Париж ничего не исправит

Понедельник встретил Нью-Йорк серым, монотонным дождём, который мгновенно смыл весь праздничный лоск прошедших событий. Чемодан, наполовину собранный, лежал на низкой подставке у двери: туда уже отправились вечерние туфли, пара строгих платьев и юбилейные буклеты. Оставалось докинуть косметичку, закрыть замки и вызвать такси до аэропорта. Энди стояла у стеклянной стены, глядя, как капли полосуют панораму Манхэттена, и изо всех сил пыталась вернуть себе то утреннее спокойствие, с которым обычно возвращаются из командировок. Но внутри, чуть ниже рёбер, сидел странный, липкий комок глухого беспокойства. Ей казалось, что она что-то забыла. Проверила документы, на месте. Телефон заряжен, билет в кармане сумки. Но ощущение незавершённости, какой-то глупой, оборванной на полуслове фразы, не проходило. Экран телефона на столе вспыхнул, и по комнате разнёсся резкий, требовательный звонок. На дисплее высветилось имя Месье Ле Ру. Энди вздохнула, провела пальцем по экрану и прижала трубку к уху, мысленно настраиваясь на дежурный отчёт по прошедшему юбилею. — Да, Месье Ле Ру. Доброе утро. Я как раз упаковываю вещи, — ровно произнесла она, глядя на часы. — Текст репортажа о закрытии у меня в черновиках, я отправлю его, как только доберусь до ноутбука. — Андреа, забудь про черновик, — голос Ле Ру в трубке звучал непривычно быстро, с той самой характерной хрипотой, которая появлялась у него только тогда, когда он нападал на след действительно крупного материала. — Ты ещё в отеле? Самолёт когда? — Через пять часов. В девять вечера я должна быть в воздухе. — Отменяй билет. Энди замерла, нахмурившись. Пальцы, сжимавшие телефон, машинально напряглись. — Что значит «отменяй»? Месье, у меня в среду утром сдача колонки по кутюру, и… — Я сказал — отменяй, Андреа. Послушай меня, — перебил её редактор, и на заднем плане послышался сухой стук его пальцев по клавиатуре. — Мы только что закончили летучку с издательским домом. Аналитики прислали отчёты по охватам за выходные. Юбилей Подиума порвал все соцсети и новостные агрегаторы. Но знаешь, что самое интересное? Читателям плевать на новые платья Гальяно и на то, как уложили волосы Миранде Пристли. Статистика просмотров взлетает там, где всплывают старые архивные лица. Люди в комментариях сходят по этому ума. Весь этот глянец середины двухтысячных сейчас выглядит как ушедшая Атлантида. И мы хотим на этом сыграть. Энди медленно отошла от окна и села на край кровати, чувствуя, как привычный, выверенный график её жизни прямо сейчас рассыпается на куски. — И что ты предлагаешь? Написать ещё один очерк о том, как Миранда изменила индустрию? Это банально. — Нет, — жёстко отрезал Ле Ру. — Про Миранду напишут все. Мы хотим сделать большой, глубокий спецвыпуск. Материал-исследование о поколении Подиума двадцать лет спустя. Не про моду, Андреа. Про людей. Про тех, кто выжил в этой мясорубке, кто сломался, кто ушёл в тень, а кто смог выйти из-под её каблука и построить собственные империи. Нам нужен честный, взрослый срез: кем были те двадцатипятилетние ассистенты, редакторы, координаторы, которые спали по четыре часа ради чужого престижа, и кем они стали теперь, когда им за сорок. Это золотая жила. Совершенно другой уровень аналитики. — Месье, это огромный объём работы. Это не делается с колена, — Энди попыталась вернуть разговор в рациональное русло, чувствуя, как внутри нарастает странное сопротивление. — Нужны интервью, доступ к архивам, личные встречи… — Именно поэтому ты остаёшься в Нью-Йорке ещё, — в голосе редактора послышалась победная улыбка. — Издательство берёт на себя все расходы. Отель, представительские, продление визы — всё согласуют за полчаса. Андреа, ты идеальный кандидат для этого текста. Ты сама часть этой истории. Ты знаешь эту систему изнутри, ты помнишь их всех молодыми, голодными и испуганными. Они не станут откровенничать со сторонним репортёром из отдела новостей, но они будут говорить с тобой. Сделай мне этот материал. Подними старые связи, встреться с Найджелом, найди тех, кто ушёл из глянца в свободный бизнес, покопайся в архивах. Нам нужен этот текст к началу следующего месяца. В трубке повисла тишина, нарушаемая только далёким шумом парижского офиса. Энди смотрела на свой полуоткрытый чемодан. Рациональная, взрослая часть её разума говорила, что это потрясающий профессиональный вызов, огромный карьерный шанс и чистая журналистская удача. Но какая-то другая, глубинная и неосознанная, часть внутри вдруг испуганно сжалась. Ей давали законное, официальное, неоспоримое право остаться в этом городе. Продлить это странное состояние подвешенности. — Хорошо, Месье Ле Ру, — тихо выдохнула она, потирая лоб. — Я свяжусь с консьержем и отменю рейс. Продлевайте номер. — Отлично. Знал, что на тебя можно положиться. Жду первые драфты к концу недели. Линия отключилась. Энди медленно опустила телефон на колени. Она остаётся. Наедине с этим городом, его затяжными дождями и воспоминаниями, которые она так тщательно хоронила. Энди подошла к чемодану, вытащила обратно коробку с туфлями и бросила её на пол. Затем открыла рабочий блокнот на чистой странице, взяла ручку и размашисто написала вверху: «Поколение "Подиума". Спецвыпуск. Структура материала». Пальцы двигались уверенно, профессиональные инстинкты мгновенно включились в работу, выстраивая логику будущего текста. Она набросала первые пункты: 1. Интервью с Найджелом (взгляд изнутри системы). 2. Координаторы съёмок (те, кто ушёл из индустрии). 3. Эволюция независимого бизнеса. Её ручка замерла над третьим пунктом. Если она делает материал о людях, которые вышли из-под влияния Миранды победителями и построили собственную жизнь, этот текст будет абсолютно, катастрофически неполным без одного конкретного человека. Без Эмили Чарлтон. Первая ассистентка, которая казалась самой верной, самой преданной фанаткой Подиума, которая жила этим журналом как религией, и которая теперь управляет американским сектором Dior, общаясь с Мирандой на равных. Это была идеальная, центральная фигура для её статьи. Живой пример того, как сломать старый сценарий и выйти на новый уровень. У Энди появилась абсолютно законная, железная, сугубо профессиональная причина. Ей не нужно было придумывать глупые поводы, искать случайных встреч в коридорах или делать вид, что она просто проходила мимо. Это была работа. Чистый бизнес. Энди открыла мессенджер в телефоне, нашла контакт, который не использовался двадцать лет, и который она обновила через общую базу прессы только вчера. С экрана на неё смотрела строгая, официальная иконка с логотипом Диор. Она сделала глубокий вдох, сдерживая внезапно участившийся пульс, и быстро, не давая себе времени на сомнения, набрала короткое, сухое сообщение: «Привет, Эмили. Парижская редакция расширяет спецвыпуск по юбилею до большого аналитического материала о судьбах сотрудников Подиума. Мне нужен твой комментарий как топ-менеджера Диор. Сможешь уделить мне полчаса на этой неделе для небольшого интервью? Напиши, когда у тебя будет окно в графике. Спасибо. Андреа». Энди нажала кнопку «Отправить». Экран коротко мигнул, подтверждая доставку. Она отложила телефон экраном вниз, поднялась и решительно закрыла окно, отсекая шум нью-йоркского дождя. Она сделала всё правильно. Это просто статья. Просто работа. Две взрослые женщины делают общее дело для индустрии. Первые три дня вынужденного нью-йоркского плена Энди провела в режиме жёсткого рабочего тайм-менеджмента. Она сознательно загрузила себя так, чтобы к вечеру доползать до кровати без единой лишней мысли в голове. Телефон молчал. Сообщение, отправленное Эмили, так и висело со статусом «доставлено», но Энди упрямо повторяла себе, что у неё в разгар международного юбилея дел невпроворот, и это совершенно нормально. Во вторник утром она сидела в архиве издательского дома. Это было огромное, стерильное хранилище в подвальном этаже, где пахло старой бумагой, типографской краской и сухим кондиционированным воздухом. На длинном металлическом столе перед ней лежали тяжелые, обтянутые кожей подшивки Подиума за 2005 и 2006 годы. Разглядывая глянцевые страницы, Энди ловила странное ощущение дежавю. Вот съёмка на фоне Центрального парка, ради которой она бегала под дождём за правильным оттенком зелёного шарфа. Вот разворот, макет которого Миранда перечеркнула жирным чёрным маркером за два часа до отправки в типографию. На этих страницах всё казалось глянцевым, застывшим и вечным, но Энди искала не платья. Она вчитывалась в мелкие строчки мелкого шрифта на последних страницах, в списки техников, координаторов, младших редакторов и ассистентов. Многие из этих имён давно исчезли из индустрии. Модная индустрия середины двухтысячных перемалывала людей с лёгкостью промышленного шредера.

