко, но вылезать не хочется. После заката небо не потемнело, а как будто выцвело: из синего стало белёсым, потом серым, потом зажглись фонари — и серый отступил в арку, залёг там, как зверь, не желающий показываться на свет. Пахло мокрой пылью и нагретым за день асфальтом — август всё ещё держался, хотя по ночам уже сквозило холодом. Где-то за домами, на трассе, гудели машины, но звук был далёкий, почти нереальный, как шум моря в раковине. Варя сидела на лавочке в одном лонгсливе. Она сгорбилась и тёрла край рукава двумя пальцами — туда-сюда, туда-сюда, как будто пыталась стереть невидимое пятно. Волосы были распущены и спутаны у висков — она явно не перевязывала хвост с самого утра. Лиса лежала у её ног, придавив хвостом ботинок, и урчала — низко, утробно, как старый трансформатор. Семён подошёл и сел рядом. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Он ничего не говорил. Варя молчала минуту, две. Потом сказала — не поворачиваясь: — Алиса рассказала, да? — Угу. — Трепло, — Варя нервно выдохнула. — Ей шесть. Она ещё не умеет хранить государственные тайны. Варя хмыкнула. Это был не смех, но где-то рядом. — Я не хотела, чтобы она видела. Она маленькая. Мало ли, теперь у неё травма на всю жизнь: чужая тётя ревёт на лавочке. — Она дала тебе Ухо. Значит, ты прошла фейсконтроль. Семён стянул толстовку и накинул ей на плечи. Варя вздрогнула от неожиданности. Запахнула её поплотнее — и на секунду стала похожа на Алису, когда та кутается в жёлтый кардиган и говорит, что не замёрзла, хотя у самой губы синие. — Ты чего? — спросила она. — Холодно. — Мне не холодно. — У тебя губы синие. — У меня всегда губы синие. Это особенность организма. — Ага, а ещё ты сидишь в одном лонгсливе, хотя вечер. Она хотела возразить — и не стала. Подвернула рукава. Они были длинноваты, пальцы ещё не слушались от холода. — Она пахнет тобой, — сказала Варя. — Это плохо? — Нет, просто странно. Я давно не носила чужое. Кроме кожанки, а она пахнет кем-то левым. А твоя — тобой. — Это просто толстовка. — Ты теперь будешь ходить и мёрзнуть, а я буду как дура в твоей толстовке. — Ну и ходи. Мне не холодно. — Врёшь. — Вру. Варя фыркнула. Уже ближе к смеху. Но глаза всё ещё были красные, и голос дрожал — не сильно, а так, на верхних нотах. Где-то за аркой хлопнула дверь — одиноко, как выстрел. Потом тишина. Потом снова гул трассы, как дыхание спящего. Лиса перевернулась на спину и задрала лапы — четыре подушечки смотрели в небо. Никому ничего не должны. Просто лапы. — Знаешь, — сказала Варя тихо. — Я просто не хочу быть как отец. Он сильный, он режет людей, он спасает их. Но он выключенный. Как будто внутри рубильник сгорел. И я боюсь, что тоже такая буду. Что однажды просто выключусь — и всё. Семён ничего не ответил. Он смотрел, как фонари мигают через один — третий от подъезда опять барахлил, и свет дрожал, как веко. В такие моменты — когда не надо ничего говорить, когда можно просто сидеть и ждать — он чувствовал себя странно полезным. Не нужным, именно полезным. Как вещь, которая на своём месте. Потом он посмотрел на свои руки и сказал: — Я иногда знаю то, чего не должен знать. Варя повернулась к нему. Бровь поползла вверх. — В смысле? — В прямом. Мне снятся сны. Иногда даже сбываются. Иногда я просыпаюсь и знаю, что мать придёт раньше, чем она пишет. Или что Алиса заболеет. Или что дождь начнётся через полчаса. Это не... не как у экстрасенсов по телевизору. Просто знаю, и всё. Бред, да? Варя смотрела на него. Не смеялась. — И что ты с этим делаешь? — Ничего. Раньше пытался понять — не смог. Теперь просто живу. Иногда это мешает правда. — А сегодня? Что тебе приснилось сегодня? Семён вздохнул. — Мне приснилась ты. У тебя было две тени. Одна ложилась от окна, другая — в другую сторону, где вообще не было света. И глаза у тебя были разные — как у Лисы. Ты сидела на лавочке и просила не отпускать. А твой отец стоял в окне и дёргал за нитку. И я не мог пошевелиться. Асфальт был мягкий, как расплавленный, и я вяз в нём. А потом вода пошла — и я проснулся. Варя молчала. Лицо её не изменилось — но пальцы сжали край толстовки. — А потом, — продолжил Семён, — я проснулся и увидел царапину на руке. Её не было вчера, клянусь. На полу вообще была лужа... Воды, в смысле. И в раковине — капля крови. Я не знаю, что это. Может, я схожу с ума. Может, это просто совпадения. Но это происходит. Варя смотрела на него — долго, изучающе. Так Лиса смотрела, когда решала, можно ли подойти ближе. — Ты сейчас серьёзно? — спросила она. — Абсолютно. — И ты мне это рассказываешь, потому что... — Потому что ты боишься выключиться. А я боюсь, что уже включён во что-то, чего не понимаю. Мы оба не в порядке. Но ты хотя бы