Калибр

1. Влад стоял на крыльце и курил чужую сигарету, которую стрельнул у Димона пять минут назад. Курил он отвратительно — дым выходил не через нос, как у крутых, а через рот, как у паровоза, и тут же сдувался ветром обратно в лицо. Но ему было плевать. Он стоял, пил пиво из горла и чувствовал себя королём этой помойки. Организовал. Договорился. Достал бухло. Костиковы предки свалили, а он свалил их заначку — вискарь, который отец Костика прятал за книгами по бухучёту, как будто кто-то полезет за этими книгами. Влад полез. И вот — стоит на крыльце, пьёт, курит, а мимо проходят люди и хлопают по плечу. — Череватый, красава! — крикнул кто-то. — А то! — он поднял бутылку, даже не обернувшись. Ему нравилось, когда его звали по фамилии. Череватый. Звучало как кличка. Как будто он был героем фильма про бандитов, только без бандитов. Что-то типа Брата, но брата у него, к сожалению, не было. Из дома орал GSPD: «Адидас, мескалин — ты одна, я один». Влад не любил эту песню, но под неё качало. В прямом смысле: пол в гостиной уже ходил ходуном, кто-то танцевал, кто-то падал. Марина выскочила на крыльцо — юбка выше колена, глаза блестят, — схватила его за плечо: «Череватый, ты чё тут стоишь? Там бутылка по кругу, а ты как этот, как охранник!» — «Я щас», — сказал Влад. «Щас — это когда?» — «Щас — это через пять минут, когда я докурю и допью». Она засмеялась, шлёпнула его по плечу и убежала обратно. Влад посмотрел ей вслед. Юбка ничего. Ноги тоже. Он подумал, что, может, сегодня повезёт — не с Мариной, так с кем-нибудь. В конце концов, он заслужил. Мимо прошла Петрович. Варя, кажется. Влад не был с ней близко знаком — видел в школе, слышал, что она колючая, но сейчас она выглядела не колючей, а скорее потерянной. Ну, как все, кто приходит на такие тусы впервые. Он хотел крикнуть «Петрович, заходи, не ссы!», но передумал. Она всё равно не оценит. Просто кивнул, она кивнула в ответ и прошла в дом. Ладно. Не его забота. А вот и Лесков. Семён шёл по дорожке, засунув руки в карманы, и вид у него был такой, будто его ведут на расстрел. Влад знал его ещё с того времени, когда они сидели за одной партой. Тогда Семён был... ну, не веселее, но разговорчивее. А сейчас — как будто проглотил язык. — Лесков! — заорал Влад. — Живой! Я думал, ты не придёшь! — Я тоже думал. — Пиво будешь? — Буду. — На кухне. Там ещё чипсы есть, но их уже сожрали. Так что только пиво. Семён кивнул и пошёл в дом. Влад посмотрел ему вслед. Странный он. Но свой. Влад помнил, как они когда-то сидели на пустыре и Семён говорил: «Ты слишком громкий». Влад отвечал: «А ты слишком тихий». И оба были правы. Он допил пиво, бросил бутылку в кусты — никто не увидит — и закурил вторую сигарету. Из дома доносился грохот. Кто-то запел фальшиво и громко. Кто-то упал, и кажется, вместе со стулом. Влад ухмыльнулся. Вечер только начинался.

***

Он не помнил, как его зовут. Нет, вообще-то помнил — его звали Стас, но сейчас это было неважно. Важно было то, что он стоял на коленях перед унитазом и его выворачивало наизнанку. Шестая банка пива оказалась лишней. Или седьмая. Он сбился со счёта где-то после третьей, когда Костик сказал: «Давай на скорость», — и он, как дурак, согласился. Теперь его желудок мстил. Жестоко. С оттягом. В туалете пахло освежителем и рвотой. Освежитель проигрывал. Стас смотрел в белую гладь унитаза и думал, что никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким. Где-то за дверью орала музыка — Пошлая Молли сменилась на что-то ещё, такое же громкое и бессмысленное. Кто-то колотил в дверь: «Эй, ты чё там, уснул?! Выходи, очередь!» Стас хотел ответить что-то остроумное, но вместо этого его снова стошнило. Он смыл. Вытер рот рукавом. Поднялся, держась за стену. В зеркале отразилось лицо — бледное, с красными прожилками в глазах, с прилипшей ко лбу чёлкой. «Красавчик», — подумал он без иронии. Потому что ирония кончилась где-то после пятой банки. Кто-то снова забарабанил в дверь. Стас открыл. На пороге стояла Женя. — Ой, — сказала она. — Ты живой? — Почти. — Ну, живой — и ладно. Дай пройти. Он посторонился. Женя зашла в туалет, закрыла дверь. Стас остался в коридоре. Музыка гремела. Кто-то кричал: «Череватый, где вискарь?!» Он пошёл обратно в гостиную, думая, что больше никогда в жизни не будет пить на скорость. Хотя, конечно, будет. Кого он обманывает? В гостиной было шумно, душно и весело. Он забыл о своём унижении через три минуты. Никто не заметил, что он отсутствовал. Никто не заметил, что он вернулся. Это было обидно — и одновременно успокаивало. Можно было просто раствориться в толпе, взять ещё пива и сделать вид, что шестой банки не было. Он так и сделал.

