Калибр

Началом всему стала геометрия. Вернее, её отсутствие. В пятницу им не выпал судьбой сокращённый день, но зато учительницу геометрии куда-то вызвали — то ли на педсовет, то ли в военкомат, то ли ещё куда, куда вызывают учителей, когда они срочно нужны, а урок — нет. В расписании повисло окно. Скорее форточка. Удобная такая, маленькая — седьмой урок, последний, и его нет. Коллективным решением — быстрым, как пожар в спичечной коробке, — стало не терять шанса и уйти по-тихому всем классом. Не сбежать. Просто уйти. Раньше. Без спроса. Потому что если геометрии нет, то и спрашивать не с кого. Варя вышла из школы вместе со всеми, но на крыльце замедлилась. Поток одноклассников обтёк её и рассосался. Кто к остановке, кто во дворы, кто в магазин за чипсами. Она не спешила. День был странный: с утра наваливалась тоска, потом отпустило, потом снова — но уже легче, как будто тоска устала и пошла курить. А теперь, после несостоявшейся геометрии, было просто пусто и хорошо. Как в комнате, где сделали уборку. Она спустилась со ступенек и села на скамейку у школьного забора. Скамейка была старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской и чьей-то выцарапанной надписью «Маша + Коля = любовь». Под надписью кто-то другой приписал «нет». Варя наклонилась и начала завязывать шнурок. Кеды были чёрные, вансы, с белой строчкой по бокам, уже видавшие виды — подошва стёрта, носок протёрт до ткани. Шнурки вечно путались, но менять их на новые было лень, а старые она не выбрасывала из принципа. Она затянула узел, потом второй, потом подумала и перезавязала первый — потому что он был недостаточно тугим. Или потому что не хотелось вставать. — Петрович. Она подняла голову. Семён стоял рядом, засунув руки в карманы джинсов. На плече болтался рюкзак — расстёгнутый, из него торчал учебник по физике. Вид у него был такой же, как у неё, — «вроде бы домой, а вроде бы и нет». — Ты чего сидишь? — Шнурки завязываю. — Пятый раз? — Они сложные. — Это вансы. У них шнурки — как верёвки. Что там сложного? — Много ты понимаешь в женской обуви. — Я вообще-то эксперт. У меня сестра шесть лет. Я каждый день шнурки завязываю. На сандалиях, на кроссовках, на этих... как их... с божьими коровками. — И как успехи? — Пальцы уже болят, но я держусь. Варя хмыкнула, дёрнула шнурок и выпрямилась. Семён переступил с ноги на ногу. Повисла пауза — не неловкая, а скорее вопросительная. Как будто оба думали об одном и том же, но никто не решался сказать первым. — Слушай, — сказал он. — А ты домой сейчас? — Вообще-то да. А что? — Да нет, ничего. Просто окно же. Урок отменили. Можно было бы... — Что? — Ну. Погулять. Если хочешь. Если не надо домой, конеч... — Не надо, — перебила Варя. — Отец в командировке. — Тогда пошли. — Пошли. Она встала, отряхнула джинсы. Они двинулись вдоль школьного забора, мимо вороны, которая проводила их взглядом — та сидела на воротах с таким видом, будто она завуч, и то, что два ученика уходят с территории до звонка, её категорически не устраивает. Но Варя и Семён не оглядывались. Их уже не существовало для школы. Они существовали друг для друга и для этого дурацкого, неожиданно свободного вечера. Закат только начинался. Солнце висело над крышами — ещё высокое, но уже не жаркое, а какое-то размягчённое, как масло, которое долго лежало на столе. Свет был жёлтый, густой, он заливал асфальт и делал его похожим на реку — тёмную, медленную, с блёстками слюды. Пахло пылью, нагретой за день, и тополиной листвой — сухой, чуть горьковатой. Где-то за гаражами играла музыка — кто-то включил магнитолу, и оттуда доносился хриплый голос, не разобрать чей. Они не успели дойти до угла, как навстречу попалась компания из их класса — те, кто тоже ушёл с геометрии, только быстрее. Трое: Костик, Марина и Димон. Сидели на лавочке у трансформаторной будки с чипсами и энергетиками. Костик, заметив их, присвистнул: — О, Петрович! Ты с Лесковым? Вот это поворот! — А ты с Мариной и Димоном, — парировала Варя. — Тоже поворот. — Мы просто сидим. — И мы просто идём. — Ну-ну, — Костик хмыкнул, но развивать тему не стал. Марина помахала