***

В среду в обед она наконец встретилась с Найджелом. Они устроились в тихом, полупустом ресторанчике, подальше от шумных модных локаций. Найджел выглядел немного усталым после трёх дней официальных протоколов, но, увидев Энди, тут же расплылся в тёплой, искренней улыбке. — Боже, — Найджел пригубил свой мартини и скрестил пальцы на столе, разглядывая её. — Андреа, дорогая, когда Ле Ру позвонил мне и сказал, что ты делаешь этот материал, я сразу понял: это будет бомба. Никто не напишет об этом лучше тебя. — Спасибо, Найджел, — Энди включила диктофон на телефоне и положила его между ними. — Мне действительно нужен твой взгляд. Ты видел, как зарождалась эта эпоха, и ты видел, как она изменилась. Расскажи мне про людей. Что стало с теми, кто работал с нами двадцать лет назад? Найджел тяжело вздохнул, его взгляд на секунду стал задумчивым. Он начал медленно говорить , профессионально, выстраивая точную картину. Он рассказывал о тех, кто ушёл в независимый пиар, о тех, кто не выдержал темпа и уехал открывать небольшие галереи в провинции, и о тех, кто остался в обойме, полностью выгорев к сорока годам. — Понимаешь, Энди, — Найджел крутил в пальцах оливку на шпажке, — "Подиум" времён нашей молодости был сектой. Красивой, жестокой, абсолютной сектой. Мы искренне верили, что, если мы пропустим звонок Миранды или перепутаем коллекцию, мир рухнет. И цена этого была огромной. Разводы, сорванные нервы, полное отсутствие личной жизни. Те, кто выжил и сохранил рассудок — это штучный товар. Энди внимательно слушала, делая пометки в блокноте. Профессиональный азарт полностью захватил её. Текст вырисовывался глубоким, сложным и очень взрослым. — А Эмили? — как можно более нейтрально, мимоходом спросила Энди, не поднимая глаз от своего блокнота, словно это был просто очередной пункт из её длинного списка. — Она ведь тоже часть этого поколения. Из первой ассистентки Миранды — в топ-менеджера Диор. Это невероятный скачок. Найджел коротко усмехнулся, и в его глазах промелькнуло искреннее уважение. — О, Эмили — это отдельная история, Андреа. Пожалуй, самый яркий пример во всей нашей индустрии. Когда ты ушла... ну, после Парижа, ты помнишь, — Найджел деликатно кашлянул, — на неё свалился двойной объём работы. Она пахала как проклятая года два. Стала абсолютно незаменимой. Но знаешь, в чём её феномен? Она вовремя поняла, что если останется с Мирандой ещё на пару лет, то просто превратится в её бледную, злую тень без собственного имени. И когда ей предложили возглавить направление по работе с вип-клиентами в лондонском Диор, она ушла. Без скандала, очень технично. Да и сама Миранда не сильно горевала по потере, потому что сама предложила им Эмили как хороший вариант. Найджел сделал глоток и качнул головой: — Она выстроила себя заново, Энди. У неё железная хватка, но теперь это не та паническая агрессия, которая была в юности. Это холодный, дорогой расчёт. И она справляется с этим блестяще. Для твоего материала Эмили — это идеальный финал. Человек, который взял у "Подиума" всё, включая цинизм, но использовал это, чтобы построить собственное имя. Энди молча записала несколько фраз. Сердце почему-то застучало чуть глубже, но она быстро загнала это чувство назад. Работа. Это просто отличная фактура для статьи. Они просидели в ресторане ещё часа два. Найджел дал ей контакты ещё двоих бывших сотрудников из отдела координации, которые теперь владели успешным агентством по организации показов в Бруклине. Простившись с ним, Энди пешком дошла до отеля под мелким, прекращающимся дождём. Внутри неё горел чистый журналистский азарт. Материал складывался идеально. Она уже видела структуру: от слепого поклонения глянцу в первой части через слом и кризис к триумфу независимости в финале. И фигура Эмили действительно становилась идеальной кульминацией этой истории. Без её комментария текст был бы кастрированным. Она поднялась в номер, скинула плащ и сразу подошла к столу, собираясь набрать номера бруклинских координаторов. В этот момент экран телефона, лежащего на кровати, коротко пискнул. Энди повернулась. На дисплее горело уведомление из мессенджера. Отправитель: Эмили Чарлтон. Энди медленно подошла, взяла аппарат в руки и открыла сообщение. Текст был сухим, коротким и безупречно деловым: «Привет, Андреа. График плотный, но выделить полчаса на интервью для парижского спецвыпуска я смогу. Завтра, в четверг, в 16:30, в моём офисе в здании Диор. Если время устраивает, подтверди. Мой секретарь внесет тебя в списки на пропуск». Энди перечитала сообщение дважды. Ничего лишнего. Никаких «как дела» или «рада слышать». Чистый бизнес-протокол. Она быстро набрала ответ: «Да, время устраивает. Буду в 16:30. Спасибо». Энди отложила телефон и глубоко выдохнула, глядя на свои записи. Официальный повод был утверждён. Завтра в половине пятого они встретятся на её территории, и у них будет ровно тридцать минут, чтобы поговорить о работе. О работе, и больше ни о чём. *** В четверг без двадцати четыре Энди уже стояла у дверей высотки, где располагался американский офис Диор. Нью-Йорк наконец прекратил заливать дождём, и сквозь плотные облака пробивалось солнце, превращая стеклянный фасад в сплошную зеркальную стену. Внутри пахло дорогим кондиционированным воздухом, свежими лилиями и тем самым неуловимым духом больших денег, который Энди за годы жизни в Европе научилась распознавать мгновенно. На стойке регистрации её паспорт проверили с вежливой, но дотошной тщательностью. — Да, Андреа Сакс, европейский пресс-корреспондент. Вас ждут на тридцать втором этаже. Проходите к лифтам, пожалуйста, — девушка на ресепшене выдала пластиковый пропуск. В скоростном лифте Энди заставила себя сделать глубокий вдох. Она разгладила ладонями полы своего серого шерстяного пиджака, поправила ремешок сумки. Внутри было абсолютно пусто и спокойно — тот самый рабочий вакуум, который всегда помогал ей перед сложными интервью. Она шла к топ-менеджеру крупного бренда. Она вела хронограф эпохи. Это был её профессиональный долг. Но внутри было какое то непонятное чувство. Тридцать второй этаж встретил её тишиной, мягкими коврами, в которых тонули шаги, и панорамными окнами. — Миссис Сакс? Проходите, пожалуйста, мисс Чарлтон освободится через пару минут, — молодая ассистентка приветливо кивнула в сторону открытых стеклянных дверей просторного кабинета. Энди прошла внутрь и остановилась у окна, решив не садиться в глубокое кожаное кресло для посетителей, чтобы не терять рабочий тонус. Кабинет Эмили был образцом современного корпоративного минимализма: светлые стены, огромный стол из тёмного дерева, на котором не было ничего лишнего. Только закрытый ноутбук, тонкая стопка папок и стакан с карандашами. Никаких рамок с фотографиями. Никаких личных вещей. Только сухая, дорогая геометрия бизнеса. Сзади послышался быстрый, чёткий стук каблуков. — Привет. Извини, что заставила ждать, совещание по открытию нового корнера затянулось, — Эмили вошла в кабинет, на ходу закрывая папку с какими-то графиками и передавая её ассистентке. — Кофе, воду? Энди замерла на секунду, никто этого не заметил, она быстро вернула себе лицо. — Нет, спасибо, всё в порядке, — Энди повернулась. Сегодня на Эмили был строгий костюм-тройка с идеально отутюженными стрелками на брюках. Волосы были распущенны. Она выглядела собранной до звенящего хруста и невероятно деловой. На её лице была та самая лёгкая, профессиональная полуулыбка, которой встречают важных партнёров по бизнесу. Она была здесь у себя дома. — Тогда начнём. У меня ровно тридцать минут, в пять приедет региональный аудитор, — Эмили прошла за свой стол, села в кресло и плавным жестом указала Энди на место напротив. — На Найджела ты уже сослалась в своём запросе, так что общую концепцию я примерно понимаю. Текст про "выживших в мясорубке глянца"? — Про тех, кто перерос её, — мягко поправила Энди, садясь и доставая из сумки блокнот и диктофон. — Можно включить запись? — Да, конечно. Энди нажала кнопку, и на маленьком экране побежали секунды. Неловкость, которая висела между ними на террасе отеля, исчезла, вытесненная жёсткими рамками рабочего протокола. На этой территории правила игры диктовала Эмили, и она играла безупречно. — Эмили, ты пришла в "Подиум" в период его абсолютного доминирования на рынке, — начала Энди, глядя в свои записи. — Для многих ты до сих пор остаешься символом той первой, «железной» команды Миранды Пристли. Но твой уход в Диор стал неожиданностью для индустрии. Почему ты решила сменить траекторию именно тогда, когда получила статус первой ассистентки и фактически неограниченное влияние в редакции? Эмили слегка откинулась на спинку кресла, крутя в пальцах ручку. Её взгляд был трезвым и холодным. — Влияние в Подиуме — это иллюзия, Андреа. И ты это знаешь не хуже меня, — ровно произнесла она. — Вся эта империя держалась и держится на одном человеке. Когда ты сидишь на шестом этаже, тебе кажется, что ты управляешь миром моды, но на самом деле ты просто очень качественно перекладываешь бумажки и угадываешь желания Миранды. В какой-то момент я поняла, что если останусь там ещё на три года, то моим главным достижением в жизни станет умение находить редкие авиабилеты в разгар шторма и помнить наизусть размеры всех европейских дизайнеров. Это тупик. Красивый, глянцевый, но тупик. Голос Эмили звучал чётко, без капли ностальгии или сожаления. Это был сухой анализ бизнес-стратегии американского рынка. — Но переход из медиа в ритейл такого уровня — это огромный риск, — заметила Энди, быстро записывая ключевые тезисы. — Тебе пришлось начинать практически заново. — Риск — это оставаться там, где твой потолок зависит от настроения одного