Калибр

Семён шёл через гаражи — так было короче до станции. Вечер стоял тёплый, но уже осенний, и листва хрустела под ногами, как пересушенный хлеб. Он почти миновал ржавый ряд, когда заметил: на стене крайнего гаража кто-то вывел чёрным баллончиком: «Всё будет хорошо». Буквы были кривоватые, но старательные — видно, что писал не хулиган ради смеха, а кто-то, кому всерьёз нужно было это сказать. Себе. Или кому-то ещё. А ниже — другим почерком, мелким, нервным, как рецепт на психотропные, — кто-то приписал: «Когда?» Семён остановился. Вопрос висел в воздухе без ответа. «Когда?» — это было то, о чём он сам думал последние недели. Когда станет легче? Когда всё наладится? Когда он перестанет просыпаться в 3:42 с мокрыми ладонями и чужим лицом под веками? Он постоял. Потом достал из кармана ручку — простую, шариковую, которой подписывал тетради по физике, — и внизу, под чужим «Когда?», приписал: «Скоро». Глупо. Детский сад. Но почему-то стало легче. Он сунул ручку обратно и пошёл на станцию, не оборачиваясь. Электричка уже гудела вдалеке. Семён пересёк платформу, обходя лужу неизвестного происхождения — дождя не было дня четыре, — и вдруг замер. У самого края, там, где бетонный бордюр обрывается в гравий, сидела собака. Чёрная, но в некоторых местах с выгоревшей шерстью, — она отблёскивала шоколадным, — с белым пятном на груди, которое в свете фонаря казалось почти светящимся. Она сидела к нему боком, вытянув морду в сторону леса за путями, и не шевелилась. Ветер дул с той стороны — собака должна была учуять его. Но она не поворачивалась. Он моргнул. Собака исчезла. Что блять? Ни движения, ни звука, ни тени, уходящей под платформу. Просто край платформы. Просто гравий. Просто ветер. Семён постоял, глядя на пустое место. Может, спрыгнула на пути. Может, вообще не было. Он потёр переносицу, выдохнул и пошёл к подошедшей электричке. Краем уха он уловил голос женщины, она говорила по телефону и активно жестикулировала. Странно, не было же никого. Неужели не заметил? — Справки в детский сад, столько морок с ними.. Да, Лен, мне тоже непонятно в этом плане — Женщина вновь повела рукой в воздухе, вычерчивая окружность. — Лен! Ну, а я о чём! Это было последнее, что он услышал. Эликтричка со срипом приползла к платформе. Они зашли в разные вагоны.

***

— Варь! — Мм? — Мне тут сказали, что туса намечается. В субботу, загородом. У Костика предки свалили, хата пустая. Мы должны пойти, Петрович! Кажется, это было последнее, что Варя ожидала услышать. Они стояли у школьного забора — Марьяна курила, Варя просто ждала, пока та докурит и они наконец пойдут домой. Вернее, Варя пойдёт, а Марьяна — в магазин за энергетиком, потому что «без него вообще никак, Петрович, ты не понимаешь». Варя не понимала. Она никогда не пила энергетики. Марьяна была не то чтобы подругой — скорее, одноклассницей, с которой можно было сидеть за одной партой на физике и иногда списывать друг у друга. Они не говорили по душам, не часто гуляли после школы — просто существовали в одном пространстве, как существуют рыбы в аквариуме: вроде бы вместе, но каждый сам по себе. Марьяна была из тех, кто всегда знал, где тусовка. У неё была лёгкость — та самая, которой Варе не хватало. Лёгкость, с которой люди соглашаются на приключения, не думая о последствиях. Она могла в пятницу вечером собраться за пятнадцать минут, накраситься в электричке и приехать туда, где никого не знала, — и через час все уже были её друзьями. Варя так не умела. Она всегда думала. Даже когда не хотела. — Туса? Я подумаю. — Чего думать? — Марьяна выпустила дым в небо и посмотрела на Варю