***

В гостиной было душно, как в автобусе в час пик. Кто-то выключил верхний свет, оставив только гирлянду, которую Марина притащила с веранды, — теперь комната тонула в синем и красном, и лица у всех были как у инопланетян. В центре, на ковре, расселись кружком человек десять. В центре круга лежала пустая бутылка из-под пива — классика жанра. — Так эта сука еще и зачем то написала в зеркале свои стишки. бля, как я потом заебался ее помаду оттирать! Костик, как главный по кругу, вновь покрутил бутылку. Горлышко указало на Марину. — Правда или действие? — Действие, — сказала Марина, даже не задумавшись. Она сидела, поджав под себя ноги, и выглядела так, будто уже выиграла. — Поцелуй первого, кто войдёт в комнату. — И всего-то? — она фыркнула. — Слабенькое. — Ну так давай, кто там следующий? Все обернулись к двери. В коридоре послышались шаги, и в комнату вошёл Семён. Он замер на пороге, увидел кружок, увидел бутылку, увидел, как все на него смотрят. — Я что-то пропустил? — О! — Костик хлопнул себя по колену. — Лесков! Иди сюда, ты как раз вовремя! Марина посмотрела на Семёна. Потом — быстро, на секунду — на Варю, которая сидела в углу дивана с бутылкой чего-то слабоалкогольного. Что-то в лице Марины изменилось. Она перевела взгляд обратно на Семёна и сказала: — Я пас. — Чё?! — возмутился Костик. — Сама сказала «слабенькое»! — Ну и что. Передумала. — Марина пожала плечами. — Не хочу — и всё. — Слабо! — Не слабо. Просто не хочу. — Она взяла бутылку и крутанула её сама. — Давайте дальше. Семён так и стоял в дверях, не понимая, что произошло. Потом прошёл к дивану и сел рядом с Варей. — Что я пропустил? — Ничего важного, — сказала Варя. — А чего она... — он кивнул на Марину. — Передумала. — Почему? — Может, у неё свои причины. — Какие? Варя отхлебнула из бутылки. — Не знаю. Может, ты не в её вкусе. — Спасибо. — Пожалуйста. Бутылка крутилась дальше. Выпало на какого-то парня, которого никто не знал — он пришёл с кем-то из параллели и весь вечер молчал. «Правда». — «С кем бы ты переспал из здесь присутствующих?» Парень покраснел, пробормотал что-то неразборчивое, все заржали. Варя допила своё и встала. — Ты куда? — Подышать. Она вышла. Семён посмотрел ей вслед. Бутылка крутилась. Кто-то снова заржал. Музыка гремела.