человека, — Эмили едва заметно приподняла бровь. — Здесь мне пришлось учиться цифрам, маркетингу, логистике. Глянец учит тебя замечать детали и работать в режиме вечного кризиса, это хорошая школа, но она не учит тебя управлять процессами. Мне нужно было собственное имя, которое не растворялось бы в титрах журнала. И я его получила. Интервью шло как по маслу. Эмили давала идеальные, хлёсткие, глубокие комментарии. Она формулировала мысли так точно, что Энди практически не приходилось задавать уточняющих вопросов. Они говорили о трансформации рынка, о падении влияния печатных обложек, о том, как новое поколение менеджеров вытесняет старых глянцевых диктаторов. Это был идеальный разговор двух профессионалов. Никаких намёков на прошлое. Никаких воспоминаний о Нью-Йорке двадцатилетней давности, о сломанной ноге, о Париже, о том, как Энди ушла, выйдя замуж. Ничего. Только бизнес. — Последний вопрос, — Энди подняла глаза от блокнота, сверяясь с часами. Было ровно 16:58. — Ты управляешь крупным сектором одного из главных модных домов планеты. Если посмотреть назад, на ту двадцатичетырёхлетнюю девочку, которая считала калории в кубиках сыра и плакала в туалете шестого этажа... Оно того стоило? Эмили замерла. Её пальцы, крутившие ручку, остановились. На секунду в кабинете воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Полубутафорская улыбка окончательно исчезла с лица Эмили, а её серые глаза стали неприлично темными. Она смотрела на Энди в упор — так же, как смотрела на террасе три дня назад. Прямо, тяжело, без корпоративного щита. — Стоило, — тихо, но очень твёрдо сказала Эмили. — Индустрия забирает у тебя всё. Личную жизнь, здоровье, иллюзии. Она делает тебя циничной и сухой. Но взамен она даёт тебе свободу ни от кого не зависеть. И это самая честная сделка в моей жизни. Она на секунду отвела взгляд к окну, где на фоне вечернего неба чётко вырисовывались контуры Манхэттена, а затем снова посмотрела на Энди и добавила чуть тише: — Думаю, ты понимаешь, о чём я. Ты ведь тоже выбрала этот путь. Энди почувствовала, как внутри неё, под безупречно сшитым серым пиджаком, что-то глухо и болезненно перевернулось. Эта фраза не была частью интервью. Это был их первый настоящий, подкожный контакт за все эти полчаса. В этот момент стеклянная дверь тихо приоткрылась, и в кабинет заглянула ассистентка: — Мисс Чарлтон, аудиторы из юридического отдела пришли. Они в переговорной. Эмили мгновенно, за долю секунды, вернула на лицо свою безупречную деловую маску. Она плавно поднялась со своего места, поправляя пиджак. — Да, скажи, что я сейчас буду. Энди тоже поднялась, механически выключая диктофон и убирая блокнот в сумку. Руки слегка подрагивали, но она заставила себя держать спину ровно. — Спасибо за интервью, Эмили. Это отличный материал для финала статьи, — Энди протянула руку через стол. — Ле Ру будет в восторге. Эмили сделала шаг вперёд, но руку не пожала. — Рада была помочь, Андреа, — Эмили коротко кивнула. — Текст перед публикацией пришли мне на согласование. Чистая формальность, наши юристы требуют проверять все упоминания бренда. — Конечно. Я отправлю драфт в начале недели. — Отлично. Хорошей дороги в Париж, когда закончишь дела. — Спасибо. Энди развернулась и пошла к выходу из кабинета. Её каблуки чётко и ритмично стучали по ковровой дорожке коридора тридцать второго этажа. Она шла к лифтам, чувствуя, как в груди разрастается странное, удушливое чувство. Интервью было блестящим. Причина находиться здесь была абсолютно законной. Они обе вели себя как взрослые, цивилизованные люди, полностью контролирующие свои эмоции. Но Энди спускалась в лифте вниз, к запруженной машинами улице, и понимала: эта тридцатиминутная рабочая встреча не закрыла вопросы. Она только сильнее затянула узел, который Энди так отчаянно пыталась развидеть последние двадцать лет. *** Следующий день Энди писала. Она заперлась в своём номере, заставив весь стол чашками из-под эспрессо и распечатками архивных материалов. Профессиональный азарт, смешанный с глухим, непонятным внутренним напряжением, вылился в самый мощный текст, который она создавала за последние годы. Статья получалась не просто репортажем, это была хроника. Энди писала о Найджеле, о координаторах из Бруклина, о Миранде, но смысловым центром, кульминацией всего материала стала Эмили. Энди выстроила её образ безупречно: без дешёвой лести, жёстко, объёмно. В понедельник утром она отправила драфт на рабочую почту Эмили и наконец выдохнула. Дело в Нью-Йорке было сделано. Звонок раздался в начале седьмого вечера. На экране высветилось: Эмили Чарлтон. — Да, Эмили. Привет, — Энди прижала трубку к уху. — Я прочитала текст, Андреа, — голос Эмили в трубке был абсолютно ровным, сухим и деловым. — У меня есть несколько вопросов по формулировкам, которые я не хочу обсуждать по почте. Ты можешь подъехать ко мне сейчас? — Сейчас? Но уже седьмой час, твой офис… — Я ещё здесь. Персонал ушёл, так что никто не будет отвлекать. Жду. Линия отключилась. Энди посмотрела на потемневший экран, покачала головой и потянулась за плащом. Вечерний город тонул в глубоких синих сумерках. Когда такси высадило Энди у высотки Диор, огромный вестибюль на первом этаже был непривычно пуст. Энди молча предъявила свой пропуск хмурому ночной охране и поднялась на нужный этаж. В коридорах горела только дежурная подсветка вдоль плинтусов. Тихо поскрипывали половицы под её шагами. Стеклянная дверь кабинета Эмили была приоткрыта. Энди тихо постучала и вошла. Никакого театрального полумрака. В кабинете горел ровный, яркий верхний свет. Эмили сидела за своим огромным столом в том же строгом костюме, в котором была днём. Пиджак застёгнут на все пуговицы, волосы идеально собраны. Она быстро стучала по клавиатуре, просматривая какую-то рабочую почту, и даже не подняла голову сразу, когда дверь скрипнула. — Заходи, Андреа. Садись, — Эмили сделала знак рукой, указывая на кресло напротив, и отправила последнее письмо. Только после этого она закрыла ноутбук и пододвинула к себе распечатанный драфт статьи, который уже был исписан карандашными пометками. — Спасибо, что приехала. Постараемся быстро. — Да, конечно, — Энди села, доставая ручку. — Что именно смутило юристов? — Юристов пока ничего, я им текст не показывала, — Эмили постучала ногтем по первой странице. — Меня смущают твои формулировки. Андреа, ты слишком романтизируешь "Подиум". Энди удивлённо приподняла бровь. — Романтизирую? По-твоему, абзац о том, как индустрия ломает людей и выжигает их изнутри — это романтика? — Да, — отрезала Эмили, глядя ей прямо в глаза. — Потому что ты пишешь об этом с каким-то надрывом. Словно это была великая трагедия, Шекспир, драма века. «Мясорубка глянца», «цена престижа»... Это звучит слишком сентиментально. — Это звучит честно, — Энди подалась вперёд, упираясь локтями в стол. Профессиональное эго мгновенно включилось в игру. — Это факты, Эмили. Я говорила с Найджелом, я смотрела архивы. Люди уходили оттуда с дёргающимся глазом и разрушенными семьями. — Люди уходили оттуда, потому что не справлялись с темпом, — Эмили парировала мгновенно, её британский акцент стал чётче. — Андреа, я проработала там десять лет. Больше, чем кто-либо из той команды. И это не было трагедией. Это был бизнес. Жестокий, быстрый, эффективный. Ты судишь об эпохе по своему единственному году на побегушках. — Я сужу об эпохе как журналист, который анализирует тренды! — Энди даже не заметила, как её голос стал громче. — Твой собственный уход в Диор — это разве не бегство от культа Миранды? — Это был карьерный шаг! — Эмили резко выпрямилась. — Я ушла не потому, что мне было «больно» или «тяжело», а потому что Диор предложил контракт лучше. Твой текст делает из нас каких-то жертв стокгольмского синдрома, которые теперь пытаются доказать, что они чего-то стоят. — Да нет же! Текст как раз о том, что ты выиграла! Они спорили уже минут двадцать. Громко, быстро, перебивая друг друга, швыряясь аргументами и профессиональными терминами. И со стороны это выглядело абсолютно рабочим процессом — жесткий спор автора и героя материала. Но где-то на подсознательном уровне Энди вдруг поймала себя на странной, ошарашивающей мысли. Ей было легко. Ей было чертовски, невероятно легко спорить с Эмили. Вся эта натянутая вежливость первых двух дней, эти душные официальные паузы, этот страх сказать что-то не то — всё это вылетело в окно в первые же пять минут спора. Они разговаривали как две абсолютно равные, сильные женщины, которые прекрасно знают цену себе и друг другу. Эмили больше не защищалась от неё корпоративными щитами. Она была живой. Раздражённой, упрямой, ироничной — той самой Эмили, которую Энди помнила. И этот её живой голос в пустом офисе Манхэттена сбивал все настройки защиты Энди. Эмили замолчала на полуслове, вглядываясь в строчку на третьей странице. Она сделала глубокий вдох, словно собиралась выдать новую порцию критики, но вместо этого просто занесла карандаш и аккуратно вычеркнула одно слово. — Ладно, — уже спокойнее сказала она, не поднимая глаз. — Если мы заменим «жертвенность» на « деформацию» в пятом абзаце, я готова это пропустить. — Идёт, — тихо ответила Энди, чувствуя, как пульс медленно возвращается в норму. Эмили закрыла папку с драфтом и аккуратно отложила её на край стола. Шумный, горячий спор мгновенно стих, оставив после себя оглушительную тишину вечернего офиса. Эмили откинулась на спинку кресла и машинально повернула запястье, смотря на свои тонкие часы. — Уже почти девять, — произнесла она. — Да, — Энди посмотрела на окно, за которым Манхэттен уже полностью зажёгся миллионами ночных огней. — Время пролетело незаметно. В кабинете повисла