рукой, Димон кивнул. Когда они отошли на достаточное расстояние, Варя сказала негромко: — Теперь будут обсуждать. — Пусть, — Семён пожал плечами. — Мне не жалко. — Тебе не жалко, что тебя обсуждают со мной? — Мне не жалко, что меня обсуждают. А с тобой — тем более. Варя не нашлась, что ответить, и просто пошла дальше. Но где-то внутри что-то дрогнуло — приятно, как будто сделали комплимент, но не в лоб, а в профиль. Они свернули во дворы — туда, где тише, где можно идти не спеша и не уворачиваться от прохожих. Проулок между двумя пятиэтажками встретил их эхом шагов и запахом стирального порошка из открытого окна. На балконе сушилось бельё — белая простыня надувалась пузырём и хлопала на ветру. Где-то кричал ребёнок, где-то орал телевизор, где-то жарили котлеты — и запах был такой, что у Вари заурчало в животе. Громко. Очень громко. Как будто там не желудок, а Лиса проснулась и потребовала еды. Семён остановился. — Это что сейчас было? — Ничего, — сказала Варя, глядя строго перед собой. — Ничего? У тебя в животе медведь рычит. — Это не медведь. Это... физиология. — Физиология — это когда тихо. А это — Иван Иваныч проснулся. — Какой ещё Иван Иваныч? — Ну, который в тебе живёт и требует булочку. У Алисы тоже такой есть, она его зовёт Булкоед. — У меня нет Булкоеда. — Врёшь. Булкоед — это серьёзно. Его нельзя игнорировать, может обидеться. Они как раз проходили мимо ларька. Синяя вывеска «Слойки. Чай. Кофе», облупившаяся, но ещё живая. Окошко было открыто, и оттуда пахло сдобой, корицей и чем-то сладким. Варя замедлила шаг — самую малость, но Семён заметил. — Подожди минутку, — сказал он и направился к ларьку. — Ты куда? — Спасать Булкоеда. Ты с вишней или с яблоком? — Семён, не надо. У меня деньги с собой, я сама. — Я спросил: с вишней или с яблоком? Она вздохнула. — С вишней. — Чай чёрный? — Без сахара. — Я помню. Он вернулся через пару минут. В одной руке — бумажный пакет со слойкой, от которого шёл пар, в другой — два стаканчика чая. Себе он взял только жвачку — в ярко-зелёной обёртке, ядрёно-мятную, из тех, от которых рот горит. — Держи, — он протянул ей слойку. — Спасибо. — Не за что. Булкоеда надо уважать. Варя откусила. Слойка была тёплая, вишня — кислая в меру, тесто — слоёное, хрустящее. Она закрыла глаза на секунду — чистое удовольствие. Когда открыла, Семён как раз разворачивал жвачку. Он закинул её в рот, пожевал, и по лицу было видно — мята ударила в мозг. — Серьёзно? — спросила Варя, кивнув на обёртку. — Ты правда жуёшь такие? — Ну да, а что не так? — От них же рот разъедает ужасно. — Зато дышишь — и можно согреться. Как чай, только жвачка. — Это не чай, это химическое оружие. Дай попробовать. Он протянул ей пластинку. Она отломила кусочек, пожевала — и скривилась. — Фу, у тебя вкуса нет. — У меня отличный вкус. Просто ты не понимаешь. — Я понимаю. Это как зубную пасту жевать. — Ну и что? У зубной пасты отличный вкус. — Ты не человек. — Я человек. Просто со свежим дыханием. Варя фыркнула и отпила чай. Чай был горячий, без сахара — как она любила. Семён отхлебнул из своего стаканчика и сморщился. — Ты что, себе тоже без сахара взял? — Забыл сказать. — И как? — Отвратительно, но бодрит. — Давай поменяемся. — У тебя тоже без сахара. — А я привыкла. Они посмотрели друг на друга. Потом на стаканчики. Потом снова друг на друга. И рассмеялись — негромко, но искренне. Потому что это было глупо. И потому что это было хорошо. Они двинулись дальше. Закат догорал, и асфальт из жёлтого становился оранжевым. Пахло пылью, тополем, чаем из бумажного стаканчика и мятной жвачкой. Варя доела слойку, вытерла пальцы о джинсы и подумала, что это, наверное, лучшая слойка в её жизни. Не потому что особенная — самая обычная, из ларька. А потому что момент был особенный. Они вышли к пустырю за старым сквером. Здесь когда-то стояли качели — теперь только две покосившиеся опоры, между которыми ветер гонял фантик. Тополя шумели над головой, и в их шуме было что-то вечное — как будто они шептались о том, что видели. Посреди пустыря лежала собака. Не Лиса — другая. Маленькая, лохматая, с одним стоячим ухом и одним