***

Аня была трезвая. Почти. Она выпила один бокал сидра — и тот, кажется, был безалкогольный, хотя кто их разберёт, эти бутылки без этикеток. Но по сравнению с остальными она была трезвая, как стёклышко. Именно поэтому её отправили искать туалет. Ну, не то чтобы отправили — она сама вызвалась. Марина сказала: «Ань, ты трезвая, сходи посмотри, где тут сортир, а то я боюсь, что меня стошнит не в ту дверь». И Аня пошла. Потому что она была хорошая подруга. И потому что ей самой уже хотелось в туалет. Она поднялась на второй этаж. Музыка здесь звучала глуше — басы долбили где-то внизу, но здесь можно было хотя бы слышать собственные мысли. Коридор был длинный, с четырьмя дверями. Аня открыла первую. Кладовая. Какие-то лыжи, банки с соленьями, коробка с надписью «Новый год». Не то. Вторая дверь. Спальня. На кровати кто-то спал, уткнувшись лицом в подушку. Рядом сидел ещё кто-то и гладил спящего по голове, приговаривая: «Всё нормально, всё нормально, просто не пей больше». Аня тихо закрыла дверь. Третья дверь. Она дёрнула ручку — и замерла. На подоконнике, прижавшись друг к другу, целовались двое. Парень и парень. Один — из параллели, кажется, Серёжа. Второго она не знала — может, не из школы. Они целовались так, будто от этого зависела их жизнь, — жадно, с отчаянием, как будто завтра не наступит. Или как будто они боялись, что кто-то войдёт и увидит. Аня увидела. Но она не закричала, не захлопнула дверь с возмущением. Она просто сказала: —Ахуеть.. Извините. Я туалет искала. Серёжа замер. Его... друг? парень? — отдёрнулся и отвернулся к окну. Серёжа посмотрел на Аню. В его глазах был страх — самый настоящий, животный, как у загнанного зверя. — Ты... — начал он. — Я никому не скажу, — сказала Аня. — Серьёзно. Мне вообще всё равно. Мне просто нужен туалет. Пауза. Серёжа выдохнул. — По коридору налево. Предпоследняя дверь. — Спасибо. Она закрыла дверь. Постояла секунду. Потом пошла дальше, нашла туалет, сделала свои дела и вернулась вниз. Марине сказала: «Туалет на втором этаже, предпоследняя дверь». Марина спросила: «А что ты такая задумчивая?» Аня ответила: «Ничего. Просто устала». Она не рассказала. Никому. Даже Марине. Даже когда через пару часов всё пошло к чёрту. Просто запомнила — и всё. Иногда чужие тайны тяжелее своих. Но она умела их хранить.

***

Варя протискивалась через толпу, стараясь никого не задеть, но чьё-то плечо всё равно врезалось в неё — не сильно, но ощутимо. — Ой, прости, — сказала Варя, оборачиваясь. — Ничего! Тася. Варя узнала её не сразу — в полумраке, в мелькании синих и красных огней от гирлянды, лица сливались в одно большое размытое пятно. Но этот голос — тихий, чуть надтреснутый — она запомнила. С параллели, вроде. Варя вдруг подумала: а кто её вообще позвал? Она не была частью ничьей компании. Не тусовалась с Мариной, не ходила на дни рождения, не оставалась после уроков. Она просто существовала: тихо, на периферии, как фон. И вот — здесь. Стоит в коридоре, в короткой юбке и сетчатых колготках, с бутылкой чего-то похожего на пиво. — Ты как? — спросила Варя, не успев подумать. — Нормально. — Тася улыбнулась, но улыбка вышла смазанная, как будто она забыла, как это делается. — А ты? — Тоже. Кивнула. И пошла дальше по коридору, к лестнице. Варя посмотрела ей вслед. Что-то в её походке было не так — не пьяная шаткость, а какая-то другая, более глубокая неустойчивость. Как будто она шла не по полу, а по канату. Или как будто ей было всё равно, дойдёт она до конца или нет. «Странная», — подумала Варя. И тут же одёрнула себя: что она вообще знает о Тасе? Ничего. Может, у неё есть друзья, о которых никто не знает. Может, её позвали из вежливости, а она взяла и пришла — потому что больше нечего делать субботним вечером. Варя не стала додумывать. Она как и собиралась вышла во двор.