пауза. Но это была не та липкая, неловкая тишина, что в первый день у фуршета. Это была спокойная, выжидательная тишина двух людей, которые только что выложились на полную. Эмили не спеша поднялась со своего кресла, подошла к вешалке и сняла свой плащ. Она повернулась к Энди, застегивая сумку, и самым обычным, ровным тоном спросила: — Ты ужинала? Всё. Никакого подтекста. Никакого флирта или многозначительных взглядов. Самый банальный вопрос, который задают коллегам после затянувшегося рабочего дня. Но для Энди этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Потому что за весь этот длинный, сумасшедший день это была первая фраза Эмили Чарлтон, которая вообще никак не относилась к статье. И именно от этой обыденности Энди вдруг стало по-настоящему не по себе. — Нет, — Энди качнула головой, закрывая свой блокнот. — Наверное, забыла. Когда я пишу, у меня отключаются все базовые потребности. — Я тоже, — Эмили перекинула плащ через руку и выключила настольную лампу. Кабинет мгновенно погрузился в мягкий синий полумрак, рассеиваемый только светом из окон. — Весь день на ногах, а в желудке только три чашки эспрессо. — В этом здании ещё что-нибудь работает после девяти? — Энди поднялась, подхватывая сумку. — Кафетерий на первом этаже? — К счастью, нет, — Эмили едва заметно усмехнулась, направляясь к выходу. — Иначе меня бы снова поймали на входе какие-нибудь региональные менеджеры с отчётами. Охранники закрывают всё в восемь. Они вышли в коридор, Эмили привычным жестом приложила карточку к панели, запирая кабинет, и они вместе пошли к лифтам. В пустом вестибюле тридцать второго этажа их шаги звучали гулко, но эта тишина больше не давила. Споры из-за текста сбросили лишний пафос. Кабина лифта опустила их на первый этаж за считанные секунды. На выходе ночной охранник коротко кивнул им, Энди сдала временный пропуск, и стеклянные двери выпустили их наружу. На улице было свежо. Нью-Йорк после затяжных дождей пах мокрым асфальтом, неоном и выхлопными газами такси. Жёлтые машины плотным потоком неслись по улице, отражаясь в витринах закрытых магазинов. — Здесь неподалёку, ближе к Бродвею, есть неплохое суши-место, — Эмили на ходу надела плащ, поднимая воротник от резкого порыва ветра. — Без пафоса, без белых скатертей и, главное, без людей из индустрии. Они работают до полуночи. Идём? — Идём, — согласилась Энди. Они повернули на запад. Энди была напряжена и смущена Но старалась этого не показывать. Эмили, засунув руки в карман плаща, на первом же светофоре лениво заметила: — Кстати, про твоего Ле Ру. Текст действительно хороший, но передай ему, что, если он ещё раз попробует прислать к нам в американский офис того своего стажёра из парижского отдела моды... как его? Пьер? Марк? — Люк, — улыбнулась Энди, лавируя между прохожими. — Вот, Люка. Если этот мальчик ещё раз попытается без согласования зайти в шоурум Dior и потребовать вещи из закрытой коллекции для «срочной съёмки на крыше в Бруклине», я лично закрою ему въезд в страну. У него гонора больше, чем у Гальяно в его лучшие годы, а понимания логистики — ноль. — О, я знаю, — Энди рассмеялась, и этот смех прозвучал удивительно естественно. — Люк — это катастрофа. Месье Ле Ру держит его только потому, что его дядя спонсирует половину наших арт-проектов В Лионе. Мы в Париже сами вешаемся от его гениальных идей. На прошлой неделе он предложил снять кутюрную съёмку в прачечной на окраине. — Боже, какая банальщина, — фыркнула Эмили. — Глянец умирает не из-за интернета, Андреа. Он умирает из-за того, что двадцатилетние мальчики считают прачечные в Бруклине или окраины Парижа «новым словом в искусстве». Разговор зацепился за эту тему и покатился дальше сам собой, как тяжёлый мяч под гору. Они шли по вечернему Манхэттену, и одна тема цеплялась за другую без малейших усилий. Они обсуждали современных двадцатилетних моделей, которые требуют в гримёрку органическую воду особого разлива. Смеялись над тем, как изменился кастинг, и как теперь менеджеры по пиару вынуждены проверять количество подписчиков в соцсетях у актрис, прежде чем утвердить их на контракт. Энди рассказывала про специфику работы во Франции, про то, как тяжело привыкала к их бесконечным забастовкам и привычке закрывать всё на обед. Эмили в ответ иронично расписывала, как американские профсоюзы в Нью-Йорке могут сорвать многомиллионную съёмку просто потому, что кейтеринг опоздал на пятнадцать минут. Они шли, соразмеряя шаг, оборачиваясь друг к другу на ходу. И Энди внезапно, краем глаза заметив вывеску на углу улицы, осознала, что они идут уже минут сорок. Они прошли Мидтаун, спустились ниже, и всё это время они говорили без пауз. Внутри у Энди не было трепета, не было бабочек в животе или романтического тумана. Было другое — пугающе осязаемое ощущение абсолютного, монолитного комфорта. Ей казалось, что она надела старые, идеально растоптанные туфли, которые не жмут ни в одном месте. С Эмили Чарлтон не нужно было притворяться. Не нужно было подбирать слова, сдерживать иронию или казаться мягче, чем она есть. Эмили понимала её цинизм с полуслова, подхватывала её шутки на лету, и эта ментальная синхронность, пережившая двадцать лет разлуки, была самым опасным, что могло произойти. Они дошли до суши-бара на углу улицы. Место действительно оказалось максимально далёким от модного Нью-Йорка: крошечный зал на пять столиков, тусклый жёлтый свет, бумажные фонарики под потолком и тихий стрёкот японского радио где-то за стойкой. Никаких фотографов и пиарщиков. Только пара уставших клерков в углах, уткнувшихся в свои телефоны. Они сели за угловой столик у окна. Эмили привычным, отточенным движением скинула плащ на спинку стула и, даже не открывая меню, заказала официанту сет с лососем и зелёный чай. Энди просто кивнула, показывая, что ей то же самое. Когда официант ушёл, в воздухе на секунду зависла тишина. Эмили подпёрла подбородок ладонью и посмотрела в окно, на проезжающие мимо машины. В тусклом свете ресторанчика её лицо казалось бледнее, без этого резкого офисного глянца. — Знаешь, что самое смешное в твоём тексте, Андреа? — негромко спросила она, не поворачивая головы. — Что? — Энди крутила в пальцах деревянные палочки. — Ты там пишешь, что мы «выросли». А мне иногда кажется, что мы просто научились лучше прятаться. В двадцать четыре года мы ревели в туалетах и швырялись кофе, потому что всё было наружу. Страх, амбиции, злость. А сейчас... — Эмили повернулась и посмотрела на неё со своей привычной, чуть скептической усмешкой. — Сейчас мы просто зарабатываем в десять раз больше и умеем делать покерфейс, когда всё летит к чертям. Вот и вся эволюция. Энди внимательно посмотрела на неё. В этих словах не было драмы, только чистая, трезвая ирония сорокалетней женщины, которая слишком хорошо знает изнанку красивой жизни. — Может и так, — согласилась Энди, чувствуя, как расслабляются плечи. — Но согласись, это тоже навык. По крайней мере, сейчас тебя уже не уволят за то, что ты принесла Миранде не тот платок. — О, сейчас я сама могу уволить кого угодно за не тот платок, — Эмили фыркнула, и в её глазах на секунду блеснул тот самый прежний огонёк с шестого этажа. — Но я этого не делаю. Это слишком энергозатратно. Легче просто вычесть из бонуса. Они начали есть, и разговор снова пошёл сам собой. Они не вспоминали парней, не спрашивали друг друга о личной жизни, не лезли вглубь. Они говорили о Нью-Йорке. Как все имзенилось. Это было поразительно. Энди ловила себя на мысли, что с её парижскими друзьями она часто фильтрует темы, там нужно держать марку, соответствовать статусу интеллектуального журналиста. С бывшими университетскими приятелями из прошлой, «до подиумной» жизни говорить было вообще не о чем — они остались в другом измерении. И только здесь, с Эмили Чарлтон, ей не нужно было объяснять контекст. Они обе вышли из одной и той же школы. Они обе знали код. Когда с ужином было покончено, Эмили молча достала из сумки чёрную карту и положила на счёт. — Эй, давай пополам, — перебила её Энди, потянувшись за своим кошельком. — Это же рабочая встреча по факту. Мне издательство компенсирует. — Сакс, не смеши меня, — Эмили даже не посмотрела на неё, подписывая чек. — Мой представительский бюджет позволяет накормить ужином половину европейской прессы. Считай это бонусом за то, что ты согласилась переписать тот сопливый пятый абзац. Энди улыбнулась и спрятала кошелёк обратно. Они вышли на улицу около десяти. Воздух стал ещё холоднее, Манхэттен гудел уже в своём ночном, расслабленном ритме. До отеля Энди было минут пятнадцать пешком, а к Эмили подъехала машина. Они остановились у края тротуара. Чёрная машина затормозила у обочины почти мгновенно, мигнув фарами. — Ну что, — Эмили повернулась к ней, запахивая плащ. Её лицо стало собранным и деловым. — Текст я согласую завтра утром. Скину тебе на почту финальный вариант с правками. — Хорошо. Я сразу перешлю его в Париж. — И убери тот ужасный подзаголовок в третьей части, Андреа. — Он хороший, Эмили. Он структурирует текст. — Он чудовищный. Словно из дешёвого женского романа, — Эмили открыла дверцу машины и повернулась к ней, занося ногу в салон. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Эмили. Дверца захлопнулась с глухим стуком, и машина мгновенно влилось в поток машин, растворяясь в красных габаритных огнях улицы. Энди вернулась в отель пешком. В номере было тихо, прохладно, а на столе всё так же лежали стопки распечаток. Она скинула плащ, включила ноутбук и автоматически проверила почту. Входящие: электронный билет Нью-Йорк — Париж, 19:40. Энди уставилась на экран, подперев подбородок рукой. Спецвыпуск получался действительно масштабным — гораздо глубже и объёмнее, чем планировал месье Ле Ру изначально. И сейчас, глядя на структуру статьи, Энди вдруг отчётливо поняла, что текст выглядит незавершённым. Ей не хватает фактуры. Одной Эмили и Найджела мало, чтобы показать весь срез тридцатилетней трансформации американского глянца. Найджел ведь обещал в четверг познакомить её с кем-то из старой команды координаторов, у которых теперь своё агентство в Бруклине. А она так им и не позвонила, закопавшись в вычитку. Да и разница во времени с Парижем сейчас была крайне неудобной, месье Ле Ру всё равно ответит на драфт только к концу их европейской недели, так какая разница, где её застанут его правки? Какой смысл лететь в среду и дёргаться в самолёте, если можно спокойно доработать материал прямо здесь, на месте? Это же просто профессиональный подход. Журналистский долг требует довести текст до идеала. Энди открыла вкладку бронирования авиабилетов, ввела номер своего заказа и нажала кнопку «Изменить дату вылета». Ближайший удобный рейс был на следующую субботу. — Перенос на три дня, — вслух произнесла она в пустую комнату, нажимая «Подтвердить». — Как раз хватит времени, чтобы взять ещё пару комментариев. Чисто ради работы. Во вторник утром Энди проснулась со стойким ощущением, что её терапевтический план «остаться ради работы» начинает трещать по швам. Она сидела за столом, тупо уставившись в экран ноутбука, когда на панели задач всплыло окно видеозвонка. На экране высветилось: Дэниэл. Энди внутренне подобралась, чувствуя, как к горлу подкатывает мгновенный, липкий ком вины. За все эти дни они списались от силы раза два, короткими дежурными фразами в стиле «как долетела» и «всё нормально». Она нажала кнопку ответа. На экране появилось лицо Дэниэла. Из-за разницы во времени в Париже был уже вечер; он сидел на их уютной, заваленной книгами кухне, на заднем плане тихо шумела кофемашина. Он выглядел уставшим и домашним. — Привет, Энди, — Дэниэл мягко улыбнулся. — Наконец-то поймал тебя. Ты там вообще спишь? Выглядишь так, словно всю ночь штурмовала архивные фонды. — Привет, Дэни, — Энди постаралась, чтобы её голос прозвучал как можно более живо и естественно. Она потёрла виски. — Да, работы оказалось намного больше, чем планировал месье Ле Ру. Буквально зарываюсь в материал. Как ты? Как проект? — Всё отлично, вчера закрыли смету по новому культурному центру, — он глотнул из чашки и внимательно посмотрел на неё через камеру. — Жду тебя завтра вечером. Приготовить тот ужин с морепродуктами, который ты любишь? Внутри у Энди всё похолодело. Момент истины. Вот сейчас нужно сказать. — Дэни... тут такое дело, — она сглотнула, лихорадочно подбирая «рабочие» аргументы, которые вчера так складно выстроились у неё в голове. — Насчёт завтра. Мне пришлось перенести вылет. Улыбка Дэниэла слегка угасла. Он поставил чашку на стол. — Перенести? Но почему? Я думал, что интервью с Эмили Чарлтон — это финал. — Да, с Эмили мы закончили, — имя соскользнуло с языка слишком быстро, и Энди мысленно выругалась. — Но материал разросся. Найджел настаивает, чтобы я взяла комментарии у старой команды координаторов из Бруклина, иначе картина будет неполной. Месье Ле Ру требует глубокий лонгрид, я не могу привезти ему сырой текст. Это... это действительно важно для моей репутации в издательстве, Дэни. Дэниэл молчал несколько секунд. Энди видела через экран, как он пытается справиться с разочарованием. Он слишком хорошо знал её исполнительность, её вечную привычку упахиваться ради текстов до полусмерти. — На сколько перенесла? — спросил он. — На субботу. Всего на три дня, Дэни. Я прилечу в воскресенье утром. Дэниэл вздохнул, потерев переносицу. — Ладно, Энди. Я понимаю, работа есть работа. Просто... Нью-Йорк всегда высасывает из тебя все силы. Ты возвращаешься оттуда сама не своя. Пообещай, что не будешь задерживаться дольше субботы. — Обещаю, — выдохнула Энди, чувствуя себя последней тварью на земле. — Я скоро буду дома. —Хорошо, Удачи. Экран погас. Энди закрыла лицо руками. Телефон на столе коротко завибрировал, заставив её вздрогнуть. Входящее письмо от: Эмили Чарлтон. Внутри прикреплён файл: «Драфт_с_правками_Dior.docx». И приписка: «Юристы пропустили. Третий подзаголовок я вычеркнула сама. Возражения не принимаются. Хорошего полета в Париж». Энди уставилась на сухие строчки письма. Чувство вины перед Дэниэлом никуда не делось, но где-то рядом с ним, вопреки всякой логике, поднялась упрямая, острая волна сопротивления. Она открыла клавиатуру и быстро набрала ответ: «Правки приняла. Но подзаголовок верну на место, месье Ле Ру любит структуру. И да, я не лечу в среду. Рейс перенесли на субботу, нужно добрать материал. Так что если Люк снова попробует штурмовать твой шоурум, то звони, я помогу составить официальную жалобу». Энди нажала «Отправить» и захлопнула ноутбук, понимая, что обратного пути уже нет.

***

Четверг начался с того, что её терапевтический план окончательно рухнул по вине французской бюрократии. В девять утра, когда Энди только налила себе кофе, месье Ле Ру прислал срочное письмо с тремя восклицательными знаками в теме. Юридический отдел парижского издательства внезапно обнаружил, что в подписанном Эмили релизе на использование архивных съёмок Диор за 2005 год стоит не та форма соглашения. Нужна была международная лицензия типа «B-2», а не стандартная европейская. «Андреа, это катастрофа, — писал Ле Ру. — Без этой подписи мы не сможем запустить номер в печать через неделю. Сделайте что-нибудь. Вы же в Нью-Йорке». Энди сидела на кровати, глядя на экран, и внутри неё боролись два полярных чувства. Первое - чистое журналистское «чёрт, опять косяк редакции». Второе - глухой, предательский укол адреналина где-то под рёбрами. Ещё один повод. Легальный, официальный, железобетонный повод, за который её никто не сможет упрекнуть. Даже она сама. Она дважды перечитала письмо, выпила кофе, заставила себя подождать ровно до десяти утра, чтобы это не выглядело слишком панически, и набрала рабочий номер Эмили. — Офис Эмили Чарлтон, — раздался в трубке вежливый, испуганный голос молодой ассистентки. На заднем плане слышался какой-то страшный грохот, словно там двигали мебель. — Привет. Это Андреа Сакс. Мне нужно срочно поговорить с Эмили по поводу документов для парижского номера. — О, мисс Сакс! — в голосе девушки послышалось искреннее облегчение, как будто ей позвонил спасательный отряд. — Мисс Чарлтон сейчас не в офисе. У нас ЧП на выездной съёмке для кутюрной линии. Логисты перепутали адреса, и две коробки с обувью уехали на другой склад. Эмили уехала туда сама, потому что курьеры отказываются выдавать груз без её личной подписи. — Где это? — Энди уже открывала блокнот. — Складской терминал на Одиннадцатой авеню. Она там уже два часа, и, судя по тому, что она кричала в трубку десять минут назад, там скоро кого-нибудь уволят. — Скинь мне точный адрес, — чётко сказала Энди, поднимаясь с кровати. — И перешли мне на почту ту форму, которую требуют французы. Я распечатаю её на ресепшене и привезти лично. Всё равно мне нужно её подписать. — Спасибо вам огромное, мисс Сакс! Через двадцать минут Энди уже выходила из отеля, сжимая в руках плотную папку с новыми бланками. Погода наладилась, солнце заливало Манхэттен, но Энди этого почти не замечала. Она поймала такси и всю дорогу упорно повторяла про себя: «Это просто работа. Чисто технический момент. Если журнал выйдет без этих съёмок, Ле Ру снимет с меня премиальные. Я делаю это ради текста». Назначенное место встретило её огромными металлическими ангарами, запахом реки, мазута и бесконечным шумом грузовиков. Найти Эмили оказалось несложно — достаточно было идти на звук её голоса. В глубине огромного, холодного терминала, среди деревянных поддонов и гигантских картонных коробок с логотипами модных домов, разыгрывалась сцена из классических времён Подиума. Эмили, в умопомрачительном чёрном брючном костюме от Диор, и на шпильках, которые смотрелись на грязном бетонном полу склада как инопланетный артефакт, стояла перед массивной деревянной стойкой. За стойкой сидел крупный, усатый кладовщик в засаленной кепке и с абсолютным, непробиваемым спокойствием пил кофе из термоса. — Послушайте меня, любезный, — голос Эмили звенел от ярости, британский акцент от этого становился ещё более резким и режущим. — Эти две коробки — коллекция "Dior Haute Couture". Если они не будут на съёмочной площадке в Челси через сорок минут, неустойка, которую выставит наше агентство вашему терминалу, покроет стоимость этого здания вместе с вашим термосом и вашей дурацкой кепкой. Вам понятна моя мысль? — Мэм, я всё понимаю, — лениво ответил усач, даже не глядя на неё. — Но у вас в накладной написано «Склад Б». А это «Склад А». Мне нужен внутренний ордер с печатью центрального офиса. Без него я ничего не отдам. Правила есть правила. — Я сейчас сама стану твоим главным правилом, если ты... — Эмили занесла руку, явно собираясь хлопнуть по стойке, но в этот момент её взгляд упал на подошедшую Энди. Эмили осеклась. Её ноздри всё ещё подрагивали от гнева, а в глазах полыхал чистый, неразбавленный огонь. — Сакс? — она нахмурилась, оглядывая её с ног до головы. — Ты что здесь делаешь? Твой самолёт в Париж не улетел вчера? — Я же писала тебе, что перенесла рейс, — Энди подошла ближе, стараясь сохранять абсолютное, почти профессиональное спокойствие, которое сейчас работало как идеальный контраст к буре Эмили. — Французские юристы запороли твой релиз. Ле Ру в панике. Нужна новая подпись на международную лицензию, иначе съёмку снимут с печати. Твоя ассистентка сказала, что ты здесь. Эмили на секунду зажмурилась, тяжело выдохнула и потёрла переносицу, явно пытаясь