с таким выражением, будто та предложила отказаться от кислорода. — Когда, если не сейчас, Варь? Мы в одиннадцатом. Ещё год — и всё, разъедемся кто куда. Ты хочешь, чтобы у тебя в воспоминаниях была только школа и эта дурацкая собака? — Лиса не дурацкая. — Я не про собаку. Я про то, что ты сидишь дома, как бабка. Ну серьёзно. Что ты теряешь? Варя хотела сказать: «Ничего». Но потом подумала: «А что я приобретаю?» И не нашлась с ответом. Когда, если не сейчас. Эта фраза застряла в голове. Она звучала как вызов — не от Марьяны, а от самой жизни. Сколько можно сидеть в пустой квартире, слушать тишину и ждать, когда отец вернётся? Сколько можно гладить Лису и делать вид, что этого достаточно? Может, правда — сейчас. Может, правда пора. Она вспомнила, как Семён сказал: «Одна — это не "всё как всегда"». И что-то внутри дрогнуло. Он был прав. Одна это не норма. Это просто привычка. — Во сколько? Марьяна чуть не выронила сигарету. — В десять, адрес скину. Варь, ты серьёзно? Ты согласна?! — Согласна. Стоит когда-то начинать. Но думаю, это разовая акция. — Да че ты, круто всё будет! — Марьяна затушила сигарету о забор и тут же затараторила: — О, кстати, ещё Череватый будет вроде. Помнишь его? Ну, который на истории вечно ржал. Он после десятого ушёл, но его тоже позвали. И Димон будет, и Костик, и... Варя в душе не чаяла, кто такой Череватый. Она кивала, делая вид, что слушает, а сама думала: «Зачем я согласилась?» Марьяна, не дожидаясь ответа, уже разворачивала перед ней грандиозные планы: что надеть, кто ещё будет, как добираться — лучше на электричке, потому что автобусы в субботу ходят через раз, и вообще, можно вместе поехать, она зайдёт за Варей, или Варя за ней, как удобнее? Варя кивала. Она не думала о планах. Она думала о том, что согласилась, и теперь пути назад нет. А потом Марьяна, на секунду задумавшись — что с ней случалось редко, — выдала: — Забыла! И Лесков твой тоже собирается! Варя замерла. Лесков? Семён. Она не знала, что он тоже идёт. Он не говорил. Впрочем, она тоже не спрашивала. Они вообще не обсуждали планы на выходные — только «завтра у Лисы» и «спокойной ночи». И вот теперь вроде как оба на одной тусе. Это было странно. Она попыталась понять, что чувствует по этому поводу, — и не смогла. Что-то среднее между «будет с кем поговорить» и «блин, он увидит меня в этой дурацкой толпе». Она не знала, как вести себя на таких тусовках. Она вообще не была на таких тусовках. Максимум посиделки у Лисы с Семёном и Алисой, но это другое. Там — двор, собака... Здесь — чужая территория, громкая музыка, люди, которые будут пить и делать вид, что им весело. И он увидит её не такой, как всегда. Или увидит такой же. И это её почему-то пугало больше. — Петрович, ты меня вообще слушаешь? — А? Да, слушаю. Электричка. В десять. — В девять, вообще-то. Я же только что сказала. — Значит, в девять. Марьяна посмотрела на неё с подозрением, но развивать тему не стала — она уже придумывала, какую юбку наденет и брать ли с собой дополнительную зарядку для телефона. Варя слушала вполуха. В голове крутилось: «Лесков твой тоже собирается». Она не знала, радоваться или нервничать. Но то, что она вообще что-то чувствовала по этому поводу, — уже странно. Раньше ей было всё равно. Раньше она никуда не ходила. Раньше у неё была только Лиса. А теперь? Теперь — Лиса, и ещё кое-кто. И, кажется, она только что согласилась на авантюру, о которой, возможно, пожалеет. Но отступать было поздно. Марьяна уже строила планы на двоих, попутно решая, что имм определенно нужно собираться вместе, ведь сама она не решит, какая юбка больше подходит.