***

Ванная была маленькая, с жёлтым кафелем и зеркалом, которое висело криво. Свет лампочки над раковиной был резкий, медицинский — он выбеливал лицо и делал всех похожими на пациентов. Лера сидела на краю ванны и смотрела в телефон. Экран дрожал в руке — не от музыки, которая долбила где-то внизу, а от того, что пальцы не слушались. Он написал: «Ты где?» Она не ответила. Он написал снова: «Я скучаю». Она прочитала. Иконка «прочитано» загорелась — теперь он знал, что она видела. Теперь он ждал ответа. Она не ответила. Снизу доносился смех, кто-то орал «Череватый — красава!», кто-то упал — судя по грохоту, вместе со стулом. Лера слышала всё это как сквозь вату. Она смотрела на сообщение и думала: «Почему ты пишешь это сейчас? Почему ты не писал это тогда, когда я ждала? Почему ты пишешь это, когда я уже...» Она не закончила мысль. Слёзы потекли сами — беззвучно, как это бывает, когда плачешь не для кого-то, а просто потому что накопилось. Она плакала тихо. Так, чтобы никто не услышал за дверью. Так, чтобы не испортить тушь — хотя какая разница, тушь уже потекла. Так, чтобы не привлекать внимания — хотя кому какое дело, в ванную ломились каждые пять минут. Кто-то снова подёргал ручку. «Занято!» — крикнула она. Голос дрогнул, но снаружи не заметили. Шаги удалились. Лера выдохнула. Посмотрела на телефон. Удалила переписку. Заблокировала контакт. Встала, подошла к зеркалу. Отражение смотрело на неё — красные глаза, потёкшая тушь, припухшие губы. «Красотка», — сказала она себе. И почти улыбнулась. Она умылась холодной водой. Вытерла лицо бумажным полотенцем. Достала из сумки помаду — единственное, что не размазалось. Провела по губам. Всё. Можно возвращаться. Она открыла дверь и вышла в коридор. Музыка ударила в уши. Кто-то схватил её за руку: «Лера, ты где была? Мы там в правду или действие играем!» — «Я щас», — сказала она. И пошла в гостиную. Никто не заметил, что она плакала. Никто не спросил, всё ли в порядке. И это было даже хорошо. Потому что она не знала, что ответить.