не взорваться прямо на месте. — Боже, эти французские идиоты... — прошипела она. — Из-за какого-то паршивого бланка ты тащилась на этот чертов пирс? — Из-за паршивого бланка, без которого моя статья пойдёт под откос, — ровно ответила Энди. Она перевела взгляд на усатого кладовщика, который с интересом наблюдал за новой гостьей, а потом снова посмотрела на Эмили. На секунду в глазах Энди мелькнула искра старого, ещё ассистентского азарта. — Ну и как успехи с коробками? — Этот имбецил требует ордер с печатью, который моя дура-помощница сможет привезти только через час, — процедила Эмили, скрестив руки на груди. Энди хмыкнула. Она повернулась к кладовщику, опёрлась локтями о стойку и выдала свою самую мягкую, располагающую улыбку — ту самую, которой она когда-то выбивала дефицитные билеты на самолёты во время ураганов для Миранды. — Добрый день, — умиротворяюще произнесла Энди. — Скажите, а если мы оформим этот ордер прямо сейчас, в электронном виде, и наш центральный офис подтвердит его по факсу на ваш терминал? Ведь «Склад Б» находится всего в пятидесяти метрах отсюда, верно? Портить отчётность из-за двух коробок обуви, которые всё равно принадлежат одному клиенту, наверное, никому не хочется. Кладовщик посмотрел на Энди, потом на злую, как фурия, Эмили, вздохнул и почесал затылок. — Ну... если факс придёт в течение десяти минут, я могу закрыть глаза на то, что груз заберут отсюда. Записывайте номер факса, леди. Энди тут же достала телефон, быстро набрала ассистентку Эмили, чётким, командным голосом продиктовала инструкции и повесила трубку. В ангаре повисла тишина, нарушаемая только далёким гулом погрузчиков. Эмили стояла чуть позади, её плечи наконец опустились, а ярость уступила место привычному, слегка утомлённому скепсису. Она посмотрела на Энди — внимательно, долгим, нечитаемым взглядом. — Шестая ассистентка возвращается к истокам? — негромко, без прежней злости спросила она. — Думала, ты уже разучилась решать проблемы руками. — Такое не забывается, Эмили, — Энди повернулась к ней, убирая телефон. — Это как ездить на велосипеде. Только велосипед горит, и ты горишь, и всё вокруг в огне. Эмили едва заметно, краем губ, дёрнулась в подобии улыбки. Весь её офисный пафос и злость на курьеров куда-то испарились, оставив то самое странное, ровное ощущение из их сорокалетней прогулки. Они снова стояли вдвоём посреди хаоса, и этот хаос почему-то казался им обеим абсолютно правильным местом. Через семь минут старый, покрытый слоем серой пыли факсимильный аппарат за стойкой кладовщика натужно заскрипел и выдал мятый лист бумаги. Усач дотошно изучил печать, что-то черкнул в своем журнале и лениво мотнул головой в сторону массивных ворот: — Забирайте свои коробки, леди. Пятый сектор, на деревянном поддоне. Эмили даже не удостоила его ответом. Она резко развернулась и быстрыми, решительными шагами направилась к выходу из ангара, где её уже ждал припаркованный чёрный минивэн с водителем. Двое крепких парней-ассистентов, до этого испуганно прятавшихся за машиной, тут же рванули внутрь склада забирать многострадальную обувь. Энди шла следом, прижимая к груди папку с международной лицензией. На улице солнце пекло уже по-настоящему, и после сырого, пахнущего мазутом ангара воздух у реки казался пронзительно свежим. Эмили остановилась у открытой дверцы машины. Она уже полностью вернула себе самообладание: поправила идеальные манжеты рубашки, перекинула сумку через плечо и повернулась к Энди. На её лице снова была та самая непроницаемая, холодная маска топ-менеджера. — Давай сюда свои французские бланки, Сакс, — сухо произнесла она, протягивая руку. — Подпишу прямо на капоте, пока мои идиоты грузят кутюр. Энди молча открыла папку, достала распечатку и протянула её вместе с ручкой. Эмили решительно прижала лист к глянцевому металлу минивэна и размашисто, не читая, поставила свою фирменную, угловатую подпись на двух экземплярах. — Всё? Месье Ле Ру может спать спокойно? — Эмили вернула ручку, даже не глядя Энди в глаза. — Да, спасибо. Это спасёт номер, — Энди аккуратно убрала листы назад в папку. Официальный повод был исчерпан. Документы подписаны, проблема с логистикой решена, коробки загружены. Эмили нужно было ехать на съёмку, а Энди возвращаться в свой отель. Нужно было просто попрощаться, сесть в разные машины и разъехаться. Эмили взялась за ручку дверцы минивэна, собираясь сесть в салон, но на секунду замерла. Её взгляд упал на Одиннадцатую авеню, по которой плотным потоком шли грузовики, а затем она снова посмотрела на Энди. На этот раз её серые глаза были абсолютно спокойными, без защитного офисного глянца. — Ты как отсюда добираться собираешься? — самым обычным, ровным тоном спросила она. — Такси сюда в это время будет ехать полчаса через пробки. — Дойду до метро на Восьмой, тут минут пятнадцать пешком, — Энди пожала плечами, поправляя ремень сумки. — Мне не привыкать. Эмили коротко фыркнула, открыла дверцу шире и кивнула на просторное кожаное сиденье рядом с собой: — Садись, Сакс. Не смеши меня. Тебя с твоей папкой снесёт первым же ветром с Гудзона. Мне всё равно ехать через твой отель, заброшу тебя до туда. Это быстрее, чем ловить кэб на этой помойке. Внутри у Энди на секунду ёкнуло, но она мгновенно загнала это чувство поглубже, включив свой любимый режим рациональности. Это просто логистика. Эмили была права, это место в плане транспорта был глухим местом, а ехать в одной машине до отеля — самый разумный способ сэкономить время. — Спасибо, — спокойно ответила Энди и села в прохладный, пахнущий дорогой кожей салон минивэна. Эмили поднялась следом, плавно захлопнула дверь, отсекая весь шум бруклинских погрузчиков. Машина мягко тронулась с места. Первые десять минут они ехали в абсолютной, плотной тишине. Эмили уткнулась в свой рабочий планшет, быстро просматривая какие-то графики съёмок, а Энди смотрела в окно на проплывающие мимо кирпичные фасады складов и автосервисов. В тишине было легкое напряжение, заметное только Эмили и Энди. Машина застряла на длинном светофоре где-то на подъезде к улице. Эмили с тихим вздохом закрыла чехол планшета, отложила его на соседнее сиденье и устало откинула голову на подголовник. — Твоя ассистентка выглядит так, будто готова уволиться в любую секунду, — тихо, с лёгкой улыбкой заметила Энди, не поворачивая головы от окна. Эмили слегка приоткрыла глаза. — Она хорошая девочка. Просто слишком нежная для этой должности. Ей кажется, что, если коробка с обувью уехала не на тот склад — это конец света. Она ещё не понимает, что настоящий конец света — это когда у тебя на показе отключается подиумный свет, а в первом ряду сидит Анна Винтур. Вот тогда можно паниковать. А это... так, рабочая рутина. — Ну, сегодня ты устроила ей неплохую проверку на прочность, — Энди повернулась и посмотрела на неё. Эмили сидела расслабленно, прикрыв глаза. Без своего вечного рабочего планшета и грозного взгляда она выглядела на удивление... уязвимой. На её лбу залегла тонкая морщинка усталости, которую она явно не успела спрятать за маской руководителя. — Знаешь, Сакс... — тихо, почти неразличимо из-за шума кондиционера произнесла Эмили, глядя в потолок машины. — Иногда я ловлю себя на мысли, что мне не хватает тех времён, когда за весь этот бред отвечала ты. Энди замерла. Сердце сделало один сильный, глухой удар. — Почему? — так же тихо спросила она. — Потому что ты, по крайней мере, не ревела, когда я орала на тебя из-за не того пирога, — Эмили едва заметно улыбнулась, поворачивая к ней голову. Её взгляд был трезвым, спокойным и непривычно мягким. — Ты просто шла и находила этот нужный чертов пирог. С тобой можно было работать. А эти современные девочки... они ломаются от первой же критической реплики. С ними скучно. Это не было признанием в любви. Это не было даже комплиментом в привычном смысле слова. Это была сухая, профессиональная оценка её качеств двадцатилетней давности. Но для Энди эти слова прозвучали опаснее любого флирта. Потому что в этот момент, в полумраке движущегося автомобиля, она вдруг с абсолютной, пугающей чёткостью осознала: ей тоже этого не хватало. Этого безумного, звенящего драйва, этой жесткости, этого понимания с полуслова. Ей не хватало Эмили Чарлтон во всей её невыносимой, прекрасной подлинности. — Я просто слишком сильно боялась Миранды, — постаралась перевести всё в шутку Энди, чувствуя, как голос предательски садится. — Все мы её боялись, — ровно ответила Эмили, отворачиваясь обратно к окну. — Но выжили почему-то только мы с тобой. Машина мягко затормозила у входа в отель Энди. Водитель Dior заглушил мотор. — Приехали, мисс Сакс, — вежливо произнёс он. Энди взяла свою папку, прижала её к себе и повернулась к Эмили. Та уже снова взяла в руки планшет, возвращая на лицо свою привычную, непроницаемую маску. — Спасибо, что подвезла, Эмили. И за подпись спасибо. — Не за что, Андреа. Передай Ле Ру, что, если он ещё раз пришлёт неправильные бланки, я заставлю его самого лететь через океан, — Эмили коротко кивнула, даже не поднимая глаз от экрана. Энди вышла из машины. Дверца захлопнулась, и чёрный минивэн Диор мгновенно растворился в плотном потоке машин. Она поднялась к себе в номер, бросила папку на стол и подошла к окну. Внутри неё больше не было сомнений или оправданий. Она больше не рассказывала себе сказки про «бруклинских координаторов» или «неудобную разницу во времени с Парижем». Она стояла в пустой комнате нью-йоркского отеля и точно знала: она осталась здесь до субботы только ради того, чтобы ещё хотя бы раз услышать этот сухой, язвительный британский акцент. И это понимание было самым страшным из всего, что с ней случалось за последние двадцать лет.