***

В магазине пахло хлебом и размокшим картоном, в углу стояли коробки со склада. Семён стоял у полки с молоком и пытался вспомнить, какое Вера просила — два с половиной или три и два. Он забыл. Он всегда забывал, когда уставал, а сегодня он устал: Алиса с утра закатила истерику из-за того, что её любимые колготки с бабочками оказались в стирке. Не просто закатила — она рыдала так, будто эти колготки были последней радостью в жизни. Семён пытался объяснить, что они высохнут к завтрашнему дню, но Алиса была безутешна. Она кричала, что он ничего не понимает, что бабочки — это важно, что она не пойдёт в сад без бабочек. Вера к тому моменту уже ушла на работу — затемно, как всегда, оставив на столе записку «Каша в кастрюле. Алису в сад к девяти. Молоко купи». Семён сам заплёл ей косички — кривовато, но она не жаловалась, только всхлипывала. Сам отвёл в сад. Сам опоздал на первый урок. Теперь, вечером, он стоял в магазине и тупо смотрел на молочную полку. Два с половиной или три и два. Он взял оба пакета — на всякий случай — и уже шёл к кассе, когда услышал: — Лесков! Сёма! Ты, что ли? Влад. Бывший одноклассник. Они не виделись с июня — с тех пор как Влад ушёл после десятого в какой-то колледж, сказав, что школа ему «надоела до скрежета». Раньше они часто общались: сидели за одной партой на истории, гоняли в футбол на пустыре, обсуждали группы, которые никто больше не слушал. Влад был из тех, кто всегда знал, где движуха. У него был талант — находить приключения на ровном месте. И талант втягивать в них других. Семён пару раз ввязывался — и потом жалел. Но сейчас, глядя на Влада — тот почти не изменился: та же стрижка, та же дурацкая привычка хлопать по плечу, те же глаза, живые и быстрые, — он почувствовал что-то вроде ностальгии. Или просто усталости, которая прикидывается ностальгией. — Здорово, — сказал он. — Ты какими судьбами? Я думал, ты в своём районе отовариваешься. — Здесь молоко лучше. — Ага, молоко. — Влад хмыкнул. — Слушай, ты в субботу свободен? Семён мог бы сказать «нет». Мог бы сказать «не знаю». Мог бы сказать «я устал, у меня сестра, у меня домашка». Но он не сказал. Он посмотрел на Влада — и вспомнил, как они когда-то сидели на пустыре и спорили о музыке, и Влад говорил: «Ты слишком серьёзный, Лесков. Жизнь — она не учебник». Может, он был прав. Может, не во всём, но в чём-то. — В субботу? Вроде да. А что? — Туса у Костика. Предки свалили, хата пустая, народу будет тьма. Девчонки, алкоголь, всё как надо. Ты чё как сонный? Просыпайся, Лесков, жизнь проходит. «Жизнь проходит». Ему семнадцать. Он стоит в магазине с двумя пакетами молока. Завтра снова школа, снова Алиса, снова Вера забудет что-нибудь купить. Может, правда — жизнь проходит. Может, правда — надо иногда соглашаться. — Туса? А кто будет? — спросил он. — Да все наши. Марина, Димон, Костик, ещё кто-то из параллели. Петрович, говорят, тоже подтянется. Семён замер на секунду. Варя. Она не говорила. Впрочем, они не обсуждали выходные. Только «завтра у Лисы». И вот — туса. Он не знал, рад ли он. С одной стороны — будет с кем переглянуться в шумной толпе. С другой — он не знал, как она там будет. Он вообще не знал, как она ведёт себя в таких местах. Может, она умеет быть громкой и своей. Может, стоит в углу, как он сам. Может, ей тоже нужно будет с кем-то переглянуться. — Ладно, — сказал он. — Уболтал. — Красава! — Влад снова хлопнул его по плечу. — Адрес скину. Давай, до субботы. — До субботы. Влад ушёл. Семён остался стоять с двумя пакетами молока. Часы на кассе показывали 19:17. Он заплатил. Вышел на улицу. Вечер был тёплый, но уже осенний — пахло прелой листвой и дымом. Он подумал: «Зачем я согласился?» И сам себе ответил: «Потому что устал». Это была правда. Не вся, но достаточная. Дома его ждала Алиса. Она уже не плакала. Сидела на полу и рисовала бабочек. Увидела его и вскочила: — Сёма! Ты купил молоко? — Купил. — Мама говолила два с половиной. — Я купил два с половиной. И ещё одно, на всякий случай. — Ты смешной. — Она обняла его за ногу и убежала. Семён поставил молоко в холодильник. Подумал о Варе. О том, что они увидятся на тусе. О том, что это будет странно. Или нет. Он не знал. И это незнание было почти приятным — как ожидание подарка, о котором ты не просил, но почему-то уверен, что он будет хорошим. Часом позже Семён заглянул в комнату Алисы. Она уже спала — разметалась по кровати, придавив щекой Ухо. Одеяло сползло на пол. Он поднял его, укрыл сестру, поправил заколку-бабочку, которая съехала набок. Алиса что-то пробормотала во сне — кажется, «Сёма, не уходи». Или ему показалось. — Я скоро, — сказал он тихо. — Спи. Она не проснулась. Он постоял ещё минуту, глядя на неё. Потом вышел. В комнате пахло детским шампунем и чем-то ещё — уютным, домашним. Он закрыл дверь и подумал: «Вернусь поздно. Она даже не заметит». Но что-то внутри — тихо, почти неслышно — добавило: «А если не вернусь?» Он отогнал эту мысль. Глупость. Обычная туса. Ничего особенного.