***

— Ты чего вышел? — спросила Варя, не оборачиваясь. Она стояла лицом к мангалу, смотрела на угли. Те уже почти догорели — красные огоньки подёрнулись пеплом, и дым поднимался вверх, густой и белёсый, как дыхание на морозе. — Да так. Там музыка громкая, и кто-то блюёт в туалете. — Я слышала. Весь коридор, блин, слышал. Он встал на расстоянии вытянутой руки, как всегда. Варя уже привыкла к этому расстоянию. Оно было комфортным — ровно таким, чтобы не чувствовать себя обязанной, но и не одинокой. Но сегодня что-то в нём её раздражало. Как будто она хотела, чтобы он встал ближе. Или не хотела. Она сама не понимала, а думать об этом не было сил — в голове всё ещё шумело от музыки и одного сидра, который она выпила за весь вечер. Всего один. Но, кажется, он был не безалкогольный. — А ты? — спросил он. — Что я? — Чего ты вышла? Там вроде снова игра началась. Правда или действие. Все сидят кружком, бутылка, всё как надо. — Я не играю. — Почему? — Потому что это дурацкая игра. — Ну да, а вдруг тебе выпало бы действие? — И что? — Ну, не знаю. Поцеловать кого-нибудь. — Кого? — Не знаю. Кого-нибудь из круга. Костика, Вадима или Череватого вообще. — Череватый? — Варя фыркнула. — Вот уж спасибо. — А если бы не Череватый? Если бы кто-то другой? — Кто, например? Семён замолчал. Варя посмотрела на него. Он смотрел на угли, и в свете гирлянды его лицо казалось... смущённым? Нет. Скорее сосредоточенным. Как будто он решал задачу по физике, только ответ всё время ускользал. У него была смешная привычка — хмурить бровь, когда он думал. И сейчас эта бровь хмурилась, и Варя вдруг поймала себя на мысли, что ей это нравится. Даже не просто «забавно», а именно нравится. Приплыли. — Лесков, — сказала она. — Ты сейчас пытаешься придумать, как спросить, поцеловала бы я тебя или нет? — Нет, — быстро отрезал он. — Я пытаюсь придумать, как не спросить. Варя хмыкнула, но не смогла сдержать улыбку. Отвернулась обратно к мангалу. Угли медленно догорали. Сверчок стрекотал где-то в кустах. Она чувствовала, как сидр — один дурацкий сидр, ну кто вообще пьёт сидр на тусах? — делает её смелее, чем она была. Или не смелее, а честнее. Или не честнее, а просто уставшей врать. — Не спросил же, — сказала она. — Я стараюсь. — Старайся лучше. — А что будет, если я перестану стараться? — Узнаешь. Когда-нибудь. — Когда? — Когда перестанешь. Они замолчали. В доме заорали — кажется, кто-то не вписался в косяк. Кажется, опять Егор. Варя смотрела на угли, и ей было странно хорошо. Не весело, не пьяно, вовсе не как на тусе. А просто — хорошо. Как у Лисы. Как после школы, когда они идут домой и молчат. Как будто ничего не нужно изображать. Как будто можно просто стоять и смотреть на дым, и не думать, как ты выглядишь со стороны. Потому что он смотрит не со стороны. Он смотрит изнутри. Или это блядский сидр. — Хорошо, что ты здесь, — сказала она тихо. И сама не ожидала, что скажет это вслух. Слова вышли сами — выпали, как мелочь из кармана, когда достаёшь телефон. Семён повернулся к ней. — Правда? — Правда. Я бы тут одна с ума сошла. — Я бы тоже. Если бы тебя не было. — Почему? — Потому что... — он запнулся. Варя видела, как он подбирает слова — так Алиса подбирает камушки на асфальте: не спеша, тщательно, проверяя каждый. — С тобой как-то... правильно. Даже когда всё неправильно. Варя посмотрела на него. В свете гирлянды его лицо казалось старше. Или просто выглядело не как обычно. Боже, она даже не пила толком, что за ночь откровений? — Ты тоже, — сказала она. — С тобой тоже. Он хотел что-то ответить. Она видела, как он открыл рот, видела, как он смотрит на неё — не на угли, не на дым, а на неё. И что-то в его взгляде было такое, от чего ей захотелось... Ветер резко дунул. Дым качнулся в их сторону. Едкий, густой, пахнущий углём и сгоревшим деревом — он ударил в лица, выцарапывая сетчатку, забиваясь в нос и горло. Варя закашлялась, прижала ладонь к лицу. Из глаз инстинктивно потекли слёзы — не от эмоций, просто защитная реакция, — и всё перед ней расплылось. Мысли спутались. Сидр выветрился в одну секунду. И в этот момент, на долю секунды, пока веки были сомкнуты, пока дым ещё держал её за горло, — перед ней встала картинка. Чёткая, как кадр из фильма. Тася сидела на подоконнике. Свесив ноги вниз. В одной руке — бутылка пива, почти пустая. На ней была короткая юбка, сетчатые колготки, нарощенные ресницы — слишком длинные, слишком чёрные для её лица. Она смотрела в темноту. Ветер трепал её волосы. А потом она наклонилась вперёд — и соскользнула вниз. Не прыгнула. Именно соскользнула, как будто тело само решило, что пора. Картинка пропала. Варя открыла глаза. Дым всё ещё ел глаза, слёзы всё ещё текли, но она уже не чувствовала ни того, ни другого. Она замерла. Сердце ударило в горле — раз, другой. Семён что-то говорил, но она не слышала. — Варь? — его голос пробился сквозь гул в ушах. — Ты чего? Она не ответила. Рванулась с места. Ноги понесли её через двор быстрее, чем мозг успевал отдавать команды. Гравий хрустел под кедами, ветер ударил в лицо — она не чувствовала. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она влетела в дом, плечом толкнула дверь — та отскочила от стены с глухим стуком. — Петрович, ты чё?! — Влад на крыльце поперхнулся дымом, но она уже не слышала. Гостиная. GSPD по-прежнему орал, басы долбили в грудь, кто-то танцевал, кто-то упал на диван, кто-то крикнул «Ва-а-аря!» — она не обернулась. Она видела только лестницу. Ступеньки. Первая, вторая, третья. Перила под ладонью были деревянные, старые, с заусенцами — один впился в кожу, но она не заметила. На бегу она задела чью-то бутылку — та покатилась вниз, зазвенела, но она не остановилась. Четвёртая ступенька. Пятая. Ноги заплетались — она споткнулась, ударилась коленом о край ступеньки, даже не почувствовала. Только поднялась и побежала дальше. Второй этаж. Третий. Семён не отставал. Он бежал за ней молча, только дыхание сбивалось. Он не знал, что она увидела. Но он знал этот бег: так бегут не за чем-то, а от чего-то. Или к чему-то, что ещё можно остановить. Холод пробежал по позвоночнику — не предчувствие, а физический, как после сна про две тени. Он не стал окликать её. Просто бежал. Третий этаж. Коридор. Дверь на веранду была приоткрыта. Варя толкнула её и замерла на пороге. Тася сидела на подоконнике. Свесив ноги вниз. В одной руке — бутылка пива, почти пустая, в другой — незажжённая сигарета, которую она так и не прикурила. Короткая юбка задралась намного выше колен. Сетчатые колготки порвались на щиколотке. Нарощенные ресницы слиплись — то ли от слёз, то ли от ветра. Она смотрела в темноту. Ветер трепал её волосы. Она не оборачивалась. — Тася! — крикнула Варя. Тася медленно, очень медленно повернула голову. И улыбнулась.