***

Пятничное утро Энди начала с составления жесткого тайминга. Субботний рейс на Париж был неизбежен, чемодан наполовину собран, а в бруклинском блокноте оставалось последнее незакрытое поле. Ей нужен был Джеффри Коул. В структуре юбилейного номера его фигура стояла особняком. Коул не просто снимал для Подиума, он визуализировал саму суть эпохи, превращая капризы Миранды в культовые обложки. Если бы Энди сдала материал без его прямой речи, Ле Ру принял бы текст, но статья потеряла бы свой главный калибр. Проблема была в том, что Коул ненавидел давать интервью. Он трижды игнорировал официальные запросы из Парижа, и Энди уже почти смирилась с этой потерей. Всё изменил короткий звонок Эмили в четверг вечером, сразу после того, как они разъехались от отеля. «Сакс, я дожала Коула, — сухо бросила она в трубку, перекрывая шум какого-то очередного раута. — Пятница, три часа дня, его студия в Трайбеке. Он выделил ровно полчаса из уважения к Dior. Не опоздай. И, ради всего святого, не пиши ему свои бесконечные вежливые письма, он их не читает. Просто пришли драфт статьи через мою ассистентку, я скину ему на ознакомление». Эмили узнала это когда они ужинали в суше баре, Энди тогда не обратила на это внимание, но сейчас, сидя в такси по дороге в студию, она прокручивала этот разговор в голове. Эмили сделала это не для неё — она сделала это для престижа бренда, который представляла. Чистый бизнес. Но то, что Чарлтон лично вызвалась поехать на эту встречу «для контроля ситуации», создавало странный подтекст. Энди планировала этот визит как сугубо технический финал. Зайти, включить диктофон, зафиксировать три-четыре яркие цитаты о съёмках 2005 года, пожать руки и уйти. Она рассчитывала, что присутствие Эмили будет чисто символическим, топ-менеджер Диор просто посидит в сторонке, пока журналист делает свою работу. Она никак не ожидала, что Джеффри Коул решит устроить им обеим профессиональную вивисекцию. В студии Джеффри Коуа был идеальный, почти музейный порядок, огромные черно-белые отпечатки на стенах и панорамные окна с видом на Гудзон. Сам Джеффри — поджарый, ухоженный мужчина за шестьдесят с безупречной сединой — сидел в глубоком кресле, лениво пролистывая распечатанный драфт статьи Энди, который Эмили прислала ему накануне. Копии страниц лежали на низком стеклянном столике. Энди сидела напротив на кожаном диване, держа в руках выключенный диктофон. Эмили стояла чуть поодаль, оперевшись о высокий подоконник. Она не снимала пальто, демонстрируя, что у неё мало времени, но её поза была собранной. Коул перевернул последнюю страницу, аккуратно сложил стопку и положил её на стол. Он не кричал, не устраивал сцен. Он просто посмотрел на Энди, затем на Эмили — долгим, разочарованным взглядом человека, которому скучно. — Это плохой текст, Андреа, — негромко сказал Коул, устало потирая переносицу. — И это плохая идея для юбилея, Эмили. Вы обе ничего не поняли. В лофте стало очень тихо. Энди почувствовала, как внутри мгновенно подобрался весь её многолетний журналистский опыт. — Что именно, по-вашему, мы не поняли, Джеффри? — ровно спросила она, не меняя позы. — В драфте собраны факты, таймлайн показов, воспоминания ключевых дизайнеров. Концепция номера — ретроспектива золотой эпохи Подиума. — Вот именно. У вас получилась надгробная эпитафия, — Коул слегка придвинул к себе листы и постучал по ним указательным пальцем. — Ты пишешь о моде двухтысячных как о сухом историческом процессе. «Трансформация глянца», «смена маркетинговых моделей»... Сакс, ты перевела живое мясо в цифры. А ты, Эмили, это одобрила, потому что здесь красиво упомянут Диор. Но здесь нет главного. Здесь нет того безумного, суицидального драйва, на котором мы все тогда держались. Эмили на подоконнике едва заметно нахмурилась, но промолчала, внимательно слушая. — Вы пытаетесь сделать из Миранды Пристли системного менеджера, который просто эффективно управлял издательством, — Коул иронично усмехнулся. — Но она не была менеджером. Она была тираном, выжимавшим из нас душу ради одного идеального кадра. И мы отдавали эту душу добровольно. А в твоем тексте, Андреа, всё выглядит так, будто группа профессионалов просто хорошо делала свою работу с девяти до шести. Это ложь. Мы там умирали. И вы обе это знаете лучше меня. Уходите. Мне нечего добавить к этому стерильному отчету. Интервью не будет. Коул откинулся на спину, давая понять, что разговор окончен. Энди почувствовала, как к горлу подступает горячая, злая волна. Это была критика не её слога — это был удар по её пониманию того, через что она прошла. Она открыла рот, чтобы ответить, но её опередили. — Знаешь, Джеффри, при всём уважении к твоему статусу живого классика — ты зажрался, — голос Эмили прозвучал со стороны окна абсолютно спокойно, но в нём был такой ледяной металл, что Коул даже поднял брови. Эмили медленно отошла от подоконника и приблизилась к столу. — Легко рассуждать о «суицидальном драйве», когда ты сидел в своей студии с чеком на пятьдесят тысяч долларов за съёмку, — Эмили остановилась рядом с диваном, где сидела Энди. — Это не ты в одиннадцать вечера искал по всему Манхэттену еще не вышедшую книгу о Гарри Поттере для её детей. Это не ты стоял в три часа ночи под дождём, потому что Миранде захотелось увидеть образцы ткани, которые ещё даже не сошли со станков в Лионе. Энди подняла глаза на Эмили. Та стояла, засунув руки в карманы пальто, и смотрела на Коула с чистым, высокомерным презрением женщины, которая лично держала этот фронт. — Текст Андреа не плохой — чётко продолжила Эмили, и у Энди внутри что-то перевернулось от этого «Андреа» вместо привычного «Сакс». — Он структурный. И если ты не видишь за этими фактами того, как мы заживо сгорали на работе, чтобы твои чёртовы фотографии вообще попали на обложку — значит, ты просто забыл, кто обеспечивал тебе этот твой «драйв». Мы были этой системой, Джеффри. Мы, а не твои амбиции. Коул молчал, переводя взгляд с Эмили на Энди. Энди поняла, что паузу нельзя упускать. Старая, автоматическая реакция сработала раньше, чем она успела её обдумать. Она продолжила фразу Эмили так естественно, словно они репетировали этот диалог часами: — И именно поэтому в статье нет пафоса, Джеффри. Текст сухой, потому что для нас то время — это не романтика показов на Ибице. Это пот, кровь и круглосуточный страх облажаться. Мы не пишем эпитафию. Мы фиксируем структуру чуда, которое создавалось руками людей, получавших за это две тысячи долларов в месяц и вечный нервный тик. Если ты хочешь говорить о искусстве — это к критикам. Если хочешь говорить о том, как это было на самом деле — диктофон включен. Энди со щелчком положила диктофон на стеклянный стол, прямо поверх распечатанных страниц. В лофте снова воцарилась тишина. Эмили стояла чуть позади Энди, и та почти физически чувствовала тепло её пальто. Они не переглядывались. Они обе смотрели на фотографа. Джеффри Коул долго смотрел на диктофон. На его губах медленно поползла странная, довольная ухмылка человека, который наконец получил то, что хотел. — Надо же, — негромко произнес он, качая головой. — Двадцать лет прошло, а вы всё ещё кусаетесь. Миранда действительно вывела какую-то особую породу сук. Он потянулся к столу, пододвинул к себе диктофон и посмотрел прямо на Энди: — Ладно, Сакс. Спрашивай про две тысячи пятый. Но пиши под мою диктовку. Никакого академизма, иначе я вышвырну тебя вместе с твоим Ле Ру. Эмили, налей нам кофе, ты же помнишь, где здесь кухня. — Обойдешься, — ровно ответила Эмили, но из её позы ушло напряжение. Она плавно села на подлокотник дивана, прямо рядом с Энди. — Я больше не ношу кофе. Даже тебе. Начинайте, у меня сорок минут. Энди нажала кнопку записи. Её пальцы слегка дрожали, но вовсе не из-за Коула. Она сидела так близко к Эмили, что чувствовала её дыхание, и это внезапное, монолитное «мы», которое они только что выставили как щит против чужого мнения, пугало её сейчас гораздо сильнее, чем вся критика их статьи. Они вместе защитили своё прошлое. Коул заговорил — и следующие минуты пролетели как один затяжной, плотный выстрел. Он больше не вспоминал про «стерильность» текста, но его манера давать интервью напоминала работу хирурга: он резал без наркоза, вытаскивая наружу такие детали, от которых у Энди едва успевали летать пальцы по блокноту. — Миранда не искала компромиссов, Андреа, — Коул жестикулировал узкой, сухой кистью, на которой тускло поблескивал массивный серебряный перстень. — Помните сентябрь две тысячи пятого? Съёмка на крыше Рокфеллер-центра. Нам нужен был чистый, звенящий закат. Небо заволокло тучами через десять минут после начала. Любой другой редактор перенёс бы сессию. Миранда посмотрела на меня через стекло своего лимузина и сказала: «Джеффри, солнце должно быть здесь через пять минут. Или завтра на этой крыше будет стоять Патрик Демаршелье». И знаете что? Мы врубили такие прожекторы, что пережгли половину проводки в здании, но сделали этот чёртов кадр. Мы имитировали солнце. Вот о чём ты должна писать. О готовности сжечь Манхэттен ради правильного оттенка жёлтого на воротнике. Энди едва успевала кивать, фиксируя формулировки. Изредка она бросала короткие вопросы, уводя его от чистого пафоса к фактам — датам, именам, названиям коллекций. Механизм работал идеально. Эмили сидела на подлокотнике дивана, не проронив больше ни слова. Она полностью ушла в режим наблюдения, но Энди кожей чувствовала её присутствие. Каждый раз, когда Коул слишком сильно углублялся в личные обиды на издательство, Эмили едва заметно, мимолётным движением бровей или коротким, сухим кашлем давала Энди знак — «тормози его, это лишнее». И Энди тут же перехватывала инициативу. Это было поразительное, почти пугающее единомыслие. Две женщины, которые двадцать лет не работали вместе, координировали сложнейшее интервью с капризным гением с помощью одних лишь взглядов. В без четверти четыре Коул резко замолчал на полуслове, посмотрел на свои наручные часы и встал. — Всё. Моё время вышло, леди. Через час у меня кастинг моделей для Милана, а я ещё не обедал. Сакс, отправь мне финальную верстку этих страниц перед печатью. Если там останется хоть одна фраза про трансформацию, я лично наберу Ле Ру. — Договорились, Джеффри. Спасибо, — Энди выключила диктофон и поднялась. Коул коротко кивнул им обеим, подошел к Эмили и на секунду задержал её руку в своей, прощаясь: — Эмили, дорогая, Диор в надёжных руках. Но не задерживайся в этой конторе слишком долго. От этого взгляда с прищуром потом невозможно избавиться, уж поверь моему опыту. Через три минуты тяжелая дверь лофта закрылась за ними, и они оказались в гулкой, прохладной тишине лестничной клетки. Энди аккуратно убрала диктофон в сумку. Внутри неё горело то самое, чистое журналистское торжество — материал был собран, финал статьи обещал стать огненным. Она повернулась к Эмили, собираясь сказать что-то простое и благодарное, но слова застряли в горле. Эмили стояла у перил, и её лицо, ещё три минуты назад бывшее образцом корпоративной уверенности, вдруг показалось бледным. Она медленно расстегнула верхнюю пуговицу пальто и глубоко, прерывисто выдохнула, словно ей не хватало воздуха. — Ты как? — тихо спросила Энди, делая шаг к ней. — Нормально, — Эмили резко тряхнула головой, пытаясь вернуть привычную маску, но голос прозвучал глухо. — Просто... этот старый дурак умеет вскрывать то, что должно лежать на глубине. «Мы там умирали»... Чёрт бы его побрал с его метафорами. Она посмотрела на свои руки — идеальный маникюр, дорогие часы — а потом подняла глаза на Энди. В этих серых глазах сейчас не было ни высокомерия, ни делового расчёта. Там было странное, обнажённое удивление. — Знаешь, что самое паршивое, Сакс? — Эмили горько, едва заметно усмехнулась. — Он прав. Мы действительно отдавали это добровольно. И когда я сегодня слушала его... я поймала себя на мысли, что ни один самый успешный показ Dior в Париже близко не стоял по уровню этого чистого, больного адреналина, который у нас был в Подиуме. Когда мы вдвоём выворачивали этот город наизнанку. Она замолчала, словно испугавшись собственной откровенности. Они спустились на первый этаж в таком же плотном, звенящем молчании. Тяжёлая дубовая дверь подъезда выпустила их на улицу, и шум пятничной Трайбеки мгновенно обрушился на них волной: гудки машин, далёкий сирен лаг, смех людей у ближайшего бара. В Нью-Йорке начинался вечер, город готовился к выходным, но они обе словно застряли в каком-то своём, изолированном временном кармане. Эмили резко остановилась у самого края тротуара, высматривая свой минивэн. Её профиль на фоне кирпичной стены лофта казался высеченным из камня. Она снова застегнула пальто до самой верхней пуговицы, упрямо пряча ту минутную слабость, которая прорвалась на лестнице. Маски возвращались на свои места — стремительно и беспощадно. Они стояли рядом, и Энди отчётливо понимала, о чём они обе молчат. Это висело в воздухе между ними все эти пять дней, с самой первой минуты их встречи в офисе Диор. Они могли обсуждать бруклинского Люка, капризы Коула, сумасшедшие бюджеты и французские профсоюзы. Они могли спорить о структуре текста до хрипоты. Но они ни разу, ни единым словом, ни намёком, не коснулись того, что произошло двадцать лет назад. Это была глухая, зацементированная зона, к которой было смертельно опасно прикасаться. Чёрный минивэн Диор мягко затормозил у обочины, мигнув габаритами. Водитель не выходил, он знал, что мисс Чарлтон не любит лишнего церемониала. Эмили повернулась к Энди. Её лицо снова было безупречным, деловым и холодным. — На этом всё, Андреа, — сухо произнесла она, поправляя ремень сумки. — Коул всё подтвердил, юридический отдел чист. Твой материал закрыт. Финальную вёрстку пришли в понедельник, я посмотрю её уже из офиса. Хорошего полёта завтра. Она сделала шаг к машине и уже взялась за ручку двери. Это был финал. Завтра в 19:40 самолёт оторвётся от полосы Кеннеди, и этот Нью-Йорк, Коул, архивные съёмки и сама Эмили снова станут просто воспоминанием, аккуратно запертым в парижской квартире. Внутри у Энди что-то глухо оборвалось. Она чувствовала себя панически, как будто время начало утекать сквозь пальцы. — Эм, подожди, — сорвалось с её губ прежде, чем она успела включить свою хвалёную взрослую логику. Слово повисло в воздухе между ними, короткое, мягкое, обрубленное «Эм». Так её никто не называл уже двадцать лет. В мире высокой моды она была «мисс Чарлтон» или, в конце концов, просто «Эмили». Это короткое имя существовало только в те безумные, голодные ночи в Нью-Йорке. И даже в тот злосчастный день. Эмили вообще ничего не сказала. Ни язвительного комментария, ни глумливой шутки. Она просто постояла так секунды три, глядя прямо перед собой на глянцевое стекло минивэна, словно этот забытый звук на мгновение заблокировал ей все заготовленные ответы. Но когда она наконец повернулась к Энди, её лицо уже было безупречным образцом корпоративного превосходства. Энди сглотнула, но упрямо сделала шаг вперёд. — Раз уж это мой последний вечер в Нью-Йорке перед вылетом в Париж... Может, поужинаем где нибудь? Эмили издала короткий, сухой смешок, в котором не было ни грамма тепла. Она открыла дверцу машины и посмотрела на Энди как на стажёра, который попросил прибавку к зарплате в первый же день работы. — Поужинать? С тобой? — Эмили покачала головой, и её британский акцент прозвучал подчёркнуто резко. — Сакс, спустись на землю. У меня в шесть вечера отчёт перед европейским офисом, в восемь — ужин с ключевыми байерами, а в десять я собираюсь наконец-то выспаться в своей нормальной постели. У меня нет времени на ностальгические посиделки с парижскими журналистами. Твой рейс завтра — вот и займись делом, собери чемодан. Как профессионал профессионалу: наш рабочий трек завершён. Вёрстку жду в понедельник. Дверца захлопнулась с плотным, дорогим стуком. Минивэн Диор плавно рванул с места и через секунду растворился в потоке машин на Пятой авеню, оставив Энди стоять на тротуаре. «Ну и дура же ты, Сакс», — зло подумала Энди, разворачиваясь к метро. В девять вечера Энди сидела в номере. Чемодан действительно был собран и стоял у двери, на ноутбуке висел открытый текст статьи, но работа не шла. Злость на Эмили и на саму себя мешала сосредоточиться.