***

Марьяна жила в хрущёвке на четвёртом этаже, и пока Варя поднималась по лестнице — лифт опять не работал, — она успела трижды пожалеть, что согласилась, дважды подумать, не повернуть ли обратно, и один раз всё-таки решить, что поворачивать глупо. Во-первых, она уже поднялась на четвёртый этаж. Во-вторых, Марьяна бы не поняла. В-третьих — да, в-третьих, там будет Семён. И это «в-третьих» почему-то перевешивало все «против». Дверь открылась, и Марьяна стояла на пороге в одном топе и с плойкой в руке. Вид у неё был такой, будто она только что выиграла в лотерею, но ещё не решила, на что потратить деньги. — Заходи! Я уже битый час голову ломаю. Вот смотри: юбка норм? Или лучше джинсы? Только честно! — Норм, — сказала Варя, оглядываясь. — «Норм» — это не ответ. Ты как мой бывший. «Норм», «норм», а потом оказалось, что ему вообще не норм и он меня три месяца обманывал. Вот так и знай. Юбка или джинсы? — Юбка. — Точно? — Точно. — А топ? Не слишком? У меня ещё белый есть, но он скучный. И чёрный есть, но чёрный — это как на похороны. А мы не на похороны. Или... — Марьяна вдруг замерла и посмотрела на Варю с прищуром. — Или всё-таки чёрный? Ну, чтобы загадочно. — Бордовый, — сказала Варя. — Он тебе идёт. — Да? — Марьяна просияла. — Я тоже так думаю. У меня под него ещё помада есть, почти тон в тон. Будет бомбически. Ой, слушай, а ты мне сзади накрутишь? Сама я только спереди могу, сзади руки не гнутся вообще. Это жесть как неудобно. Ты умеешь? — Умею. — Отлично. Тогда садись. То есть я сажусь, а ты стой. И рассказывай. — Что рассказывать? Варя взяла плойку и начала накручивать прядь за прядью. Затылок у Марьяны был непослушный, волосы пушились у корней, но под плойкой ложились в упругие локоны — медленно, но верно. — Как что? — Марьяна поймала её взгляд в зеркале. — Про Лескова, конечно! Варя закатила глаза. — Нечего рассказывать, Марьян. — Ага, конечно. А то я не вижу, как вы после школы ходите, как голубки. Он на тебя смотрит, как... ну, не знаю, как на икону. А ты делаешь вид, что не замечаешь. — Я не делаю вид. Я правда не замечаю. — Ну-ну. А ты сама-то? Он тебе как? Варя помолчала, накручивая особо непослушную прядь. Плойка тихо шипела. Марьяна ждала. — Нормально, — сказала Варя наконец. — «Нормально» — это как? Вот смотри: есть «нормально» — это когда ну ок, симпатичный, но не цепляет. А есть «нормально» — это когда ты сама себе боишься признаться. У тебя какое? — Второе, — сказала Варя тихо. Марьяна чуть не подпрыгнула на стуле, но Варя удержала её за плечо. — Сиди ровно. — Я так и знала! Я знала! Петрович, ну наконец-то! А то я уже думала, ты вообще по другому профилю.. — Что? — Варя чуть не выронила плойку. — С чего ты... — Ну а что? Ты вечно одна, с парнями не общаешься, на тусы не ходишь. Я уж подумала — может, тебе никто не нужен. В смысле, никто из парней. Ну, бывает же. — Я не по девушкам, если ты об этом. — Да я уже поняла! — Марьяна засмеялась. — Расслабься. Значит, Лесков. Ну расскажи тогда. Он тебе чисто