висячим. Она лежала на куче сухой травы и смотрела на них с таким видом, будто ждала именно их. Когда они подошли ближе, собака встала, вильнула хвостом и подбежала к Варе. Та присела на корточки, протянула руку. Собака лизнула ладонь — горячим, шершавым языком, — и завиляла хвостом так, что всё тело заходило ходуном. — Ты чья? — спросила Варя. Собака не ответила, только лизнула ещё раз. — Ты нравишься собакам, — сказал Семён. — Это взаимно. Собака ещё раз вильнула хвостом и убежала — по своим делам, которых у дворняг всегда полно. Варя выпрямилась и посмотрела ей вслед. На душе было тепло. Как будто эта случайная собака поставила какую-то галочку в невидимом бланке. «Хороший человек» — и подпись лапой. Варя села на скамейку. Семён сел рядом. Некоторое время молчали. Потом она сказала: — Знаешь, у меня иногда чувство, будто кто-то смотрит. — В смысле? — В прямом. Не преследует, просто смотрит. Из окна, из-за угла, из темноты. Как будто я всё время на сцене, а зритель один. И он не аплодирует даже, гад. — Может, критик. — Может. Но он не уходит. Сидит и смотрит. — Жутковато. — Очень. А иногда мне кажется, что это не кто-то смотрит, а что-то. Что-то, что ждёт. — Чего? — Не знаю. Может, пока я ошибусь. Может, пока я пойму что-то важное. Может, просто ждёт, когда я обернусь. Семён помолчал. — Знаешь, есть такая песня, — сказал он. — «Утекай». Мумий Тролль. Там строчка: «Остались только мы на растерзание ей, парочка простых и молодых ребят». Я всегда думал: кто — «ей»? Ночи? Судьбе? И вот ты говоришь — что-то смотрит. Может, это она и есть. Та, кому мы остались на растерзание. — И что она с нами сделает? — Ничего, просто будет смотреть наверное. Мы же простая парочка. Что с нас взять. — Простая парочка, — повторила Варя. — Звучит как приговор. — Или как название группы. — «Простая парочка и Булкоед». — Вот. Уже лучше. Они рассмеялись. Смех был негромкий, но настоящий. И в этом смехе растворилось что-то, что висело между ними весь вечер — какая-то неловкость, какое-то напряжение, которое они оба не могли назвать. Теперь его не было. Остался только закат, пустырь, тополя и два пустых стаканчика из-под чая. — Ладно, — сказала Варя. — Нам пора, наверное. — Наверное. Они встали и пошли обратно. Через пустырь, через проулок, через дворы, где уже зажглись фонари. Закат догорел окончательно: небо из оранжевого стало сиреневым, потом серым, как старая простыня. Первая звезда зажглась над трансформаторной будкой — робкая, как будто она не была уверена, что ей здесь рады. Где-то залаяла собака — не та, лохматая, а другая, басистая. Ей ответила ещё одна. Потом тишина. У арки, где плитка была серой с розовыми прожилками, они остановились. Варя посмотрела на свои кеды — шнурки опять развязались. Она наклонилась, но Семён её опередил. — Дай я. — Я сама. — Ты их уже пять раз завязывала. Дай. У меня опыт. Она хотела возразить — и не стала. Семён присел на корточки и завязал шнурок. Быстро, ловко, как будто делал это всю жизнь. Узел получился крепкий, аккуратный. Варя смотрела на его макушку — тёмные волосы, вьющиеся на затылке, — и думала: вот так. Просто. Кто-то завязывает тебе шнурки, и это значит больше, чем все слова. Странно, что она не знала этого раньше. Или знала, но забыла. Или не забыла — просто с ней такого не случалось. Она не помнила, чтобы кто-то завязывал ей шнурки. Отец? Может, в детстве. Но это было так давно, что не считается. — Готово. — Спасибо. — Пожалуйста. Обращайтесь, Петрович. — Обязательно, Лесков. Она пошла к подъезду. Он — к арке. У самой двери Варя обернулась. — Слушай. А слойка была вкусная, правда. — Супер, специально выбрал самую большую. — Ты подкупил Булкоеда. — Ага, теперь он на моей стороне. — Это честно? — Вполне. Стратегия и терпение. — Это переговоры. — Одно и то же. — Неа, в переговорах можно проиграть. — А можно и нет. Она фыркнула, толкнула дверь и скрылась в подъезде. Семён постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом развернулся и пошёл домой, через арку, по плитке с розовыми прожилками. Во рту всё ещё горело от мятной жвачки. И это было странно. И хорошо.