плачешь, а я даже этого не умею. Варя выдохнула — длинно, с присвистом. — Ты вообще нормальный? — Нет. — Вот и хорошо. Я тоже нет. Она поправила толстовку и вдруг подвинулась ближе. На пару сантиметров. Потом ещё. И положила голову ему на плечо. Молча. Никаких объяснений. Семён замер. — Ты дрожишь, — сказала она. — Нет. — Дрожишь, я же чувствую. — Это потому что ты забрала мою толстовку. — Сам виноват. — Признаю. Она не убрала голову. Он не пошевелился. Лиса мурчала. Где-то за аркой гудела трасса. — Лесков. — М? — Твои сны. Они часто сбываются? — Не всегда. Иногда это просто сны. — А в этот раз? Он помолчал. — Не знаю даже, но царапина была вполне настоящая. Варя подняла голову и посмотрела на него: — Покажи. Он протянул руку — тыльной стороной вверх, туда, где алела тонкая полоска. Варя осторожно взяла его ладонь. Посмотрела. Провела пальцем рядом, не касаясь. — Это от Лисы, — сказала она. — Что? — У неё коготь сломан на правой лапе. Я вчера заметила, когда она меня лапой задела. Ты, наверное, гладил её — и не заметил. Семён посмотрел на Лису. Собака зевнула и перевернулась на бок. На правой лапе действительно был сломан коготь. — То есть это не... — Не мистика, — сказала Варя. — Просто собака. Семён выдохнул. Он не знал, верить ли в это. Но царапина была настоящая. И коготь был сломан. И, может быть, лужа на полу была просто водой из окна. И капля в раковине — просто ржавчина из труб. — Я дурак, — сказал он. — Есть немного. — Я тут распинаюсь про сны, про тени, про асфальт... — А у собаки просто коготь сломан. — Именно. Варя фыркнула — и это был уже настоящий смех. Негромкий, с хрипотцой, но настоящий. — Слушай, Лесков. Ты странный. Реально странный. Но ты пришёл и рассказал мне про свои сны. Отдал мне толстовку и теперь сидишь мёрзнешь. Ты вообще понимаешь, что ты дурак? — Понимаю. — Это комплимент, если что. — Я так и понял. Она положила голову обратно ему на плечо. На этот раз увереннее, как будто проверила и осталась. — Я верну толстовку, — сказала она. — Не надо. Она тебе идёт. — Она серая и старая... Хотя пора бы разбавить винтаж в гардеробе. Семён улыбнулся, повёл плечом — рука затекла. Варя собралась убрать голову, но он тихо сказал: — Лежи, страдалица.

***

Варя не спала — просто сидела с закрытыми глазами, прижавшись виском к его плечу. Толстовка сползла с одного плеча, но она не поправляла. Зато поправлял Семён, тихо, очень осторожно возвращал ее на место. Так прошло пять минут. Или пятнадцать. Он не засекал — время в этом дворе всегда текло как то криво. Лиса завозилась во сне, перевернулась на другой бок и придавила хвостом Варин ботинок. Варя вздрогнула и открыла глаза. — Задремала, кажется. — Кажется. Она выпрямилась, потёрла лицо ладонью. Посмотрела на фонари — те уже погасли, только один ещё мерцал у арки, как забытый. — Мне пора, — сказала она. Без вопроса, но и без уверенности. Как будто проверяла: пора или ещё нет. — Пора, — согласился Семён. Она встала. Толстовка совсем сползла, но она поймала её у локтя и накинула обратно. Семён поднялся следом. Лиса приоткрыла один глаз — зелёный, — посмотрела на них и снова закрыла. Люди уходят, люди приходят. Собака остаётся. Они пошли к подъезду. Десять шагов — асфальт, плитка, бетонная дорожка. Варя шла чуть впереди, и её волосы в свете последнего фонаря вспыхнули медью — и погасли. Семён шагал рядом, сунув руки в карманы джинсов. Толстовки на нём не было, но холода он не чувствовал. Или чувствовал, но не замечал. У подъездной двери Варя остановилась. Положила ладонь на ручку. Обернулась. — Лесков. — М? — Завтра у Лисы? — У Лисы. Она кивнула. Сняла толстовку — медленно, нехотя, как будто отдавала не чужую вещь, а что-то, что уже стало её. — Держи. — Я же сказал — не надо. — Ты замёрзнешь. — Я уже замёрз. Один раз, второй не страшно. Она фыркнула, но все равно протянула толстовку ему. Он взял показательно закатывая глаза — ткань была тёплая, пахла теперь не только стиральным порошком. — Спокойной ночи, — сказала Варя. — Спокойной. Она толкнула дверь и скрылась в подъезде. Шаги затихли на втором пролёте. Потом хлопнула дверь квартиры — глухо, как точка в конце предложения. Семён остался стоять. В одной футболке, хоть и с толстовкой в руках. Во дворе было тихо — только Лиса вздохнула во сне и где-то за аркой проехала одинокая машина. Он посмотрел наверх. На седьмом этаже зажглось окно — дрожащий, неровный свет. Силуэт не стоял у стекла. Просто свет. Просто окно. Он накинул толстовку. Она всё ещё пахла ею. И пошёл домой, через арку, по плитке с розовыми прожилками, под фонарями, которые уже не горели. И в голове у него крутилась только одна мысль: «Завтра у Лисы». И это было всё, что ему нужно знать.