внешне? Симпатичный? — Ну... да. Симпатичный. — Ага. А что ещё? Ну, характер там, всё такое. Он же молчит всё время. О чём вы вообще разговариваете? Или вы не разговариваете? Вы просто сидите и смотрите друг на друга? Кстати, это тоже неплохо. Но недолго. Потом надоест. — Мы разговариваем, — сказала Варя. — О разном. — О чём «разном»? Ну вот конкретно. — О природе, о погоде, о собаке блин. Марьян, давай закроем тему. Марьяна расхохоталась так, что тушь чуть не потекла. — О собаке! Петрович, вы обсуждаете собаку?! Господи, какая же вы милота. А о чём ещё? О погоде? — И о погоде. — Ну всё, я плачу. — Марьяна вытерла глаза, стараясь не размазать подводку. — Ладно, проехали. А он тебе что-нибудь говорил? Ну, типа... не знаю. Что ты ему нравишься? Или что-то такое? — Нет. — Вообще? — Вообще. — А ты ему? — Что — я ему? — Ну, ты ему говорила, что он тебе нравится? — Нет, конечно. — Почему «конечно»? — Потому что... — Варя запнулась. — Потому что это сложно. Марьяна посмотрела на неё в зеркале и вдруг стала серьёзной. Не накрашенной куклой из глянца, а живой, настоящей. — Слушай, Петрович. Я, конечно, не эксперт. Но по-моему, ты ему нравишься. И это вообще-то круто. Не усложняй. Варя ничего не ответила. Она закончила последний локон и отложила плойку. — Готово. Марьяна покрутилась перед зеркалом, оценила вид сзади и присвистнула. — Офигенно. Варь, ты мастер. Давай теперь краситься. Ты как планируешь? — Думаю, по минимуму. Тушь, хайлайтер, румяна. — И всё? — И всё. — Ну ладно. Я тогда смоки сделаю. И тинт. У меня тут новый, корейский, пахнет вишней. Буду вся такая загадочная. Через полчаса она была готова. Чёрная мини-юбка, бордовый топ с вырезом декольте, вансы. Волосы, накрученные Варей, лежали идеально: спереди — распущенные локоны, сзади — аккуратные волны. Смоки айс, чёткие стрелки, тинт в цвет топа. Варя смотрела на неё и думала: «Красивая. И как у неё хватает сил на всё это?» Сама она оделась за десять минут. Тёмно-синие джинсы на низкой посадке, кожаный коричневый ремень, кеды — как у многих. Футболка с большим вырезом, которая слегка оголяла плечо и лямку лифа. Чуть укороченная — при движениях оголялся живот. На футболке — ненавязчивый принт: голубые рисунки на коричневом фоне, что-то абстрактное, но красивое. Сверху кожанка, конечно. Марьяна оглядела её с ног до головы. — Блин, Петрович. Ты горячая штучка. Ты чего в школе так не ходишь? — В школу учиться хожу обычно. — И зря. Лесков бы оценил. — Марьяна! Но Варя улыбнулась. И Марьяна это заметила. — О, ты улыбаешься! Прогресс. Ладно, поехали. Туса ждёт. И Лесков твой тоже ждёт. — Он не мой. — Это пока. Она подхватила сумку и вышла в коридор. Варя пошла за ней, закрыла дверь, проверила ключи в кармане. И на секунду ей показалось, что она забыла что-то важное. Но Марьяна уже тянула её за руку вниз по лестнице, рассказывая по пути, кто ещё будет и кого из парней она присмотрела в параллели. Варя слушала вполуха. В голове крутилось: «Это пока». Она не знала, радоваться или пугаться. Но почему-то улыбалась.